Эхо твоих рук

      Итэр презирал понедельники. На самом деле терпеть их не мог. Они ассоциировались у него с работой, с чем-то отвратительно неправильным — как и само существование этого дня недели. Понедельник пах застоявшимся кофе, переполненными коридорами и мигренью, от которой не спасал даже душ. Он ненавидел рассветное солнце — слишком честное, холодное, будто высвечивало всё, что он пытался скрыть в венах. Или под кожей.       По понедельникам начиналась учёба. Нужно было рано вставать, натягивать сонную улыбку перед зеркалом и делать вид, будто мир не рушится каждый раз, как только слышится звон будильника. Его тошнило по утрам от похмелья — всё казалось серым, пока Рери не касался его волос. Пальцы любимого осторожно придерживали длинные пшеничные пряди на затылке. Тёплое дыхание щекотало кожу за ухом, и голос звучал мягко, ласково, пусть и был басом. Разливался по телу патокой, заставлял улыбаться уже по-настоящему счастливо. Потому что по понедельникам он не был одинок. — Милые мальчики должны вовремя принимать свои таблетки, ты же помнишь?       Конечно же он помнил. Слова мужчины были заклинанием. От них становилось легче — на короткое время. Даже не тошнило так уж сильно. Он пил таблетки ровно в семь часов утра ежедневно. Они помогали не сойти с ума. Помогали просто быть.       Понедельник переставал пылать геенной огненной в его глазах. Можно было продолжать жить, улыбаться, целоваться и вжиматься прохладным носом в щёки другого. Юридический факультет больше не казался таким прожорливым чудовищем, высасывающим силы. Не хотел тянуться к лезвию — хотел в объятия. В мягкие, пьянящие, обещающие покой объятия. Его возлюбленный был высоким — намного выше, чем сам Итэр. Это доставляло свои неудобства, но ничего не могло заставить его прекратить любить Рери.       Пока Рери не повесился.       Итэр не помнил сам момент. Только дождливое утро. Обычное, тёмное, ненавистное.       Рери заплетал ему волосы в косу. Как всегда — чуть неловко, неумело, ленточка сбивалась в сторону, пока они смеялись. Он поцеловал Итэра в шею, оставил след. Метка, которую не хотелось смывать, шептала ему: «я рядом».       Итэр тогда подумал, что всё может и наладиться. Что странное чувство тревоги — просто очередной прилив усталости, очередной понедельник, забитый парами. Таблетки он выпить не забыл, поэтому было странно чувствовать это странное опустошение. А потом пришла пустота.       Он переступил порог аудитории, отсидел три пары, не слыша и слова. Однокурсники рядом задумчиво переглядывались, особенно Сяо. Тот всегда первым замечал перемены в друге. Но Итэр был непреклонен: всё хорошо, замечательно, — и улыбался очаровательной улыбкой, пока остальные успокаивались.       А когда вышел подышать свежим воздухом, то птицы вели заунывную трель. Их тоска по чему-то неизвестному била по барабанным перепонкам. Солнце пряталось за облаками, но свет всё равно обжигал, заставлял кутаться в куртку. Он сел на скамью недалеко от входа в кампус, задумался и обхватил виски, поглаживая то, что начинало болеть. Тяжесть в груди усиливалась и ему было удивительно чувствовать это, спустя четыре года терапии, ведь он не позволял себе пропускать приём таблеток. Не хотел, чтобы Рери переживал или устраивал очередную лекцию о здоровье…       Он ждал его, ведь тот обещал прийти. Обещал быть рядом, даруя вместе с нежными объятиями любимый сок — апельсиновый, именно тот, что всегда приносил Рери. И булочку с изюмом, которую они оба предпочитали перекусывать на обеденный перерыв.       Но место рядом с ним оставалось пустым. И в этой пустоте начало рождаться что-то липкое, тяжёлое, чему он дал название. Страх.       Он не помнил, как дошёл до дома. Помнил только запах хлорки — слишком чисто, будто кто-то вымыл всё до блеска. Это настораживало. Не мог Рери вызвать клининг на дом или сам убраться — у него была отвратительная привычка чихать от каждого убранного слоя пыли. Но и денег у них было не так много. — Он хотел устроить сюрприз…? — мелькнуло в мыслях и нежность затопила сердце. — Может, готовит что-то романтическое… ведь утро было таким тёплым…       Он вошёл в гостиную — и мир оборвался. Рери висел на люстре. Верёвка врезалась в его шею границей между живым и мёртвым. Итэр протянул руку вперёд, но вместо ответа — скрип старой люстры с двумя неработающими лампочками.       Улыбка Итэра застыла. Минуту он просто стоял, не дышал даже. Потом — прорвало. Он хныкал, полз по полу, тянулся к человеку, что спас его однажды. Умолял очнуться, говорить, ругаться за невыполненные обещания, просто дышать.       Но вместо ответа — жуткий хруст, когда его пальцы дотронулись до мёртвой шеи. Тело было ледяным. Значит, повесился он давно. Мысль почему-то пришла холодным вечером. Рассудительно. — Это не он… это не может быть он… — шептал Итэр себе под нос, вжимая в себя мёртвое тело, ощущая себя слишком маленьким, придавленный чужим весом.       С тех пор, Итэр иногда слышит, как в соседней комнате кто-то ходит босиком. Тихо, как Рери. Останавливается у двери — и будто прислушивается.       Иногда ему даже кажется, что тот шепчет: — Милые мальчики должны принимать свои таблетки…       И тогда Итэр сжимает руки до боли, чтобы не ответить согласием. Ведь про таблетки, с некоторых пор, он начал забывать.       

***

      Шорох пола, лёгкое поскрипывание досок — Рери просто встал за водой. Или проверяет, закрыл ли Итэр окно на кухне. Сначала Итэр думает, что действительно слышит. И лишь понимает, что звук остаётся даже когда он закрывает уши.       Спальня пахнет дешёвым кофе и недавно погашенной спичкой. Он никогда не пробовал курить, но сегодня, почему-то, захотелось. На стенах проступают тени — сверкают мглой надежд и двигались дыханием. Он выдыхает дым и понимает, что тот выходит вместе с кашлем. Так хотелось бы увидеть капли крови вместо всего, но они никак не выходили.       Итэр перестаёт убираться совсем. На столе стоит кружка, в которой к стенкам прилипла ложка. От сахара, которого в жизни Итэра слишком мало. Полная пачка сигарет, совсем новая, потому что курить Итэр научился только два дня назад… И ручка, которой Рери любил чертить слова и рисунки на полях своих лекций. Он не смеет прикасаться к чему-то, чтобы нарушить тот порядок, что для него создал Рери. Он не боится, нет… Просто, руки больше не принадлежат ему.       Иногда, глядя в зеркало, он видит лицо, черты которого он не знает. Оно улыбается мягче, чем следует. Совсем не чувствует горя, хотя сердце Итэра разрывается на части. Итэр отводит взгляд, но улыбка на лице остаётся. Она липнет к нему мокрой тканью, трёт кожу до красных пятен. — Ты не можешь спасти себя, Итэр.       Тысячи рук касаются кожи, душат его, заставляют вырывать прекрасные волосы с корнем, пока очередной приступ паранойи заставляет его забиться в угол и безмолвно рыдать. Он знает, что на шкафу будет лежать мёртвое тело Рери, но он не смеет поднять взгляд. Просто смотрит на кровавые ранки на ладонях, умоляет мир прекратить кружится, пока ему это не нужно. Мечтая о спокойствии, он забрасывает таблетки в дальний угол, забывая о них.       Иногда нужно просто дышать. Теперь дыхание было коротким и рваным, будто лёгких больше не было — их украли, выдрали вместе с мельчайшими капиллярами.       Он не может больше ничего. Он пьёт воду из-под крана, когда жажда становится совсем уж сильной — и чувствует вкус железа. Сладковатое, тёплое. Иногда это помогало прийти в себя, иногда — умирать внутри, потому что вкус был таким же, как и прощальные поцелуи Рери.       В университете он становится тенью. Ходит чисто для галочки, чтобы не быть похороненным заживо в доме, в котором арендная плата должна закончится на днях. Однокурсники перестают здороваться — не потому что не хотят; потому что он не отвечает, предпочитая компанию своих личных галлюцинаций. Ему кажется, что все слова звучат не в воздухе, а внутри головы. Чужие фразы оставляют на стенках черепа отпечатки. В основном — это воспоминания о Рери, а остальное… он не помнит, откуда слова, фразы, целые предложения. Он начинает ненавидеть, потому что не может заглушить.       Ему кажется, что Рери на заднем ряду аудитории.       Чёрная рубашка, руки в кольцах, полупрофиль. Тень чуть поворачивается — и исчезает, оставив вонь гнили и сигаретного дыма. — Ты же не злишься? — шёпот. Итэр понимает, что шепчет он себе же под нос.       Я просто не знал, что ты уйдёшь.       Ответа, конечно, не было. Только тонкий звон в ушах, похожий на гудение проводов.       Когда наступает ночь, стены начинают шептать ему свои истории. Он слышит о последних мгновениях жизни, о том, как горестно было Рери, как больно разрывались связки, пока он хрипел.       Итэр обнимает подушку, ложится на кровать и прислушивается, как всё тело звенит от усталости. Он чувствует, как между рёбер растёт пустая нефть — липкая, душащая, расширяющаяся. И тогда он пытается заполнить её сигаретным дымом или пьёт слишком много таблеток от мигрени. Но ничего не помогало. Лишь душило. Вина — единственное, что всегда остаётся вместе с ним. Она живёт внутри него зверем, тихо дышит в темноте. Когда он закрывает глаза, видит, как Рери стоит напротив — с верёвкой, обмотанной вокруг шеи, с тысячами рук, душащих его. Ожерелье из сгнивших запястий выглядело приятным глазу. Губы у него шевелились, но Итэр никогда не слышал слов. Только мысли. — Ты не помог мне. Теперь я заберу тебя с собой.       И тогда Итэр начинал молиться — не Богу, нет, — ему. Чтобы Рери простил, чтобы хоть раз снова назвал его милым мальчиком. Но слова глохли во рту, вырываясь хриплым отзвуком где-то в голове.       В дни, когда реальность начинает рассыпаться полностью, Итэр выходит на улицу. Воздух холоден, потому что приближается зима, а небо — слишком близко к земле. Люди проходят мимо, пока он кутается в безразмерную куртку Рери. В каждом прохожем ему чудится знакомая походка, идентичные Рери покрашенные в пепельный блонд волосы. Карие глаза, заменённые на малиново-алые линзы.       Он не может вспомнить, спит ли сейчас. Может Рери не умер вовсе, а просто ушёл другим коридором жизни, где двери не скрипят, а утро не пахнет железом.       Иногда он видит птиц на проводах и думает: — А вдруг одна из них — это он?       Потом смеётся. Почти по-настоящему. Потому что глупости. Люди оборачиваются на него, смотрят как на сумасшедшего, пока Рери тихо шепчет ему на ухо: — Ты принял свои таблетки, милый мальчик?       Итэр не отвечает. Конечно же он не принял их. Больше не зачем стараться быть здоровым и счастливым.       Возвращаясь домой, Итэр всегда зажигает свет во всём доме. Потому что во тьме призраков становится больше. Он слышит, как скребутся ногти об паркет, как хрустит шея, когда он режет батон. Сидит в тишине, слушая, как урчит холодильник, как часы стучат, отдаваясь в черепе. И если долго смотреть в угол комнаты, можно заметить, как воздух слегка двигается, будто кто-то дышит, присутствует рядом.       Он больше не боится. Это его разум — дрянной, отвратительно неправильный, — пытается сказать, что бояться трупов на шкафу — это нормально. Он просто не хочет, чтобы тишина его проглотила. Раз и навсегда.       И когда впервые за несколько недель он снова говорит вслух: — Рери, прости, — голос дрожит, но не разбивается.       В этот момент ему кажется, что в доме становится чуть теплее. Руки больше не душат его так настойчиво, не обвивают вокруг запястий. Не сжимают трахею до хруста.       Он не помнит, где похоронен Рери. Просто знает, что он обитает где-то в доме.       Поэтому он и травит организм сигаретами. Помогает против запаха. Не намного. Просто так, как бывает перед рассветом — когда мир всё ещё серый, но где-то далеко уже кто-то включил свет.