monster (under my bed)

Веритасу восемь лет, и он убежден, что под его кроватью живёт монстр. Веритас смышлёный малый, пожалуй, даже слишком; он знает число Пи с точностью до сотого знака, он владеет тремя языками и ещё на двух неплохо читает, он умеет решать сложные математические задачи и проводить логические цепочки там, где не каждый взрослый увидит связь. Веритас Рацио обладает фотографической памятью, а ещё не верит в гипотезы без доказательств и боится зеркал и темноты. И несмотря на то, что его маленькая умная голова уверяет его в несостоятельности выдвинутого предположения, в глубине души он всё равно уверен. Уверен, что в его комнате с высоким потолком и гладким паркетом, светлыми стенами и тёмно-синими занавесками, мягкой кроватью с пуховыми подушками и стеклянным рабочим столом с множеством полок живёт кто-то ещё. И он на удивление не помнит, когда впервые заметил что-то странное.

***

Родители, конечно же, ничего не знают. Ни о нём, ни о, тем более, монстре, чьё существование не доказано (пока что). Они редко интересуются им. Он слишком мал, чтобы тестировать виртуальную вселенную, которой одержима его мать, и слишком милосерден (для того, чьи родители прагматичны и достаточно отстраненны), чтобы участвовать в безнравственных и абсолютно неэтичных, по его мнению, экспериментах своего отца. Но даже так в какой-то момент они что-то поймут, увидят, если не почувствуют, дойдут до умозаключения, близкого к верному, путём сложных мыслительных процессов. Наблюдение, гипотеза и эксперимент — это их работа в конце концов. Не зря же они оба состоят в Обществе Гениев и не зря являются одними из самых востребованных учёных на несколько звёздных систем. Веритас собирается встретиться с монстром раньше, чем они узнают о нём. Веритас хорошо умеет скрывать эмоции при родителях и так же хорошо недоговаривать. Так что у него даже есть план. Был. Пока постепенно он не убедился и без него.

***

Обычно это происходит в промежуток с двенадцати до трёх ночи. Как банально, думает про себя Веритас, как будто из типичных ужастиков, которые активно штампуют на соседней планете. Однако именно в этот промежуток времени Веритас, спящий чутко (родители часто спорят ночами на кухне и думают (или им всё равно), что он не слышит), просыпается от ощущения лёгкого потряхивания матраца и ритмичного стука дерева о стену, который плавно перетекает в шуршание прямо под кроватью, словно кто-то перекладывает вещи из одного пакета в другой. Затем звуки усиливаются, он слышит скрип половиц (но у него идеально ровный пол без единой трещины) и чувствует ветер на коже, похожий на самое невесомое и щемяще-нежное прикосновение к щекам или кудряшкам. Иногда, в некоторые особенно тёмные и страшные ночи, кто-то скулит и плачет. Почти бесшумно, но Веритас не спит. Он жмурится и хочет протянуть руку, но боится ничего там не обнаружить. Он жмурится и понимает, что должен проверить свои догадки, обязательно, но не в этот раз. Этот кто-то плачет так горько и затихает лишь ближе к рассвету, а потом исчезает, пускай Веритас и ни разу не видел его глазами. Бывает и другое, то, что и натолкнуло Веритаса на мысль о подкроватном монстре (как грубо, Веритас): Веритас ощущает давление на матраце рядом с ним и получеловеческое прикосновение еле-тёплой маленькой, ужасно шершавой ладошки с коготками, которая гладит его по щекам, волосам и плечу, скрытому под огромным тяжёлым одеялом. Просто настойчивее, чем ветер. И просто так, как будто хочет что-то невербально передать. Это происходит в те моменты, когда голоса, отдалённо долетающие с кухни, становятся громче, а сердце начинает биться в горле. И тогда его должны пугать любые прикосновения, но они напротив утешают. Они заполяют большую пустую комнату чем-то едва осязаемым, как и тихое пение его подкроватного монстрика. Тихое пение, мелодия, напоминающая колыбельную, как будто они на вымирающей планете, погребенной песками и бурями, в маленьком безопасносном укрытии. И всё-таки Веритас боится. Боится проверить свои догадки и убедиться в том, что никакого монстра не существует, а это лишь плод его воображения. Он не должен бояться, он будущий учёный, он должен верить фактам. Но тёмной ночью разум уступает место чувствам и тогда остаётся лишь лежать с закрытыми глазами и ждать того, чего нельзя получить ни от кого другого.

***

Родители Веритаса, Герта и Анаксагор, никогда не будят его в школу, в которую он вынужден ходить, и никогда не проводят его до туда (разве что в самый первый раз). И именно этим утром он рад их занятости и безразличию в этом вопросе особенно сильно. Он ненавидит показывать кому-то, особенно (тем более) родителям, свою слабость. Этой ночью он плакал в подушку, пока когтистые пальцы аккуратно заправляли его пряди за уши и пока его впервые за очень долгое время обнимал кто-то, кто даже не человек. Теперь Веритас точно знает, что его монстр такого же телосложения, что и он, даже немного более маленький и угловатый. Этой ночью, утыкаясь в грудь этому кому-то, Веритас впервые приоткрыл один глаз, преодолевая страх темноты, чтобы увидеть лишь бледный кусочек кожи с чернильными цифрами в свете ночника. И ровно в полночь этой ночью Веритасу исполняется девять.

***

В школе скучнее некуда. У Веритаса странные отношения и со школой, и с одноклассниками. Ему интересны лишь математика и языки, и иногда биология, поэтому он активно ими занимается, настолько активно, что преподаватели не дотягивают до его уровня. Зато остальные предметы он игнорирует. Он понимает их, но ему просто лень. Он не хочет хороших оценок по этим предметам. Он не хочет напрягаться там, где ему не слишком интересно. Что касается сверстников, они его раздражают. Они скучные, у них слишком разные взгляды на мир. Веритас правда пытался с ними подружиться раньше (в своей неотразимой манере, рассказывая о новой статье своего любимого гения), но закончилось всё тем, что они не трогают его, а он их. Веритас чувствует себя старше них. Веритас знает, что умнее их, но дело не только в этом. Не совсем. Спустя пару месяцев после попыток подружиться, пару мальчишек попытались его унизить (новая манера общения, видимо) — не прокатило. Веритас в тактике надменного игнорирования весьма преуспел. Так что те сначала злились (а кто бы нет, если одноклассник так безмятежно продолжает читать, когда его оскорбляют), а потом им наскучило. В общем-то у Веритаса со школой не задалось. А ещё он устал. И не знал почему. Он плакал почти всю ночь своего девятилетия, пока его утешал монстр, которого с каждым днём было всё сложнее к таковым причислять. Ведь если подумать этот так называемый монстр обычно не мешает, не пугает, и наоборот позволяет почувствовать тепло и безопасность, позволяеет почувствовать, что в этом огромном мире, даже у упрямого и никем непонятого Веритаса, есть кто-то, кому не всё равно (даже если и всё равно, он показывает Веритасу только хорошее). Может ли он правда быть монстром? Может быть, Веритас настолько сходит с ума в своём детском одиночестве, что видит и чувствует кого-то, кого нет? В этот день в школе ничего интересного (как и всегда) так и не происходит.

***

Дома на удивление слышен звон посуды. Кто-то готовит. Кто-то, кто не прислуга. Обычно готовкой и уборкой занимается помощница отца Гиацинтия. Веритасу она не нравится; слишком яркая и громкая, даже когда молчит. А ещё слишком тёплая и заботливая, даже когда ничего не делает. Просто, наверное, Веритасу непривычно то, что в этом доме можно быть такой. Непривычен этот взгляд полный сочувствия, безграничной любви и жалости. Это ощущается как горечь пепла на языке, неправильно, тяжело, инородно. Сегодня готовит не Гиацинтия, потому что та обычно напевает себе под нос попсовые песни или смотрит свой глупый ситком, повторяя фразы персонажей с неидеальной точностью. На кухне одновременно слишком тихо и слишком громко. Это Анаксагор. Веритас не хочет идти на кухню, он хочет в спальню читать книгу про древнесумерский язык и его особенности, но его организм думает иначе. Нужно поесть. Так что он снимает ботинки, расправляет плечи и идёт по длинному коридору со старомодными подсвечниками на изящных столах. На кухне действительно Анаксагор, а ещё Герта, которая что-то активно высчитывает на салфетке. И они молчат. Видимо, мнения не сошлись, потому что в противном случае они бы оба либо а) активно обсуждали очередную научную или псевдонаучную концепцию, либо б) делали то же самое, но с привязкой своих отношений. Молчание не сказать, что редкость в их доме. Просто редкость, когда оба родителя дома. Веритас знает, что несмотря на все их конфликты они по-своему любят друг друга, просто не любят его. Веритас сдержанно кивает и садится на другой край стола от Герты. Веритас знает, что хотя они его не любят, они его кормят, обеспечивают и даже позволяют учиться, потому что его интеллект это не он, его ум они любят, поэтому и готовы его подпитывать. — Рацио, — обращается к нему Герта. — Реши, — протягивает ему салфетку с ручкой и поясняет. — Я придумала новое уравнение для внедрения его в систему виртуальной вселенной, и мне нужны твои расчеты, иногда ты видишь больше других ученых. А вот это уже приятно. Веритаса редко хвалят, но такие моменты на вес золота. Интересно, может быть они ещё и вспомнят о том, что у него сегодня день рождения? Или это и есть подарок? Веритас бросает поверхностные взгляд на цифры, написанные аккуратным почерком и пишет несколько собственных вычислений. Анаксагор тем временем раскладывает еду по тарелкам и наливает Герте бокал вина. Они едят в гробовом молчании. Веритасу некомфортно. Веритас ест быстрее обычного. Веритас ненавидит есть быстро, но ему хочется поскорее уйти. Уйти до того момента пока они не вспомнили… И в этот момент Анакса начинает говорит. — Рацио, — он смотрит на него, но взгляд единственного глаза проходит сквозь. — С днём рождения. — Спасибо, отец. — Присоединяюсь к поздравлению, — Герта делает маленький глоток вина и кивает Анаксе. — Я знаю, ты был уверен, что мы забыли об этом, но твой подарок ждёт тебя на стуле перед твоей комнатой. И не делай такое лицо. Рацио хмыкает в отцовской манере и слегка сдерживает улыбку. Это абсолютно нормально для других — получать обычные поздравления от родителей — и так странно для него, но несмотря на внутреннее сопротивление и противоречие, он на редкость счастлив, поэтому он упивается моментом, говорит короткое «спасибо» и, доев, уходит к себе.

***

Дело было не в самом подарке, а в его наличии. В небольшой коробке оказывается новое устройство для поиска информации в закрытых библиотеках. Веритас такого раньше не видел, так что вероятнее всего это какая-то новая незапатентованная разработка родителей, матери, в частности. Отец больше по алхимии и всему, что связано с живыми организмами. Подарок очень полезный, учитывая любовь Веритаса к чтению научной литературы. Веритас сосредоточнно-предвкушенно разбирается с новой технологией, он настраивает нужные параметры и вертит изобретение в руках. Он начинает читать первую заинтересовавшую его статью, которая, словно голограмма высвечивается на стене. Он так увлечён, что не сразу замечает небольшую коробочку, криво обвязанную ленточкой, стоящей на его рабочем столе, на самом видном месте. Странно. Когда Веритас отводит взгляд от букв на стене, он видит её. Миллионы вычислительных процессов и сотни шестеренок тут же включаются в его голове. Он подскакивает с кровати и хватает коробку двумя руками, чтобы внимательно рассмотреть. Он осторожно открывает её и заглядывает внутрь. В лучах закатного солнца подарок переливается золотыми волнами и блестит так ярко, что слепит глаза — в коробочке лежат две изящные заколки в виде веточек с листьями. Такие Веритас видел в книжках про древнюю, давно павшую цивилизацию. Такие украшения носили раньше лишь боги и короли страны грёз, потоплённой в песках. И пусть даже это ненастоящие заколки, у Веритаса есть основания полагать, кто подарил ему такую ценную вещь.

***

Этой ночью Веритас как обычно засыпает рано, несмотря на то что всё время до этого был взбудоражен. Слишком много эмоций для нескольких часов его дня рождения, учитывая, что прошлый прошёл просто ужасно — родители уехали в какую-то экспедицию и так и не вспомнили. Он помнит, что тот день проплакал в подушку, потому что, ему как минимум было обидно, что его не поздравили самые близкие люди (которые сколько бы ни отстранялись, всё равно не оставляли его навсегда), а как максимум отвратительно плохо, потому что не поздравил никто, кроме Гиацины, которой поручили приглядывать за ним. Но Веритас знал, он всегда знает, что такое случается. Зато в этом году поздравили и родители, и ещё кто-то, и он собирается подтвердить личность дарителя. Когда несколько спутников и миллионы звёзд уже ярко сияют в небе, тонкими лучами пробиваясь сквозь занавески, Веритас слышит пение. Он дремлет и одновременно нет. Он балансирует на грани сознания, когда мелодия чьего-то нежного голоса закрадывается в голову перезвоном колокольчиков. Ему так спокойно и хорошо. Можно продолжать спать. Нет. Да. Нет. На этот раз нужно проснуться. Обязательно. Нужно поблагодарить. Он резко открывает глаза именно в тот момент, когда до его скулы дотрагиваются шершавые пальцы, а пение стихает. Он ослеплён. Он наконец-то встречается взглядом с тем, кто каждую ночь находится рядом, и замирает. Веритас замирает с открытым ртом. Веритас видит самые красивые глаза, которые когда-либо встречал. Никогда раньше он не видел такой радужки, переливающейся розовыми и голубыми огнями, святящимися яркими контурами в темноте. Глаза монстра другого ребёнка смотрят на него ошеломленно, словно не ожидали того, что Веритас когда-нибудь осмелится. Секунда промедления. Секунда блеска в таких незнакомых, но таких завораживающих глазах. Испуг. Недоверие. Надежда. Страх. Он взмахивает рукой и растворяется песчинками, блестящим вихрем закружившимся прямо под кровать. — Нет! Подожди! Не уходи! — кричит шепотом Веритас. Ему страшно. Страшно, что этот кто-то ушел так, а он даже ничего не успел сказать. А сказать хотелось много. Веритас подскакивает с кровати в попытках поймать песок, что исчез мгновение назад. Веритас в спешке спотыкается об одеяло, запутавшееся в ногах, и падает на холодный пол. Звёзды. Спутники. Мерцание ночника-уточки. И пустота. Абсолютная пустота в комнате. Его тело дрожит, немного звенит в ушах, в глазах стоят горькие слезы обиды. Он упал не так сильно, просто эмоциональное потрясение от того, что нашёл и тут же потерял, слишком неприятно бьёт по голове, что невозможно терпеть. Ну почему всегда так? Почему люди от него или сбегают или держатся на расстоянии? Веритасу хочется кричать. Хочется бить руками и ногами, кататься по полу в разочаровании, пока силы не покинут его и он не уснет на долгие-долгие месяцы. Веритас всего лишь ребёнок, и несмотря ни на что он просто хотел сказать спасибо. За подарок и ещё за что-то, он не знал как выразить это чувство, но он бы сказал. Он бы улыбнулся и крепко обнял, впервые проявляя инициативу, впервые в попытке позаботиться в ответ. Веритас просто ребенок, даже если синаптических связей в его мозге намного больше, чем у других детей. Он не плачет — он задыхается в немой истерике. Он лежит, повернув голову к окну, и часто дышит, не зная о том, что из самого тёмного угла комнаты, под кроватью, кто-то продолжает оставаться рядом, с сожалением и виной наблюдаяя за ним. Веритас засыпает прямо на полу, укутанный в одеяло, слыша сквозь полудрему знакомую колыбельную, только звучит она всё тише и тише. И он растворяется в ней.

***

Первый раз, когда Веритасу удается обнять подкроватного монстра в ответ, а ещё узнать о нём кое-что важное, случается ровно через две недели. Все эти две недели монстрик не появлялся сам, но зато пел. И песни его стали разными, состоящими из целых куплетов и припевов. Веритасу ещё ни разу не доводилось каждый день слышать от него новые колыбельные. Обычно его загадочный подкроватный сосед мычал лишь одну песню, в которой слова были невнятными, похожими на пропетые одинаково слоги, как будто текста не было, зато была эмоция и голос. Но именно внезапное изменение репертуара помогло обнаружить Веритасу одну интересную и очень информативную деталь. Язык. Язык, на котором пелись новые песни был чем-то похож на смесь древнесумерского и мёртвого сигонийского. Веритас как раз был очень заинтересован культурой планет, на которых использовали эти языки раньше. А ещё Веритас знал современный сумерский и немного катиканский, который произошёл от сигонийского. И возможно, возможно, есть совсем небольшая вероятность, что если он заговорит на каком-то из этих языков его поймут. Это его шанс. Так что Веритас решается. Он пребывает в состоянии восторженного предвкушения, как будто он учёный, посвятивший годы исследованию, и вот-вот узнающий, верна ли была его гипотеза или нужно работать ещё усерднее дальше. Так происходит их первая вербальная коммуникация, инициированная Веритасом. В десять вечера Веритас выключает свет и включает ночник уточку. Он лежит под одеялом и нервно вертится. А что если не получится? А что если монстрик снова растворится в темноте? А что если… Примерно через пятнадцать минут он успокаивает свои мысли, складывает их в метафорические ящечки и шкафчики и сквозь навалившую дрёму слышит привычное шуршание и робкое прикосновение. Веритасу даже не верится, что это происходит. Он так скучал. Две недели он слышал лишь песни. Веритас открывает глаза, спать больше не хочется, мысли не мечутся, он спокоен и уверен. Это его шанс. И даже если не получится, он продолжит стараться, он придумает способ наладить коммуникацию с тем, кто стал ему так дорог. Так что ничего страшного, если не выйдет сразу — когда ему хочется, он бывает слишком упрям. — Я не знаю, понимаешь ли ты меня, но меня зовут Веритас, и я хочу с тобой дружить. Я тебя напугал в тот раз, когда открыл глаза? Как тебя зовут? — выдает Веритас на одном дыхании на сумерском, не отрывая взгляд от светящихся глаз. И он видит удивление и понимание. Ого, первый выстрел и прямо в цель. Мальчик прикрывает рот рукой, наклоняется чуть вперед и мгновение спустя впервые отвечает, отвечает на ломаном сумерском с сигонийским акцентом. Кажется, он не планирует сбегать. — Меня зовут Какавача, — наконец-то голос, поющий самые нежные колыбельные, говорит. — Я боялся, что когда ты меня увидишь, ты выгонишь, потому что я не похож на тебя, — он запинается, — я слишком другой, таких как я боятся. — Какавача сжимается и отводит взгляд, будто почувствовав себя некомфортно от собственных слов. Он даже немного отстраняется, как будто Веритас и правда сейчас пошлет его куда подальше. — Поэтому ты тогда сбежал? — Поэтому я сбежал. — Никогда. Не делай так больше, — говорит Веритас. «Я тебя не оттолкну. Ты стал для меня таким же важным как мой ночник-уточка на столе, то есть невероятно важным, хотя мы впервые говорим», — думает он. Вслух Веритас говорит другое. — Ты не хотел, чтобы я видел тебя тогда, а сейчас? — спрашивает Веритас, и ему немного неловко, он как-то автоматически тянется рукой к смущенному Какаваче. Тот замирает, а потом позволяет прикоснуться к плечу. — Я… скучал. Ты не оттолкнул меня сейчас и тогда тоже. Я просто испугался. Прости. Я хочу с тобой дружить, — говорит Какавача и смотрит. Долго-долго своими самыми потрясающими глазами, в которых как будто скапливаются слёзы, но он держится. Веритас не отвечает, Веритас чувствует, внутри что-то расцветает, что-то теплое и красивое. Веритас не отвечает, он просто распахивает руки для объятий, потому что он давно хотел. И Какавача, сомневаясь лишь секунду, падает в них, крепко-крепко прижимаясь в ответ. Веритас чувствует шершавые когтистые пальцы, а ещё влагу на шее и тихие-тихие всхлипы. Веритас осторожно гладит худую спину, чувствуя проступающие сквозь ткань мягкой майки грубые шрамы. — Я рядом. Ты не один. К нему прижимаются ещё сильнее. Как будто они вдвоём сейчас единственное, что существует. Даже ночь растворяется в их объятьях. И спустя время Веритас слышит хриплое, тихое и такое уставшее, но вселяющее надежду. — Ты тоже. Не один. Засыпает Веритас, всё ещё чувствуя прикосновения и слыша лёгкую мелодию, напеваемую Какавачей.

***

— Я кстати, так и не поблагодарил тебя. Спасибо. Веритас сидит за рабочим столом и что-то активно печатает на клавиатуре. Какавача же полулежит на мягком пуфике, держа в руках кубик-рубик, который нашёл у Веритаса на полке. — За что? — кажется, кубик-рубик не совсем его тема. Выходит из рук вон плохо. Веритас собирает за пару минут, Какавача же крутит кубик в руках уже час. Ему интересно в любом случае. Ему интересно всё, что раньше было ему недоступно, а это буквально что угодно, тем более в комнате сына двух гениев. — За подарок. Мне очень нравятся эти украшения и новые заколки. Какавача смущенно улыбается и хмыкает. — Я заметил, ты их буквально не снимаешь. И это уже третий год, когда я дарю тебе такие заколки. В комнате темно и тихо. Только стук ногтей о клавиши, свет от экрана и скрип блоков в кубике. — Когда у тебя день рождение? — Хоть завтра. — А если серьёзно? Ты ни разу мне не дал ответ за эти три года, — Веритас разворачивается к нему и пристально смотрит. Ему важно, очень важно это знать. — И это даже не вопрос, кто ты и как функционируешь, учитывая, что ты живешь в самом тёмном углу под моей кроватью уже много лет и крайне редко выходишь за пределы комнаты, но я не спрашиваю этого. Какавача мнётся какое-то время и нехарактерно опускает голову, сжимаясь. Он даже прекращает играть с кубиком. В последнее время Какавача вообще редко зажимается или смущается, он наоборот слишком открыт и весел, а тут… Из оцепенения его выводит, тихий оклик Веритаса. — Если честно, я, эм, просто не знаю, не знаю, когда у меня день рождение и тем более, как работает вся эта возня с тенями и моей способностью там жить, — отвечает Какавача. Он ненадолго замолкает, робко улыбается, словно извиняясь за что-то, а затем продолжает чуть громче: — А вообще, к слову, на моей планете иначе шло время, чем здесь. Но я знаю, что по вашему мне четырнадцать, так что теперь ты знаешь, что я старше, ха! Атмосфера меняется. Какавача часто так делает. Часто за доли секунды переводит разговор из серьёзного русла в такое. Лёгкое, весёлое и беззаботное. Какавача расправляет плечи и вновь расслабленно крутит кубик, ярко улыбается. Веритас упрямился раньше такой смене настроения, а сейчас подхватывает. Он стал легче на подъем. Если Какавача не хочет обсуждать, Веритас не будет настаивать. — Врёшь! Веритас кидает в него плюшевого гуся. И бедный гусь, всю жизнь просидевший на полочке, впечатывается в лицо Какавачи, вырывая из того писк возмущения: — Эй! Я твой друг вообще-то и вообще-то пою тебе классные песни почти каждый день, а ты что? Кидаешь в меня игрушку! Так не пойдёт. Какавача подскакивает с пуфика, в розовых радужках сияет озорство, он плавно подходит к Веритасу, словно хищник, и— Начинает его щекотать своими коготками, поднимая его с кресла на кровать, но тому много и не надо, чтобы затрястись от щекотки, и он начинает отбиваться. — Ты! — А что я? — невинно хлопает ресницами Какавача, ни на секунду не прекращая, — ты сам начал, — и окончательно заваливает Веритаса на спину. — Дурацкий! — Веритас не сдерживает смешки, пока Каквача сидит на его бедрах и щекочет до слёз. — И ничего не дурацкий. Тебе уже спать пора, малой. — Эй! Никакой я не малой, всё, хватит. — Ну ладно, ладно, — Какавача поднимает руки, — хватит так хватит, а тебе правда пора спать. Я включу ночник. — Это ведь был твой коварный план, чтобы не дать дописать мне статью и уложить меня спать. — Может быть. Белый свет монитора гаснет и на смену ему приходит тёплый свет уточки. Какавача ложится рядом с Веритасом, ласково рассчесывает его пряди своими пальцами. Веритас очень устал, но доволен до жути. Ему нравится, как они проводят время с Какавачей. Нравится, что тот всегда рядом. Нравится разговаривать с ним, он на удивление интересный собеседник для ребёнка, чьи будни проходят в пыльном углу комнаты, в которой он оказался после того, как что-то ужасное произошло с его планетой (Какавача панически избегает разговоров о жизни до комнаты Веритаса). А ещё с того момента, как он полностью перестал прятаться, он начал гнать Веритаса спать. И Веритас не признается (пока что), но он любит это. Любит укладываться спать, когда Какавача рядом (а он рядом всегда). Ему совсем странно даже в мыслях допускать слово, которое никогда ранее к нему не относилось. Любовь это странно, даже если это платоническая любовь. Такая любовь это странно, потому что в их семье абсолютно не работает на нем, но это не значит, что Веритас не понимает, что за чувство он испытывает вкупе с уверенной благодарностью и тёплым спокойствием, разливающихся по всему телу. Проходит пара минут. Веритас утыкается Какаваче в ключицу своим острым носом. И Какаваче даже кажется, что тот заснул. — Ты споёшь? — доносится шёпотом. И Какавача нежно улыбается и ничего не отвечая, начинает петь свою любимую колыбельную. Про пустыню, в которой выросло дерево. Про девочку, которая заботилась о дереве. Про дом, которому не страшны песчаные бури. Веритас засыпает. Веритас не видит кошмаров. Никогда. Пока Какавача рядом.

***

— С Веритасом что-то происходит. — вместо приветствия произносит Герта, как только заходит в кабинет Анаксы. Вечер. Веритас до сих пор в школе, Герта точно знает, что он записался на какую-то секцию, кажется, то ли скульптура, то ли резьба по мрамору. Она не уверена, но старается по возможности следить, чем увлекается их ребёнок. Не стоит ему увлекаться чем-то чересчур запретным, Анаксагора в доме хватает. Да и если честно, Герта не думает, что Рацио станет гением, он слишком не похож на них и слишком похож одновременно. Он умный мальчик, но он не сможет, она уверена. Герта знает, что родители из них с Анаксой весьма посредственные. Но Веритас в любом случае их ответственность, нужно стараться лучше. — М, становится похожим на тебя? — не отвлекаясь от микроскопа хмыкает Анакса. — Нет, Накс, нет, он как будто изменился. — И чем же? Всё такой же закрытый и отстранённый. Не у всех детей так? — Я думаю, он влюбился. — В кого, Герт? Ты видела, чтобы наш сын был заинтересован чем-то, кроме книжек, — хоть в чём-то они с Анаксой сошлись во мнениях. Только вот Герта слишком часто видела влюбленные лица тех, кто так и не стал гением, зато смог построить нормальную здоровую семью. Не такую, как у них. — Нет, но я и не сказала, что это реальный человек. — Так и знал, что не нужно было тебе разговаривать слишком долго с той женщиной из сада воспоми, хпмф— — Я недоговорила! — Герта закрывает его рот ладонью и закатывает глаза, — я думаю, у него есть воображаемая подруга, с которой он болтает по ночам и в которую он влюбился. Анакса отталкивает наконец руку Герты. И говорит: — Я думаю это крайне маловероятно. Ты бредишь. — О нет, милый, я нет, а наш ребёнок да. — Ну, ты придумала — ты и докажи, раз так уверена. Герта демонстративно разворачивается и уходит.

***

Веритас увлекся скульптурой. Ему уже почти тринадцать, и он впервые одержим чем-то настолько сильно. Он в общем-то оказался на кружке по нелепой случайности. Просто Какавача взял его на слабо. А Веритас буквально взялся, поэтому он должен был месяц заниматься каким-то творчеством на выбор Какавачи. Кто же знал, что тот так хорошо освоил информационные ресурсы в интернете, что выбрал скульптуру. Ну, Веритас и пошёл, и где он теперь? Какавача периодически припоминает, хихикает над ним в своих тенях, но он искренне рад. И Веритас тоже. Хобби — это неплохо, напротив, очень даже хорошо. К тому же, в этом году Веритас твёрдо решил, что подарит Какаваче что-нибудь на день рождения. День рождение, дату которого они выбрали сами. — Ты сегодня задумчивей обычного, — шумно выдыхает Какавача, вылезая из-под кровати, когда захлопывается дверь в комнату. Какавача давно перестал трясти кровать и издавать странно-страшные звуки при своем появлении (он относительно недавно признался, что делал это для привлечения внимания или от скуки). Веритас плюхается на кровать и упирается лбом в холодную стену. Он очень устал. И обычно он не просит, оно как-то само выходит, но сегодня он вымотался сильнее обычного. — Обними меня, — бормочет он себе под нос, — пожалуйста, — добавляет совсем тихо и неловко. И Какавача без вопросов ложится за ним, окутывая его теплом, крепко-крепко прижимаясь к спине. Это ощущается хорошо. Веритас расслабляется и слегка откидывает голову на плечо Какавачи. В последнее время Какавача обогнал его в росте, но почему-то Веритас думает, что это ненадолго. Скоро они сравняются. А ещё Веритас хочет, чтобы Какавача всегда был с ним рядом. — Герта считает, что я сошёл с ума, — через время шепчет Веритас. — Какавача, мне двенадцать, я уверен, что ещё не вошёл в свой ум, а она решила, что уже свихнулся. — Не обращай внимание, может быть, это она сошла с ума и перекладывает на тебя, — Какавача утыкается носом в его макушку, и они оба прикрывают глаза. — Мои родители крайне непоследовательные. То они лезут, куда их не просишь, то вообще забывают о моём существовании. Что если они узнают о тебе? — вздыхает Веритас. — Я не слишком думаю об этом, — отвечает Какавача. А Веритас думает и боится до трясущихся ног. — В лучшем случае просто выгонят, в худшем — отец будет тебя изучать. — Пока не произошло, не думай об этом. Все или ничего, дорогой друг, мы что-нибудь придумаем. Лежать в объятиях Какавачи ощущается, как лежать на тёплом облаке и мечтать о светлом, даже если знаешь, что дальше ждёт только холодная пасмурная ночь.

***

На день рождения Какавачи Веритас создал небольшую скульптуру в виде цветка. Но всё было совсем не так просто. Падисара много веков назад произростала в Тейвате; после того, как Селестия обратила свой взор на планету, многие существа и растения пострадали, сгорев в вечном пламени. Так что о Падисаре остались лишь упоминания, но ещё этот цветок рос в единичных экземплярах на Сигонии-IV до бедствия, произошедшего около десяти лет назад. Сохранилось лишь несколько рисунков Падисары на просторах информационных сетей, и Веритас, когда выбирал, что он будет создавать, остановился именно на этом цветке. Какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что нужно слепить именно её. Помимо скульптуры, в качестве подарка Веритас купил маленький торт и свечку. Обычно Какавача не ел, но он мог употреблять пищу, его организм позволял. Когда Веритас возвращается со школы, взволнованный Какавача уже сидит на его кровати, болтая ногами и читая комикс про супергероев. Он доволен и увлечен, и Веритас обожает видеть его таким. — С днём рождения, Какавача, — Веритас протягивает ему коробку с подарком, сердце начинает бешено колотиться. А вдруг он ошибся и Какавача не знает об этом цветке? Но даже если не знает, точно ли ему понравится? Не слишком ли глупый подарок? Ладно, ладно, Веритас не должен загоняться, он всё продумал, к тому же, Какавача пару раз намекал, что любая сделанная своими руками вещь, имеет огромную ценность. Какавача осторожно раскрывает коробку, подцепляя своими коготками оберточную бумагу. И замирает. Он смотрит на цветок отрешенным взглядом, затем в нём проскакивает гнев, удивление, восторг и разочарование. Как будто все эмоции, что он вообще когда-либо испытывал рисуются на его обычно веселом и расслабленном лице. Веритас начинает немного паниковать, совсем чуть-чуть. Почему-то ему кажется, что Какавача сейчас или закричит, или расплачется. И ни в одном из вариантов Веритас не знает, что делать. — Давно ты понял? — опустошенно говорит Какавача. Он поглаживает лепестки Падисары и тонет в своих мыслях. В комнате всё ещё светло. А дома никого, кроме Гиацинтии нет, и хотя она вряд ли зайдет, Веритас чувствует потребность проверить замок. И ещё подпереть всё это дело стулом или тумбочкой. Какавача сейчас слишком уязвим и есть шанс, что он вообще просто спрячется в тенях. Он редко по-настоящему убегает от Веритаса, но подобное случалось несколько раз, когда он по неосторожности затрагивал слишком тяжелые темы или говорил какие-то слова, которые для Какавачи становились спусковым крючком к бегству на несколько дней. Это страшно. Не хочется, чтобы он в свой первый настоящий день рождения чувствовал потребность спрятаться. — Я должен извиниться, прости меня, — конечно, Веритас знает о том, с какой Какавача планеты и, если честно, он догадался практически сразу, просто не подавал виду, а вот о том, что он из себя предстваляет — узнал относительно недавно. Его интерес к Сигонии-IV только рос, а он, как истинный исследователь, умел искать и находить, он даже посетил ради этого закрытые архивы. Просто, если честно, он не думал, что таким образом случайно раскроет тайну прошлого Какавачи. Ну или может быть, он просто вообще не думает, когда погружается в тему слишком глубоко, отбрасывая все чувства и некоторые мысли. Какавача не хочет это обсуждать, но Веритас уверен, что тот знает, почему стал таким. Когда Какавача вновь говорит, Веритас не готов. Ну почему он не подумал раньше? Что заставило его отбросить его хвалённую рациональность и рассудительность? Почему он вообще решил, что создать падисару и подарить её будет хорошей идеей? Они оба сидят на мягкой кровати, застеленной тёмно-синим пледом со звёздным узором. Веритас смотрит на профиль Какавачи и видит, как в его глазах бушует шторм. — Моя сестра очень любила эти цветы, — охрипшим голосом говорит он. — Не знаю, наверное, о цветах ты узнал случайно. А всё остальное… Ты умный, можешь найти буквально что угодно, просто я не думал, что станешь, — он расстроен, это чувствуется. Веритас не хотел. Веритас не хочет, чтобы было так, как сейчас, и как ему теперь извиниться. Он уже извинился, но этого недостаточно. Он очень жалеет, но он просто хотел помочь и сделать приятно. Он не знает, что сказать. Слишком много кортизола и норадреналина для его маленького организма. Дышать, дышать. Веритас чувствует, как его начинает потряхивать. Думать, думать. Как искупить вину? Вот лучше бы он правда не лез, но он же так заинтересован. Всё ещё хочет погружаться в эту тему. Но именно сегодня, именно в этот момент страха навсегда испортить отношения с человеком, который стал ему ближе и дороже всего мира, он осознает одну вещь. — Если ты скажешь, я больше никогда не буду изучать ничего связанного с Сигонией, ни язык, ни традиции, ни историю, я обещаю, — слова легко слетают с языка, легче, чем Веритас мог себе представить ещё полчаса назад. Он нашёл не всё, его тяга к обучению безгранична. Его тяга к народу, так безнравственно и жестоко уничтоженному другими — тоже. Но чему он ещё научился за последние пару лет, так это тому, что некоторые знания приносят боль другим. Иногда нужно пожертвовать чем-то. Это будет сложно. — Нет, Веритас, — отрезает Какавача. Он редко обращается по имени, крайне редко. — Я хочу, но никогда в жизни. Ты свободен и не смей отдавать это никому в руки, даже если доверяешь. Какавача как будто слегка успокоивается, он тянет руку к руке Веритаса, нежно гладит и сжимает крепко-крепко. Так что Веритас, уже испытавший до этого ударную дозу стресса, испытывает его ещё раз. Браться за руки — это что-то другое. Да, они постоянно обнимаются, касаются друг друга, но так ещё никогда. Веритас не говорит этого вслух, но сам себе он обещает: пока Какавача не захочет это обсуждать, он не будет ничего читать про Сигонию, даже если его нейроны будут бунтовать и посылать сигналы по проводящей системе, чтобы он пошёл и сделал. Он не будет. Он любит Какавачу и не хочет сделать ему ещё больнее. Больше за этот вечер они не говорят о падисаре. Зато едят торт и смотрят ужастик, снятый на Пенаконии. Какавача заливается смехом, когда Веритас прячется под одеялом. А ещё Какавача обнимает его со спины, когда приходит пора спать, и поёт колыбельную. И когда Веритас засыпает, Какавача трепетно держит в руках скульптуру падисары и грустно улыбается. Глупый умный мальчишка, он будет хранить этот подарок, когда придёт время уйти, и думать о двух самых дорогих людях, о сестре и о Веритасе, в чьём доме он оказался совершенно случайно. А время приходит быстро. Какавача ведь знал, что Анаксагор его заметит. Но прежде, чем скрыться в тенях, он целует Веритаса в щёку и читает молитву треокой Гаятре, даже если не сильно верит в неё. Он просит защитить Веритаса от невзгод, просит о его благополучии. Какавача не плачет, когда уходит, просто в груди жжет так, словно он вот-вот умрёт.

***

— Ты была права, — задумчиво сообщает Анаксагор. — Я всегда права. Они с Гертой идут по космической станции. Конечно, их сын удивительный ребёнок. Поэтому нашёл друга в лице странного существа, которое Анаксагор не успел изучить. Но он не собирался. Какие бы слухи о нём ни ходили, и каким бы безнравственным его не считали, у него были свои принципы. — Но не до конца, он сбежал, и я не буду его искать, хотя экземпляр крайне занимательный. — Даже так! То есть ты полагаешь, что Веритас не выдумал друга, а это было реальное существо нечеловеческого вида? Доказательства? — стальные двери автоматически открываются перед ними и сразу же закрываются, когда они попадают в лабораторию специального назначения. — Это последний выживший авгин, я видел его глаза из угла у нас в коридоре, такой взгляд не перепутаешь. Он понял, что я его заметил. Не буду утверждать, но я уверен, что он давно живёт у нас. В любом случае, он ушёл. — Предположим, я допускаю твою точку зрения, но не соглашаюсь. Ладно, давай за работу, у меня появилась парочка славных идей.

***

Когда Веритас просыпается, он знает, что что-то не так. Он знает, но не понимает, что. Он завтракает, он идёт в школу, он до вечера сидит в мастерской за своей новой масштабной работой. И вечером в полной тишине он понимает что. После дня рождения Какавача ни разу не вышел, а прошло уже три дня. Веритас на самом деле плохо спал, потому что не слышал привычного пения, но он решил, что Какаваче просто нужно время. Стоит ли Веритасу начать переживать? Кажется, стоит, потому что ни через неделю, ни через две, Какавача не появляется. Веритас зовёт его каждый день. Веритас ищет его по всему дому. Веритас старается не паниковать. Неужели он так сильно обидел и разочаровал его? Неужели он зря подарил падисару? Но Какавача её забрал, это точно. Или дело вовсе не в ней? Веритас становится похожим на тень. Поначалу он расстроен, а потом взбешён, он идёт к отцу. Если это его рук дело, то Веритас, он… На самом деле он не знает, что сделает, ему ведь всего лишь без малого тринадцать, и у него достаточно знаний, но мало жизненного опыта. — Отец, — ловит его Веритас прямо на выходе. Он вообще редко обращается к Анаксагору или Герте. Не за чем. Они все и разговаривают только за ужином пару раз в неделю и то исключительно холодно и будто из вежливости. — Мм? — останавливается Анаксагор, его лицо сегодня особенно хмурое, кажется, на днях они с Гертой поругались в своей неотразимой манере. Но Веритасу сейчас всё равно. — Что ты с ним сделал?! — кричит Веритас. О нет, он не хотел кричать… Он вообще ни разу не повышал голос ни на кого. Видимо недели с недосыпом и тревогой сделали это за него. — Не буду врать, — вздыхает Анаксагор, — я его заметил. Но он ушёл сам, это не моих рук дело. Будь осторожнее, сын, надеюсь ты хотя бы понимаешь, кто он. Может быть, так будет лучше для тебя. Веритас только распалившись, сразу гаснет. Все огонечки внутри гаснут. Он ушёл сам. Может быть он испугался Анаксу, ведь Веритас ещё давно его предупреждал. А может Веритас ему надоел? Или всё-таки его расстроил подарок настолько, что он решил сбежать. Веритас хочет и не хочет устроить допрос Анаксагору. — Ты знаешь, как я это терпеть не могу, но в качестве исключения, чтобы ты не надумывал, ты можешь проверить все мои опытные записи. Сложишь потом по местам. Веритас хмуро кивает и уходит.