Escapism

Минхо замер у стола в неестественной позе раненой птицы, которая пытается расправить крылья перед падением. Изящный изгиб его спины — мышечный зажим, а сам он — тетива, натянутая до предела. Туго облегающая торс водолазка жмется к коже, напоминая держаться, дышать. Ведь нельзя подавать вида. Пальто, перехваченное ремнем с тяжелой пряжкой, давит на плечи тяжестью ожидания, точно набрасывает на него свинцовую мантию. Он собран, но внутри, в самой сердцевине, все медленно превращается в труху. И он чувствует эту труху под ребрами — сухую, колючую и безжизненную. Минхо выбрал этот столик у окна не случайно. Стекло, за которым клубится вечерний город, отделяет его от мира, а высокий бархатный диван служит укрытием. Здесь, в коконе из приглушенного света и запаха дорогого кофе, он надеется найти силы для последнего разговора. Енсо опаздывает ровно настолько, чтобы дать понять, кто здесь диктует правила тишины и времени. Его появление сравнимо со вторжением, ведь он влетает в зал кафе, как черт — резко дергает дверь, отчего ловец ветра бьется в припадке. Он входит, не снимая темное пальто и падает в кресло напротив, одним своим видом нарушая хрупкое равновесие пространства вокруг Минхо. Красота Енсо холодная, точно лезвие, забытое на морозе, способное оставить порез лишь от одного неосторожного прикосновения. От него веет зимним ветром и дорогим парфюмом с нотками бергамота и кожи — запахом, который когда-то сводил Минхо с ума, а теперь вызывает тошнотворный спазм в глубине желудка. — Ну? — Енсо окидывает его взглядом, скользящим от водолазки к лицу, будто ища несовершенства, как и всегда. — Говори. У меня через двадцать минут встреча. Лишенный всякой интонации голос слишком ровный, будто он читает сводку погоды. А Минхо ощущает, как под тканью выступает липкий пот. Он сглатывает застрявший в горле колючим камнем ком, что состоит из несказанных слов, изорванных в клочья писем и ночей, проведенных в бессоннице. — Я хочу… Вернуть вещи. И поговорить, — выдавливает Минхо слишком неуверенно, но он так старался звучать твердо. — О чем? — Енсо фыркает, перебирая телефон в длинных пальцах. Экран то и дело загорается уведомлениями, и каждый раз Минхо ловит себя на том, что смотрит на него, пытаясь разобрать хоть что-нибудь в водовороте букв. — Нам не о чем говорить, Минхо. Все сказано. Вернее, не сказано тобой. Как и обычно. «Как и обычно». Эти три слова бьют по Минхо больнее, чем прямое оскорбление. Они крюком цепляют все его неуверенности и вытаскивают их на свет. — Я пытаюсь! — Минхо дрожит голосом, выдавая из пересохшей глотки не то, что следует, срываясь на надтреснутый, почти детский шепот. Он ненавидит эту слабость в идеально выстроенной за ночь крепости. — Ты просто не слушаешь! Никогда меня не слушаешь! С театральной паузой Енсо медленно откладывает телефон на стол. Узкие глаза сужаются еще больше, превращаясь в две щелочки, из которых на Минхо льется жидкий азот. — Слушать? Тебя? — он низко усмехается, и насмешливость в тоне обжигает Минхо посильнее пощечины. — Ты, кто вечно ноет о том, как тебе плохо, как тебя никто не понимает? Ты — ходячая драма, Минхо. Красивая упаковка, — его взгляд на мгновение задерживается на лице Минхо, оценивая, — а внутри — сплошное нытье и нерешительность. Вечный ребенок в теле взрослого мужчины. Слова лезут под кожу плотоядными червями, каждый попадает в уже имеющиеся старые синяки на душе. Минхо сжимает под столом колени, стараясь не выдать дрожь. Он чувствует, как мелкая вибрация бежит по ногам в попытке вырваться наружу. Ногтями вдавливается в ладони, оставляя на коже болезненные полумесяцы. Боль — единственное, что удерживает его в реальности, не дает рассыпаться в прах прямо здесь, перед этим человеком, который смотрит на него как на неудачный эксперимент. — Ты говорил, что любишь меня, — шепчет Минхо, и это звучит как обвинение, высказанное самому себе. Он вспоминает шепот в темноте под теплые прикосновения. — Я говорил много чего, — Енсо отхлебывает латте, оставляя на белой фарфоровой чашке четкий след от дорогого блеска для губ. — Но всему есть предел. Я устал от этих качелей. От твоих истерик. От того, что ты вечно играешь жертву. Знаешь, в чем твоя проблема? — он отставляет чашку и смотрит на Минхо прямо, впервые за весь разговор. — Ты не мужчина. Ты — красивая кукла, которую приятно держать на руках, но с которой невыносимо жить. Ты не можешь принять решение. Не можешь взять на себя ответственность. Только ждешь, что мир будет подстраиваться под твое нытье. Минхо чувствует, как вдоль все сильнее гнущегося позвоночника бегут леденящие мурашки. Нет. Только не сейчас, когда он собрал всю свою волю в кулак и пришел сюда, чтобы быть сильным. Он пытается найти в себе гнев, ту самую ярость, что кипит в нем ночами, но находит лишь леденящую пустоту и стыд. Жгучий и всепоглощающий стыд. — Я нашел другого, — Енсо говорит это просто, будто сообщая, что на улице идет дождь. — Он не ноет. Всегда знает, чего хочет, и у него хватает духу взять это. В отличие от тебя. Он поднимается и поправляет безупречное пальто. Дерзкий, с важным видом, он — существо из мира уверенности, решений и побед. Мира, в котором Минхо всегда чувствовал себя случайным гостем. — Наши отношения — ошибка. Забавная, местами… Очень забавная, — Енсо унизительно-оценивающим взглядом скользит по Минхо с ног до головы, сдирает слой за слоем, обнажая каждую трепетную жилку. Этот взгляд говорит: «Я знаю тебя всего. И ты мне противен». — Но ошибка. Не звони мне больше. Енсо разворачивается и уходит, не оглядываясь. Подошвы туфель трут по деревянному полу, отдаляясь, сливаются с общим гулом кофейни. Он растворяется в дверном проеме, поглощенный вечерним городом, и забирает с собой последние обломки мира Минхо. Минхо, который остается один в сладком, удушливом воздухе, пахнущем корицей, кофе и чужими разговорами. С разбитым сердцем, сжатым в комок гордости и ненависти к себе. Такой острой, что хочется выть, рвать на себе эту чертову водолазку. Но он сидит, не двигаясь, и смотрит в пустоту перед собой. Перед ним стоит почти полная чашка капучино, которую он заказал в надежде, что она придаст ему сил. Теперь остывшая пенка кажется ему злой пародией. Пышной и воздушной, но чертовски бессмысленной. Он не плачет. Слезы были бы милостью. Слишком простым отпущением. Минхо замирает, превращается в статую из соломы и глины, внутри которой бушует пожар, спаливший все дотла. Он чувствует, как пламя лижет его изнутри, выжигая душу, оставляя после себя только пепел и едкий дым стыда. «Красивая кукла». «Не мужчина». «Ошибка». Холодные пальцы сами собой тянутся к телефону, лежащему на столе. Экран гаснет, превращаясь в черное зеркало, и в нем отражается его собственное лицо — бледное, с тщательно скрываемой паникой в глазах. Минхо стучит по стеклу дважды, и оно оживает, ослепляя его светом. На экране горит уведомление от Джисона. «Минхо, ты где? Все ок?» Он смотрит на глупое и наивное «ок» Джисона, человека, который смотрит на него не как на ошибку или куклу, а как на что-то ценное. И именно это сейчас невыносимо. Минхо не заслуживает этого. Минхо на самом деле тот, кем его называет Енсо: нытик и ходячая драма. И резким, почти яростным движением пальца он смахивает сообщение. Перед глазами лишь гордая, но удаляющаяся спина Енсо, а в черепной коробке жужжат его слова, вбитые в сознание раскаленными гвоздями. «Ты — ходячая драма. Не мужчина. Ошибка». Минхо поднимается с места, как манекен на подиуме, за которым пристально следят чужие, безразличные глаза. Оставляет на столе деньги за невыпитый кофе, надевает перчатки на дрожащие пальцы и поправляет воротник пальто. Пытается собрать рассыпающиеся осколки образа «нормального человека». Вечер снаружи гневается, и он глотает промозглый воздух, что вонзается в легкие и обжигает изнутри. Минхо не знает, куда идет. Ноги несут его сами, уворачиваясь от встречных прохожих и обходя лужи, в которых отражаются огни рекламных вывесок. Знает только, что должен бежать. Заглушить это, убежать от голоса в голове, от боли в груди и от этого стыда, точащего его изнутри, словно червь, что пожирает прогнивший плод. Рев моторов, визг тормозов, обрывки чужих разговоров, смех из распахнутых дверей паба — все сливается в один сплошной, агрессивный гул. Минхо идет, ускоряя шаг, почти бежит, но куда? Домой, в свою квартиру? Коробка из четырех стен, где на него набрасывается тишина и одиночество, заставляя переживать все снова и снова. Или дом Джисона? Теплый, пахнущий книгами и чем-то морским уголок, где он за последнее время чувствует себя в безопасности? Нет. Там Минхо увидит его шоколадные и полные заботы глаза, и ему придется либо лгать, либо открыть эту гноящуюся рану. А Минхо не может. Не сейчас. Ноги сами несут его в знакомом направлении. Туда, где громкость музыки заглушает мысли, а чужие прикосновения стирают память на несколько часов. Туда, где он может перестать быть собой. Лучше всего это получается в едком дыму сигарет под оглушительный грохот басов вместе с ничего не значащими прикосновениями. Там он может раствориться, стать просто телом без имени и прошлого в толпе, что лишена собственной идентичности. Минхо бежит от настоящего, потому что не верит, что достоин чего-то хорошего. Минхо бежит прямо в объятия того, что плохо, но привычно — в объятия забвения. Он ловит взгляд своего отражения в темном витринном стекле, откуда смотрит незнакомец с пустыми глазами и поджатыми губами. И этот незнакомец улыбается ему безжизненной, вымученной улыбкой, ведь на несколько часов он может перестать быть Минхо. Он может стать просто тенью, пляшущей в такт громкому биту. Ледяной дождь внезапно обрушился на город, превращая огни фонарей в расплывчатые смайлики на мокром асфальте. Вода стекает за воротник, но Минхо почти не чувствует холода. Такси призрачным желтым пятном в серой пелене ливня подъезжает беззвучно. Он устраивается на заднее сиденье, и запах старой кожи салона и освежителя «горная свежесть» бьет в нос, окончательно сбивая с толку его и без того расшатанные чувства. — Адрес? — безразлично спрашивает водитель, не оборачиваясь. Минхо выдавливает из себя домашний адрес, и машина трогается. Город плывет за окном, как размытая акварель. Он прислоняется лбом к холодному стеклу и закрывает глаза. Но даже за закрытыми веками он видит Енсо. «Да, — соглашается он про себя. — Ошибка. Но чья?» Минхо так и не находит ответа. Такси мчится вперед, увозя его в грохочущее чрево ночи. И в такте стучащих по крыше капель ему слышится стук его собственного разбитого сердца. Отчаянный ритм, который он пытается заглушить любой ценой. Наконец добравшись до дома, Минхо медленно поднимается в квартиру. Стоит посреди гостиной на том самом месте, где всего неделю назад они с Джисоном пытались собрать книжный шкаф, смеясь над криво закрученными винтами. Почему-то его смех клубится под потолком как издевательство. Пальто соскальзывает с плеч и падает на пол бесформенной черной лужей, похожей на пролитую тушь. Ремень с одиноким лязгом ударяется о паркет, отскакивая и замирая мертвой змеей. Минхо дышит, как загнанный зверь, в горле стоит непроглоченный ком сдержанных рыданий, а в груди вулкан, выворачивающий все наизнанку. И даже квартира пахнет пылью и одиночеством, обжигая легкие при каждом нервном вздохе. Теперь все воспоминания о Енсо доставляют лишь острую физическую боль, будто кто-то вонзил раскаленные металлические когти в грудь и раздвигает ребра. Он хватается за край стола, отчего костяшки белеют. Гладкая и прохладная поверхность дерева служит еще одним напоминанием о хрупкости и неустойчивости всего вокруг. Минхо необходимо выключить это. Выжечь каленым железом, затопить алкоголем — любым способом, лишь бы не слышать собственных мыслей. В кармане назойливым звуком вибрирует телефон, отчего Минхо вздрагивает. Ему не нужно смотреть на экран, ведь он и так знает эту мелодию, выбранную специально для Джисона. Теперь она звучит ножом по стеклу, напоминая о том, чего он больше не заслуживает. «Минхо, где ты? Дай знать, что живой». «Живой». Ирония этого слова давит на плечи камнями ненависти к себе. Он жив? Или хождение по краю собственного внутреннего обрыва уже нельзя назвать жизнью? Заботливый, надоедливый и правильный Джисон сейчас вызывает лишь приступ острого, почти физиологического раздражения. Он — живой укор, ходячее напоминание о том, каким Минхо не может быть. Рядом с ним его собственные трещины кажутся бездонными пропастями, а все разговоры претворяются зеркалами, отражающими неудачи. Минхо вспоминает, как в последнюю встречу Джисон мягко улыбался и предлагал просто поговорить, а он отмахивался, закручивался в себя, как улитка в раковину. Забота душит, как слишком тугой воротник. Экран гаснет, когда сообщение вновь смахивается. Отражает искаженное болью бледное лицо с тенями под глазами, которые не спрячешь даже под макияжем. «Не сейчас, Джисон-и». Минхо не хочется ласки или понимания. Ему нужно нечто обратное, грубое и простое, что может отвлечь. Что-то, что пристрелит Енсо в его голове и лишит необходимости слушать о том, как он только и делает, что убегает, когда становится слишком сложно. Енсо увидел трещины в нем первым, и теперь они болят сильнее, чем когда-либо. Блуждающий взгляд падает на барную стойку. В лучах уличного фонаря, пробивающихся сквозь жалюзи, стоит недопитая бутылка виски. Подарок от коллеги по старой работе — той, где он еще притворялся, что все в порядке. Сейчас она, отражающая гранями тусклые лучи, просто предлагает забвение, обещая стереть грани реальности, как ластик стирает карандашные штрихи. Это билет в один конец, и Минхо отчаянно хочет его приобрести, потому что альтернатива столкнуться с собой пугает куда больше. Он представляет, как завтра проснется с похмельем в пустой голове, и на миг это кажется спасением: лучше ничего не чувствовать, чем чувствовать все сразу. Сгорбленно бредет к стойке и берет тяжелую, граненую стопку, которую наполняет до краев теплым не разбавленным виски. Золотистый, он колышется в стакане жидким огнем, отражая дрожащий свет лампы. К собственному удивлению Минхо, рука не дрожит, но внутри, в самой глубине израненной души слабый голос шепчет, что это не выход, и Минхо отвечает, что это передышка. Опрокинутый залпом алкоголь обжигает горло. Спускается по пищеводу горячим комом и падает в желудок, где тут же разжигает костер. Это первое за этот вечер чувство, которое не является болью или стыдом. Жгучее, ясное ощущение, выжигающее воспоминания о Енсо и его прикосновениях, которые теперь кажутся предательством; о Джисоне, чья доброта ранит, потому что обнажает собственную слабость. Минхо чувствует, как по телу разливается тепло, смывая самую острую груду отчаяния, и на миг позволяет себе расслабиться, закрыв глаза. Но тепло быстро переходит в жар, а жар — в лихорадку, которая подталкивает к действию. К моменту, когда Минхо решает перерыть шкаф, его голова слегка кружится. Он отбрасывает темные тени одежды, что падают на пол безобразными кучами, подобными руинам его прежней жизни. Нужна та одежда, что станет доспехом для битвы с самим собой, что поможет одержать верх в войне против собственного отражения. Натягивает узкие черные кожаные штаны, облегающие так плотно, что сковывают движения, но при этом даруют иллюзию собранности. Сверху облачается в шелковую рубашку такого же черного цвета, с опасно глубоким вырезом, открывающим ключицы и основание горла — вызов, брошенный самому себе, и, возможно, тем, кто встретится на пути. На шее черная полоса прочного кружева с небольшим серебряным сердечком, что не самым эстетичным образом перетягивает ленту и тянется ко впадинке между ключиц. А в кармане — пачка сигарет, которую он прячет от всех, включая себя, ведь вредная привычка — еще один способ наказать тело за слабость души. Чуть более уверенной походкой человека, принявшего яд и ожидающего, когда он подействует, Минхо подходит к зеркалу в прихожей. Поправляет волосы, откидывая челку со лба. И его отражение безупречно. Идеальная картинка, сошедшая со страницы глянцевого журнала — та, которую все обожают, не подозревая о пустоте внутри. Но глаза выдают все. Слишком яркие и блестящие, они показывают огонь, что разжег в нем виски с двумя каплями отчаяния. Маска готова, но под ней трещит по швам живая, страдающая плоть, и Минхо знает: один неверный взгляд или слово — и она рухнет. Побег — единственное, что имеет значение. Холодный металл обжигает ладонь, когда пальцы хватают ключи со столика у двери. Щелкает выключателем не глядя, и квартира погружается во тьму. Лишь слабый свет из окна выхватывает из мрака силуэты мебели. Минхо выходит в подъезд, с глухим звуком захлопывая дверь, будто навсегда хоронит в этой квартире ворох надежд, глупых иллюзий и веры в то, что он сможет быть другим. Нормальным, как все. Водить в таком состоянии — самоубийство, а Минхо, как ни парадоксально, цепляется за жизнь, пусть и приносящую страдания. Он спускается на первый этаж, и шаги гулко отдаются в пустом подъезде, усиливая одиночество. Ночной воздух напоен влагой, выхлопными газами, дождем на асфальте и далеким ароматом уличной еды. Вся эта смесь бьет в лицо, и он снова чувствует тошнотворный спазм где-то под ложечкой. Ловит первое же подъезжающее к обочине такси и сует безличному мужчине в кепке за рулем смятые купюры, даже не взглянув на их номинал. — Куда? — бурчит водитель, глядя на него через зеркало заднего вида с легкой неприязнью. Минхо хрипит адрес первого попавшегося модного ночного клуба, имя которого он когда-то слышал в насмешливом рассказе Енсо о «вырвиглазных тусовках». Там много света, громкой музыки и незнакомцев. Идеальное место, чтобы потеряться, чтобы стать никем на одну ночь. Машина трогается, и город принимается плясать безобразными пятнами за запотевшим стеклом, превращаясь в калейдоскоп размытых огней, цветных бликов и неясных силуэтов. Минхо прислоняется лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить разгоряченную кожу. Он пытается не думать и не чувствовать, стать сосудом, который нужно наполнить чужими взглядами, вкусом другого, более крепкого напитка и прикосновениями незнакомцев, которые не оставят шрамов, потому что ничего не значат. Он видит отражение своих глаз в темном стекле — пустых, огромных, с расширенными зрачками, как у животного в ловушке, но на деле же он бежит от слабого, нерешительного парня, которым он всегда был и, видимо, останется, несмотря на все попытки измениться. Сегодняшней ночью он будет пить, пока не перестанет узнавать собственное отражение в зеркалах клуба. Будет танцевать, пока ноги не откажут, а тело не забудет о боли в душе. Будет улыбаться незнакомцам, пока лицо не заболит от фальшивой гримасы, что флиртует с опасностью и риском, который на миг дает иллюзию контроля. Сделает все, чтобы заглушить этот голос в голове. Даже если убегать приходится в самую бездну, потому как на дне бездны, как ему кажется, тише. И не слышно эха собственных мыслей, только пульс басов и забвение. Но Минхо уже знает, что завтра все вернется усиленным втрое. Дверь в бар специально для него распахивает высокий и широкий вышибала. Гнусаво лыбится, но языком не цепляет. И стена звука, от которого содрогается пол, едва ли не сносит Минхо. Мгновенно гипнотизирует густой и синий неоновый полумрак, выхватывающий из толпы блеск цепочек, отблеск влажных глаз и оскал белых зубов в искусственной улыбке. Минхо, не останавливаясь, протискивается к стойке. Задевает плечами чужие тела, ловит раздраженные взгляды, которые игнорирует, ведь он здесь с миссией. — Виски. Чистый, — уверенно отдает приказ, встречаясь глазами с уставшим барменом. Терпеливо дожидается, пока нальют, и первый глоток делает сразу, как только рокс оказывается в руке. Алкоголь жжет горло, стекает по пищеводу раскаленным потоком и падает в пустой желудок. Крещение огнем, смывающее позор и боль сегодняшнего вечера. Минхо чувствует, как маска, которую он так тщательно надел дома, прирастает к лицу, становясь его новой, пусть и временной кожей. Уголки губ сами собой растягиваются в беззвучном крике, который со стороны выглядит как надменная и немного отстраненная улыбка. Он облокачивается о стойку, ощущая ее прохладу даже через рукав рубашки, и позволяет своему взгляду блуждать по залу. Ловит на себе откровенно голодные взгляды мужчин и женщин. На каждый из них он отвечает одним и тем же вызывающим взглядом из-под опущенных ресниц. Бросает вызов и дает обещание. Но если присмотреться повнимательнее, то глаза его стеклянные и абсолютно пустые, как у красивой, но безжизненной куклы. После третьего рокса он не видит людей — только размытые силуэты и часть декораций театра абсурда, где он одновременно актер и зритель. — Повтори, — флиртующе хихикает бармену, постукивая пальцами по стойке в такт музыке, на что тот лишь вымученно улыбается, уставший от бесконечного потока людей. Счет давно забыт, деньги теряют ценность, превращаясь в бумажки, которые можно обменять на несколько часов небытия. Минхо заметил его еще минут десять назад. Тот пялился на него с другого конца стойки, но теперь стоит рядом слишком близко, нарушая личное пространство. У него прилизанные темные волосы, дорогая, но безвкусная рубашка и навязчивые, бесцеремонные руки, которые то и дело норовят прикоснуться. Минхо позволяет ему вести пустой разговор о музыке и о том, как тут дорого отдыхать, но вся эта болтовня тут же улетучивается из головы. В какой-то момент позволяет тяжелой ладони лечь на свое бедро. И странное дело — он почти не чувствует этого прикосновения. Оно далекое, но Минхо парит где-то под потолком, наблюдая за этой сценой со стороны, как за плохо поставленным скучным спектаклем. Его тело здесь, но разум — в дымке виски и боли. В кармане узких брюк снова оживает телефон. Вибрация настойчивая и назойливая, как сигнал тревоги. Звонит совесть, с живым напоминанием о том, что где-то там существует иная светлая, теплая и правильная жизнь, где он мог бы быть не один, если бы не выбрал бегство. Острое и ядовитое раздражение подкатывает к горлу. Минхо резко вытаскивает смартфон. Экран светится в полумраке, и имя «Джисон-и» горит на нем, точно маяк, который он отчаянно пытается потушить. Липкий от пота палец с силой, полной немого бешенства, отклоняет вызов. Минхо сует телефон обратно в карман, глубоко засовывая его, чтобы даже тусклого свечения уведомлений не было видно. Парень что-то говорит ему на ухо, и его горячее дыхание обжигает кожу запахом мятного коктейля. Минхо кивает, делая вид, что слушает, но в ушах стоит лишь оглушительный грохот музыки и навязчивый звон собственной боли. Пальцы сжимают стакан с такой силой, что суставы белеют, и ему кажется, что хрусталь вот-вот треснет. По спине бегут леденящие мурашки, ведь он боится, что эта ночь закончится. Что, оставшись один в гробовой тишине своей квартиры, он снова столкнется с собой. Но сейчас — не потом. Сейчас Минхо требует блядства, и он его полновластный король и вместе с тем главная жертва. Он чувствует, как алкогольный туман наконец добирается до мозга, застилая самые болезненные углы сознания ватным покрывалом. Мир становится мягче, звуки — приглушеннее, а боль — отдаленнее. Резко допив то, что осталось в стакане, Минхо ставит его на стойку с громким хлопком, отчего бармен укоризненно поглядывает. Ощущает, как жар виски сливается с жаром собственной лихорадки, и поворачивается к парню, который все еще что-то бормочет, глядя на него голодными глазами. Минхо наклоняется к его уху, губами намеренно задевая кольцо в мочке. — Уведи меня? — выдыхает он. — Куда-нибудь, где тише. Парень довольно и самоуверенно ухмыляется, принимая это за победу. А Минхо, чуть пошатываясь, встает, ощущая, как подошвы его ботинок прилипают к липкому полу. Шаги даются с огромным усилием, словно он идет против сильного течения, которое пытается отбросить его назад. Минхо не оглядывается на стойку, с высоко поднятой головой идет к более интимной и оттого еще более опасной стадии своего саморазрушения. К следующей, последней дозе забвения, и он идет навстречу ему с распростертыми объятиями, готовый принять все, что угодно, лишь бы не свою трезвую реальность. Довольное лицо движется вверх-вниз. Чужие пальцы давят на талию, тянут выше, но Минхо не хочет. Комната кружится, в ушах звенит отчаянно сильно, громкие хлопки тел служат убаюкивающей мелодией. Утренний свет впивается в глаза в попытке медленно вскрыть глазные яблоки через малейшие щели в неплотно задернутых шторах. Минхо стонет, пытаясь отвернуться, но боль следует за ним. Она - первое, что он осознает, тупая, раскаленная, разливающаяся по вискам, затылку и основанию черепа, будто кто-то заливает расплавленный свинец в его голову. Затем до сознания доходят запахи. Тяжелый и чуждый парфюм, въевшийся в подушку. Кислый перегар, поднимающийся из его собственного желудка. И едкая, неприкрытая вонь своего и чужого пота. Минхо лежит на спине, уставившись в белый потолок дешевого номера, который он не помнит, как выбирал. Минхо не помнит, как начинался секс, ровно так же не помнит и его окончание. Со всей силы сомневается, что смог кончить, но собственную задницу неприятно стягивает что-то, чему он тут же дает название — сперма. Сухой рот будто набит пыльной ватой, а язык прилипает к небу куском наждачной бумаги. Он сглатывает, и это движение отзывается резью в горле. Преодолевая сопротивление одеревеневших мышц, он медленно поворачивает голову на подушке, пахнущей чужим шампунем. Рядом, на смятой простыне спит тот самый парень с прилизанными волосами. Теперь, при дневном свете, он выглядит жалко и отталкивающе. Его дорогая рубашка скомкана на полу, рот неприятно приоткрыт, и из него доносится тихий, свистящий звук. На тумбочке стоят пустые бутылки из-под пива и стакан со следами какого-то коктейля. К горлу подкатывает резкая и унизительная тошнота, сжимает желудок в тугой узел. Он зажмуривается, пытаясь отогнать ее, но это лишь усиливает головокружение. Игнорируя протестующий рев в голове, Минхо поднимается с кровати. Пол под ногами качается, как палуба корабля во время шторма. Находит шелковую рубашку смятой в углу. На ее нежной ткани сияет засохшее безобразное пятно от пролитого напитка. Он поднимает ее, и запах алкоголя, дыма и пота вновь забирается в нос, вызывая новый приступ тошноты. Кожаные штаны находит под стулом. Натягивать их на одеревеневшие ноги — настоящая пытка. Кожа врезается в кожу, тело кажется таким чужим и непослушным. Минхо не смотрит на спящего парня. Не хочет запоминать его лицо. Желает лишь стереть эту ночь, как стирают пыль с мебели. Выбросить ее, как решает выбросит свою рубашку, оставляя ее в этом номере навсегда. Он выбирается на улицу, и холодный утренний воздух обнимает лицо и тело, заставляя вздрогнуть. Солнце кажется слишком ярким, звуки города — слишком громкими, а цвета — слишком кричащими. Вновь ловит такси, сунув водителю последние смятые купюры, и безобразно карабкается на заднее сиденье. В такси сидит, прижавшись лбом к грязному стеклу, и пытается не думать. Минхо старается сделать свой разум таким же пустым и безжизненным, как улицы за окном в этот ранний час, но опостылевший голос Енсо звучит в его голове так же четко, как если бы он сидел рядом. Теперь к изъеденному стыду прибавляется еще и жалкая, грязная и бессмысленная ночь с первым встречным. Нихрена это не побег был. Падение в самую грязь на дно. И самое ужасное, что плохой секс и литры алкоголя не помогли. Боль, от которой он бежал, никуда не ушла. Она лишь притаилась, затаив дыхание и дождавшись, пока пройдет алкогольный туман, и теперь набросилась на него с утроенной силой, присоединяясь к физическому недомоганию в один невыносимый ком страдания. На негнущихся ногах поднимается к своей квартире как зомби, лишенный воли и мысли. Руки дрожат так сильно, что он несколько раз промахивается, пытаясь вставить ключ в замочную скважину. Наконец, звучит щелчок, и дверь открывается, а сам Минхо замирает на пороге, не в силах сделать следующий шаг. Взгляд останавливается на прихожей. Там, на холодном паркетном полу, сидит Джисон, прислонившись к стене. На нем помятая домашняя футболка и темные треники. Обычно ухоженные волосы всклокочены, словно он всю ночь трепал их руками. Между коленками недопитая банка холодного кофе. Джисон спит, неестественно запрокинув голову, но, услышав скрип двери и громкий выдох, тут же открывает красные от недосыпа глаза, под которыми лежат фиолетовые тени. Но в них нет упрека или разочарования. Только щемящая душу тревога. — Минхо, — хрипит простуженным ото сна и, возможно, от долгого молчания голосом. — Черт возьми, где ты был? Что случилось? Минхо проходит мимо него, не глядя и не отвечая. Он сбрасывает свое некогда безупречное пальто на пол, где оно и остается лежать, и в одних лишь штанах идет по коридору, позволяя другу увидеть царапины на спине и отвратные метки на шее. — Нигде, — наконец бросает он через плечо. — Оставь меня. — Я ждал тебя всю ночь, — Джисон поднимается с пола с легким стоном боли, будто он действительно просидел в одной позе несколько часов. Почти прозрачное лицо выражает недоумение. — Я звонил тебе столько раз. Объездил все ближайшие больницы… Я уже думал… — Думал что? — Минхо резко оборачивается. Голова кружится, и он хватается за косяк двери, чтобы не упасть. — Что со мной что-то случилось? Со мной всегда что-то случается, Джисон! Такой вот я. Он произносит это с такой горькой иронией, что Джисон на мгновение замолкает, словно получив удар в грудь. Он просто смотрит на идеальную прическу Минхо, сбитую набок, на подводку, размазанную под глазами после дерьмовой попытки потрахаться, превратившуюся в грязные тени. В тишине, повисшей между ними, Джисон медленно поднимает с пола пластиковый пакет. — Я принес тебе кофе, — с легкой неуверенностью, которую Минхо слышит от него впервые. — И булочки с корицей. Твои любимые. Минхо смотрит на аккуратный стакан кофе и бумажный пакет, из которого доносится сладкий, знакомый запах. Эта дурацкая и бестолковая забота, которой он абсолютно точно недостоин. Он грязный, испачканный, и никакие булочки с корицей не могут это исправить. Медленно Минхо протягивает руку и берет стакан. Пластик холодный, и рука дрожит, отчего кофе плещется ему на пальцы. — Спасибо, — хрипит он, отворачиваясь и делая шаг в сторону кухни, чтобы Джисон не видел жгучей влаги, выступившей в уголках его глаз. — Теперь просто уйди, ладно? Пожалуйста. Минхо счастлив, что не видит выражения лица Джисона в этот момент. Не видит, как по его лицу пробегает тень боли, как сжимаются его губы и беспомощно опускаются плечи. Лишь слышит, как тот тяжело вздыхает, а после босыми ступнями тихо шаркает по паркету, удаляясь к выходу. Покорно щелкает входная дверь. И тогда Минхо остается один в оглушительной тишине своей квартиры. С кофе, который он не будет пить, и булочками, которые будут лежать на столе и медленно черстветь. А еще с болью, которая, наконец, срывается с цепи и набрасывается на него, заглушая даже физическое похмелье, заполняя собой все пространство. Там, где только что сидел Джисон, Минхо медленно сползает по стене на пол. Подтягивает колени к груди, опускает на них голову и закрывает глаза, но образы прошлой ночи и сегодняшнего утра продолжают кружиться перед ним, смешиваясь в один сплошной кошмар. Но вся соль в том, что он сам выбрал эту дорогу и завел себя во тьму. И теперь ему предстоит идти по ней до конца, не зная, есть ли впереди хоть какой-то свет. Последующие несколько дней сливаются в одно сплошное безвременное пятно. Боль не уходит — она попросту не может уйти. Лишь затаивается в самых потаенных уголках израненной души, превратившись в привкус железа на языке по утрам, в токсичный осадок на дне, на котором лежит, свернувшись, Минхо. Он перестает отвечать на звонки, завешивает окна и существует в полумраке своей квартиры, где его сопровождает лишь собственное дыхание и навязчивый шепот в голове. Но сегодня тишина становится невыносимой настолько, что он снова напивается, но уже один и в баре, который многим дешевле, грязнее и безличнее предыдущего. Здесь не мелькают по лицам блики от претенциозных неоновых вывесок, только тусклая лампочка над стойкой и липкие полы. Минхо пьет быстро и без тени надежды на забвение, будто принимает лекарство с отвратительным вкусом, зная, что оно не поможет, но других вариантов нет. В пьяном отчаянии ноги сами несут туда, где есть самое слабое подобие тепла. Туда, где его, возможно, не осудят. Где всегда открывают дверь, даже глубокой ночью. Он не помнит, как добирается. Память выхватывает лишь обрывочные кадры мелькающих фонарей, теней подъездов и собственного отражения в темном витринном стекле. Но вот Минхо стоит под дверью, шатаясь, и бьет костяшками пальцев по дереву. Выбирает стук вместо звонка, ведь просится в убежище. Дверь открывается почти мгновенно, будто его действительно ждали. Джисон стоит на пороге в растянутых спортивных штанах и простой белой футболке. Его темные волосы растрепаны, а на лице отражается мгновенное облегчение при виде Минхо, тут же сменяемое глубокой тревогой. — Минхо… — хрипит сонным голосом. Но Минхо не дает ему договорить. Все, что копилось в нем эти дни, вырывается наружу одним сокрушительным потоком. — Он сказал, что я не мужчина, — выпаливает. Слезы, которые он так тщательно пытался сдерживать, наконец хлещут по щекам горячими ручьями, смывают тонкую линию подводки, несут ее в грязных потеках. — Что я ошибка. Что я вечно ною. Что я… Что ничего не стою. Минхо вваливается в прихожую. В попытке удержаться на ногах хватает Джисона за плечи, цепляясь пальцами за теплую ткань футболки, как тонущий за соломинку. — Почему? — спрашивает с недоумением и детской обидой. — Почему никто не может просто… — замолкает, не в силах подобрать слова. Любить? Понимать? Принять? Остаться, несмотря ни на что? Все варианты кажутся ему сейчас одинаково ложными. Не требуя объяснений Джисон молча и крепко обнимает его, позволяя рыдать у себя на плече. Тело Минхо бьется в мелкой дрожи, а сам он сжимает ткань все крепче, боясь, что его вытолкнут в холодную ночь. — Все хорошо, — тихо шепчет Джисон ему в волосы, запах которых шумно вдыхает. Трется носом о пряди, но так невесомо, будто удерживает себя. — Все уже позади. Не отпуская Минхо Джисон вводит его в квартиру и усаживает на мягкий диван, на котором они столько раз смотрели фильмы и болтали о ерунде. Теперь это место кажется Минхо скамьей подсудимых. Бессвязно, захлебываясь слезами и словами, Минхо изливает всю свою боль. Рассказывает о Енсо, от имени которого морщится носик Джисона, о его холодных глазах и жестоких словах. О той ночи в баре и липком ощущении собственного падения, и тогда руки Джисона сильнее сжимают его собственные на пару мгновений. Говорит о том, как ненавидит себя за свою слабость. За неспособность быть тем, кого можно любить. Он выворачивает душу наизнанку, показывая все самые грязные ее моменты, и ждет, когда же Джисон, наконец, отшатнется в ужасе. Но тот лишь молча сидит рядом и слушает. Руку кладет на острые лопатки и принимается водить, надавливая кончиками пальцев, лишь бы унять дрожь Минхо. Его молчание красноречивее любых слов. «Я здесь. Я вижу тебя, весь твой ужас и грязь. И я никуда не уйду». А когда слова заканчиваются, внутри Минхо остается только оглушительная и бездонная пустота. Он поднимает голову и смотрит на добрые, но уставшие глаза Джисона, полные сострадания. И оно кажется Минхо самым ужасным, чего он только может заслужить, ведь не достоин этого. Он — черная дыра, поглощающая свет, и свет Джисона обжигает его, но придет время — погаснет и он. Движимый слепым и отчаянным инстинктом, Минхо тянется к нему. Медленно, почти несмело, он поднимает дрожащую руку и кладет ладонь на щеку Джисона. Под пальцами кожа теплая и живая. Так сильно контрастирует с невыносимым холодом внутри него. Джисон распахивает свои круглые красивые глазки-тапиоки и замирает. Губки-бутоны чуть приоткрываются, словно он хочет что-то сказать, но не может, ведь слова застряли где-то в горле. — Минхо, — умоляет, пытаясь отстраниться. Пальцы на спине Минхо слабеют, соскальзывают ниже. — Не надо. Ты не в себе. — Не говори ничего, — шепчет Минхо. Губы оказываются в сантиметре от губ Джисона, и дыхание обоих объединяется в одно. — Пожалуйста. Просто останься. Криком души Минхо молит о спасении. Хочет, чтобы его перестали видеть, чтобы границы между ним и Джисоном растворились, и он мог на миг забыть о своем невыносимом «я» в тепле другого человека. Лоб прикасается ко лбу, скользит по коже, пока Минхо кривится от сладости этого жеста и легшей на шею теплой ладони. Он закрывает это ничтожное расстояние, губами неуверенно касаясь губ Джисона. Но то ощущается не как поцелуй, а как еще один шаг в пропасть. Побег в единственного человека, который не оттолкнет, в то, что могло бы быть любовью, если бы не было пропитано его собственным эгоизмом и болью. Джисон сопротивляется, руками упираясь в грудь Минхо с желанием оттолкнуть. — Остановись, — шепчет он, проводит пальцами по груди. — Ты не хочешь этого. В ушах Минхо — рев пустоты, заглушающий все, кроме собственного отчаяния. Он видит только один способ заполнить эту пустоту, отчего хватается за футболку, втягивая Джисона в свой вихрь саморазрушения. Целует его с отчаянием утопающего. И Джисон сдается, потому что любит, а Минхо знает. Сейчас она, его любовь, становится слабостью, которой Минхо, сам того до конца не осознавая, пользуется. Наконец Джисон медленно и неуверенно отвечает. С бесконечной грустью, будто уже оплакивает то, что еще не разрушено, но начало осыпаться. Медленно поцелуй углубляется, становится мучительным, ведь Джисон целует осторожно, боясь, что одно неверное движение разобьет Минхо на тысячу осколков. Лежащие на груди руки перестают отталкивать и начинают мягко скользить выше. А когда его язык неуверенно проводит по нижней губе Минхо, они обнимают его шею, горящую румянцем. Минхо же прижимается ближе, шире раскрывая рот, чтобы впустить того, тянет футболку Джисона вверх, обнажая карамельную кожу. И с таким нежеланием отрывается от его сладких небольших губ, чтобы стянуть ее с тела вовсе. Одежду снимают друг с друга в спешке, но без похоти. С какой-то обреченной необходимостью. Мятая и пропахшая алкоголем рубашка Минхо падает к футболке Джисона, куда незадолго приземляются и штаны с бельем. И он неловко тянется к красивой рельефной груди, обводит контуры и прижимает большие пальцы к маленьким соскам. Так сильно боится ошибиться. Позволяет Джисону уложить себя на диван, и Минхо лежит на спине, хватая воздух, ведь уже задыхается. Ресницы дрожат, скрывая слезы, которые он не хочет показывать. Его кожа бледна в тусклом свете комнаты, и каждый мускул его тела напряжен. Джисон нависает над ним, смотрит темными глазами полными тревоги, любви и боли, которые он старается спрятать за мягкостью взгляда. Смотрит на Минхо так, будто хочет запомнить каждую черту его лица. Наверняка верит, что этот момент — последний. — Минхо, — тепло шепчет Джисон, и собственное имя, слетевшее с его вкусного языка, ласкает разгоряченную кожу щек Минхо точно лепестки полевого колокольчика. Такого нежного и хрупкого, что трогать нельзя, потому как рассыплется на пальцах. — Мы можем остановиться. Пожалуйста, скажи, что ты этого хочешь. Минхо молчит. Жмурит глаза, и поджимает губы, но пальцами цепляется за плечи Джисона, оставляя красные следы на коже в отчаянной попытке удержаться за того, кто не даст ему утонуть. Едва заметно качая головой, тянет того ближе, крепко обнимая за шею. Выбирает это за способ сказать: «Не останавливайся. Не оставляй меня одного». Тяжело выдохнув, Джисон, кажется, принимает наконец решение и наклоняется. Касается губами шеи Минхо нежно и ласково, оставляет легкие, почти невесомые поцелуи, подобные первому касанию луча рассветного солнца к капле росы на острой травинке. Горячим дыханием припечатывает их, воздушных, к коже. Целует медленно, в каждое касание вкладывая попытку залечить душевные раны. Он кладет горячие ладони на дрожащие бедра Минхо, что тут же крепко зажимает его, расположившегося между ними. — Я здесь, — мягкая мелодия, касающаяся души. — Никуда не уйду. Губы Джисона, лепестки пиона, едва распустившиеся поутру, опускаются ниже, касаясь ключиц Минхо так легонько, будто ветер трогает фарфор. Целуют, но не оставляют следов, лишь теплое дыхание. Затем спускаются к груди, оставляя за собой влажный след, по которому стекает свет. Язык обводит сосок медленными кругами, рисует на коже мандалу, а большой и указательный пальцы обхватывают другой сосок, крутят его с благоговейной осторожностью, словно держат каплю росы, что вот-вот взорвется. Нажимает легонько, но кожа вспыхивает, как утренняя заря. Джисон втягивает сосок в рот, ласкает его языком, проводит плоской стороной, затем острым кончиком тычется нежно, как шелестит листва в суморочье. Пальцы на второй груди щиплют, гладят и рисуют неведомые созвездия, отчего кожа Минхо горит, как под солнцем, но не обжигает, лишь зовет. Влажные от молитв у груди губы скользят ниже. Они, листочки, сорванные теплым ветром, касаются живота Минхо нежно, будто боятся разбудить спящие под кожей сны. Язык проводит линию от солнечного сплетения к пупку, задерживается у впадинки и кружит вокруг, то едва касаясь, то ныряя глубже. Джисон целует каждую складочку, где кожа становится тоньше. Пальцы скользят по бокам, рисуют крылья, что трепещут в желании распахнуться, щиплют кожу у края бедер, возвращаются к центру — к той линии, что ведет дальше, к запретному, к желанному. И Джисон опускается еще ниже, дыханием касается внутренней стороны бедер Минхо, вызывая у того легкий дрожащий вздох. Он мягко раздвигает его ноги, освобождая себе чуть больше пространства, пока губами находит чувствительную кожу на внутренней стороне бедра и целует ее медленно, почти благоговейно, позволяя Минхо привыкнуть к его близости. Затем Джисон наклоняется еще ниже и мягко приподнимает бедра Минхо, позволяя ему чуть приподняться, чтобы обеспечить лучший доступ. Начинает с легких поцелуев, губами касаясь кожи вокруг ануса, мягко, почти невесомо, даря тепло и утешение, отчего Минхо вздрагивает и сильнее сжимает плечи Джисона, оставляя красные следы. И тот замирает на мгновение, взглядом поднимается к лицу Минхо, ища в нем признаки дискомфорта. Но он лишь слегка кивает, хнычуще умоляя продолжать. Джисон возвращается к своему занятию, вновь лаская сморщенную кожу, но многим ближе к анусу. Мягкие, едва ощутимые поцелуи дарят Минхо ощущение безопасности. А язык, медленно касающийся кожи, проводит легкую линию вокруг ануса с бесконечной нежностью. Плавно, почти гипнотически скользит по чувствительной коже, одаряя теплом и мягкостью, которые успокаивают напряженное тело Минхо. Но вот он становится настойчивее, но все еще невероятно мягким. Медленно обводит анус, двигаясь круговыми движениями. И легкими, и чуть более глубокими, каждый раз проверяя реакцию Минхо. Руки, оставшиеся на бедрах, мягко сжимают кожу, удерживая его, успокаивая, когда Джисон добавляет больше тепла, мягко надавливая языком на вход, но не проникая, а лишь дразня, подготавливая, отчего мышцы Минхо начинают расслабляться, отдаваясь целиком и полностью заботливым ласкам. Минхо издает тихий, почти хныкающий стон, ведь Джисон продолжает. — Не зажимайся, — просит Джисон, ненадолго отстраняясь, чтобы взглянуть на Минхо. Его глаза полны любви, которую он прячет за заботой и нежностью, что говорит больше, чем любые слова. Он возвращается к своему занятию, добавляя лубрикант, чтобы сделать все мягче. Пальцы едва ли заметно вступают в танец, медленно присоединяясь к ласкам. Средний мягко надавливает, открывая Минхо с невероятнейшей осторожностью, а указательный следует за ним. И тогда Джисон разводит их так томительно медленно, что Минхо упирается пятками в диван и приподнимает таз. Но тот проводит языком по ярко-розовой слизистой, заставляя ноги соскользнуть, а задницу тяжело опуститься, отчего пальцы погружаются глубже, а язык остается закован между ними в плотном колечке мышц. — Нравится, когда я лижу глубже? — спрашивает Джисон, кружа пальцами внутри. Мокрые губы касаются подпухшей дырочки, когда он говорит, и Минхо кажется, что он делает это нарочно, но решает подстегнуть, ведь на самом деле чувствует его язык слишком ярко: — Да, — хнычет. — Когда глубже. Когда добавляется безымянный палец, Джисон внимательно следит за реакцией Минхо, пока тот не кладет ладони на взлохмаченную голову и не притягивает его за волосы к себе. Острый носик упирается в раскрытую дырочку, соскальзывает под потяжелевшие яички. — Я с тобой, — вновь шепчет Джисон, мелко целуя натертую кожу. Понимает просьбу, отчего вновь разводит пальцы и языком вдавливается внутрь, чтобы ощутить гладкость чувствительных стенок. Джисон сильно упирается носиком в гладкое мягонькое местечко между яичками и анусом, пока слизывает всю смазку, которую размазали пальцы по внутренней слизистой. Он не может отстраниться, ведь Минхо держит его, эгоистично принимая то, что Джисон ему предлагает. Но вот он снова отрывает таз от дивана под воздушностью подступающего оргазма, и тогда Джисон, пользуясь моментом, вытаскивает язык и смещается на внутреннюю сторону бедра. И Минхо со вздохом разочарования отпускает его голову и вновь опускается. Чуть хмыкнув, Джисон поднимается выше, перепачканными губами касается живота Минхо, оставляя теплый поцелуй, затем возвращается к его груди, к шее, к подбородку. Он прижимается лбом к его лбу, и Минхо чувствует свой запах, прошедший кожу Джисона. В нем мускусная сладость кожи, прогретая изнутри, что смешана с теплым дыханием Джисона. Легкая солоноватость пота, что переплетается с едва уловимым миндально-фруктовым ароматом смазки. А сам Джисон пахнет тонкой горчинкой, точно спелый персик, надкушенный в полдень. И Минхо хочет вобрать его в себя без остатка, лишь бы не делиться с миром. Руки Джисона вновь мягко раздвигают бедра Минхо шире, и он медленно поднимается, не разрывая зрительного контакта, чтобы спустить домашние штаны. Резинка застревает на середине бедра, но тот не спешит с ней расправиться, ведь наконец прохлада комнаты и жар Минхо лижет его красивую головку нежного лилового цвета, которую тот облачает в тесный латекс презерватива. — Не передумал? — спрашивает, крепко держа себя, и маленькая щелочка под мутной резинкой смотрит на Минхо, который так же не может оторвать от нее глаз. — Давай, — он тянется дрожащими ладошками, которые кладет на собственные ягодицы, чтобы раздвинуть их, растянуть натруженную дырочку, что показывает свою яркую внутренность. Минхо думает, что этот секс запомнит точно. Джисон склоняет голову на бок и тепло улыбается. Даже тогда, когда Минхо для него открыт, он смотрит лишь ему в глаза. — Ну, Джисон-и, давай, — хнычет тоненько. И тот начинает первое проникновение, отчего Минхо зажмуривается и раскрывает рот в стоне, что покидает горло ровно в тот момент, как головка погружается в мягкое липкое блаженство. Джисон заботливо замирает, позволяя ему привыкнуть, теплым дыханием щекочет губу Минхо. А после медленно вдавливается до основания, вновь замирая. — Не жалей меня, — просит Минхо, но заведомо знает, что Джисон не сможет так. Ведь его заботливые руки скользят по бокам Минхо, обнимая его за талию, притягивают ближе, чтобы тот чувствовал его тепло и присутствие. — Минхо, — стонет Джисон голосом, полным любви, которую он прячет за этим единственным словом. — Минхо. Он медленно остраняется, покидает всасывающий его жар Минхо, останавливаясь лишь на головке, вслепую нашаривает бутылек смазки и льет на свой ствол, лишь бы не причинить боли или вреда, а после вдавливается так же медленно, как в первый раз. Джисон руками тянется к лицу Минхо, обнимает его, по обе стороны укладывая ладони. Пока дает тому привыкнуть, стирает большими пальцами слезы ненависти к себе. Он целует Минхо в носик, наверняка не желая позволять ему пробовать на вкус свое особо уязвимое место. А после обнимает его голову, перемещая ладони на макушку, пальцами зарываясь в шелковистые, но чуть грязноватые волосы, и толкается сильно. И тогда Минхо понимает это объятие, ведь собственное тело подбрасывает на дивание, спина скользит по ткани, но Джисон держит его, не позволяет отдалиться. И толкается. Сильно и глубоко, мощно и быстро. Пока Минхо обсасывает его кожу до ярких кровоподтеков, пытаясь справиться с кричащим изнутри удовольствием. Он так сильно возбужден, так расслаблен ласковым языком Джисона, что готов взорваться сверхновой в эту же секунду. Но старательно терпит, трется мокрым членом о живот того и все плотнее вжимается в его кожу. — Я сейчас, — хнычет он, царапая зубами истерзанную кожу. — Я тоже, — шепчет Джисон в макушку. — Сделай это для меня, Минхо. Одну руку убирает от макушки, чтобы обхватить его бедро и прижать к себе. И Минхо так сильно напрягается, обнимая его конечности, что естественным сопротивлением выталкивает Джисона из себя, отчего тот лишь сильнее сжимает пальцы на молочной коже бедер, что уже через час не сохранит следов, и вдавливается резко, мощно, но не быстро. А когда тело парализует мощный поток удовольствия, Минхо совершенно перестает замечать его. Перестает видеть и слышать, лишь содрогается, пока пульсирующий член выплескивает сперму на его вспотевший живот. Лишь через долгие мгновения он наконец опускает руки и ноги, и они падают на диван; одна из ступней соскальзывает на пол. Тогда он замечает, что Джисон уже сидит между его ног и смотрит вниз. В момент кульминации, когда тело Минхо сотрясалось в оргазмическом спазме, его мышцы сжались с неконтролируемой силой, пытаясь поглотить все внутри себя. Разгоряченная и пульсирующая от ритмичных толчков задница сжалась в плотный захват, обхватывая член Джисона так крепко, что презерватив, не выдержал. Он съехал с основания, соскальзывая с напряженного ствола, и остался внутри, зажатый в горячей, трепещущей глубине. Только растянутое кольцо основания презерватива выглядывает наружу слегка пульсирующим трепетом в такт ослабевшим сокращениям мышц Минхо. Оно торчит из сверхчувствительной натертой дырочки, которая теперь краснеет и блестит, и это зрелище и заставило севшего между его бедер Джисона замереть на секунду. Минхо не сразу осознает, что происходит — его тело слишком перегружено ощущениями, чтобы заметить интимную аварию. Он просто лежит, тяжело дыша и закатив глаза. Когда Джисон осторожно тянет за видимое основание, его задница сжимается вновь. Тот зажимает эластичное кольцо между большим и указательным, и Минхо в этот миг закатывает глаза еще сильнее. Из горла вырывается по-настоящему блядский стон. Растраханное и натертое колечко мышц протестует против любого прикосновения. Оно гиперчувствительно, но Джисон тянет медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя сопротивление. Презерватив скользит внутри, цепляясь за влажные стенки, и это создает ощущение, словно что-то живое пытается выбраться наружу. За ним следует хлюпающий, влажный звук, с которым выталкивается капля смазки. В дрожащих руках Джисона наполненный и тяжелый презерватив. С белесым содержимым, которое слегка переливается внутри, отражая свет комнаты, ведь рука его дрожит. Минхо видит это и понимает, что оргазм Джисона был сокрушителен, несмотря на тишину, с которой он пережил его. Взгляд его плывет, становясь расфокусированным и нежным, а руки трясутся, демонстрируя трофей. Джисон завязывает презерватив узлом и небрежно швыряет его на пол, где он шлепается с тихим звуком. Затем снимает штаны и вытирает ими живот того. Он прижимается к Минхо всем телом, не давая ему отстраниться, обнимает крепко, проводит ладонью по позвонкам, но при всем при этом молчит, зная, что слова все разрушат. Вдвоем лежат на смятом диване, цепляются друг за друга, соприкасаются телами, но пропасть между ними кажется шире, чем когда-либо. Джисон смотрит в потолок, прижимая к себе Минхо, а тот позволяет, жмется с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом. Он не смеет взглянуть на Джисона, боясь увидеть в его глазах правду о том, что он только что разрушил. Это было истребление последнего безопасного места в его жизни. Минхо просыпается первым. Его будит раскалывающаяся голова, ведь похмелье дает о себе знать тупой болью в висках. Но еще всепоглощающее и удушающее чувство стыда, которое душит с такой силой, что он едва не задыхается. Он лежит на боку, спиной к Джисону, и чувствует тепло его тела рядом. Еще вчера оно было утешением, теперь жжет, как раскаленное железо. Минхо помнит все. Свои унизительные рыдания, отчаянный, эгоистичный порыв. И этот нежный и такой чувственный секс, который случился актом вандализма по отношению к их дружбе. Осторожно и крадучись, что вор, обокравший самый дорогой банк, Минхо поднимается с дивана. Его тело ноет, но он подбирает с пола смятую одежду и одевается, стараясь не производить ни звука. Он не может смотреть на Джисона. Не может вынести мысли о том, что натворил, что увидит в его глазах, когда тот проснется совершенно один. Минхо выходит из квартиры, притворив дверь с тихим, почти бесшумным щелчком, который в тишине коридора все равно прозвучал как выстрел. На улице холодно, светло и безразлично. Стоит на тротуаре, и его трясет от утреннего холода и стыда, пронизывающего до костей. Минхо сбегает и от своей боли, и от того, кто пытался его спасти, заплатив слишком высокую цену. Использует его любовь как пластырь для своей раны, а потом бросает этот окровавленный пластырь гнить на полу. Самый трусливый и самый низкий побег в его жизни. Он не оставляет после себя ничего. Ни записки, ни объяснения. Только растерянного и израненного человека на смятом диване в квартире, которая теперь навсегда пахнет их нежным слиянием. Где-то рядом невысказанные слова извинений, благодарности и любви, которые застряли под потолком, не найдя пути к адресату. Стоит и смотрит на утренний город. На людей, спешащих по делам. На жизнь, идущую своим чередом. И чувствует себя самым одиноким существом во всей вселенной, ведь решил сжечь последний мост, когда оставил того, кто готов огнем воспылать ради него. И теперь Минхо некуда идти. Он снова оказывается в баре. Сознательное ли это решение или ноги сами несут его по знакомому маршруту — Минхо не понимает. Тот же самый бар, что и в первую ночь после разрыва с Енсо, или другой — это не имеет ни малейшего значения. Все эти места клонированы друг с друга. Они — порождения одного и того же ада. Тот же липкий, местами пропитанный пивом пол, тот же оглушительный, монотонный бит, призванный не веселить, а оглушать душу, приглушать ее вопли, и те же самые чужие, пустые улыбки, никогда не достигающие глаз. Минхо сидит за столиком в углу, заказывает виски и пьет его медленно, но желаемого не добивается. Лишь усугубляет внутреннюю горечь, ложащуюся на дно его души. Как соль, щедро посыпанная на свежую, зияющую рану. Ловит свое отражение в темном, слегка загрязненном стекле витрины. Там размазанная подводка, придающая ему вид разлагающейся куклы, бледное, осунувшееся за эти несколько дней лицо с резко очерченными скулами. И ни одного следа на коже, чтобы напомнить о произошедшем. Будто он выдумал себе ночь с Джисоном в наказание. Будто того, что с ним происходило, было недостаточно настолько, что можно было утащить с собой чистую душу. Настойчивым прикосновением кто-то трогает его за локоть, и Минхо медленно отрывает взгляд от своего отражения, переводя его на незнакомца. Какой-то парень чуть старше его, с аккуратной бородкой и навязчивой, слишком белой улыбкой. Он что-то говорит, жестикулируя, губы растягивает в приветливой гримасе, но Минхо не слышит ни слова. Он видит лишь человека, а в нем — себя. Того, кем он был несколько ночей назад. Такого же отчаянного, жалкого, одинокого и ищущего спасения и утешения или просто человеческого тепла на дне чужого стакана или в объятиях незнакомца, чье имя забудется к утру. Зеркальное отражение собственного падения отвратительно и невыносимо. Оно смотрит на него с жирным, самодовольным интересом, и Минхо чувствует, как по его спине пробегает ледяная волна омерзения. Не к этому человеку, но к самому себе. И вдруг его выворачивает в самом что ни на есть прямом смысле. Тошнота, которую он до этого глушил алкоголем, поднимается из самого нутра, сжимает его горло мерзкой бородавочной рукой и требует выхода. Физиологический бунт его измученной души. Протест против дальнейшего самоуничтожения. Почти опрокидывая свой стул, Минхо резко отстраняется от парня, не сказав ни слова. Отталкивает танцующие тела, пока пробивается сквозь толпу, не видя и не слыша ничего вокруг, ведь необходимо как можно скорее спрятаться в туалете, в который влетает и взглядом мечется по кабинкам, а после рвется к первой свободной. Дверь захлопывается за ним с оглушительным грохотом, и он остается наедине со своей черной душой, рвущейся наружу. Падает на колени перед не самым чистым ободком унитаза и трясется в конвульсиях пустой тошноты. Из горла рвутся лишь бесплодные спазмы, выворачивающие наизнанку. Слезы текут сами по себе, просто выливаясь из него солеными ручьями. Подхватывают капли холодного пота и несут его вниз, разбиваются о грязный пол. Минхо упирается лбом в холодную поверхность металлической перегородки. Жмурится, желая заглушить мерзкий взрыв басов в ушах. Он сидит на коленях в тесной и вонючей кабинке, и осознание накрывает его с такой силой, что перехватывает дыхание — все отчаянные попытки убежать от самого себя привели его сюда. Не к славе или успеху. Даже не к любви. А в грязный, пропахший хлоркой и мочой туалет дешевого бара. На колени. В лужу его собственного, неподдельного, окончательного стыда. Минхо пытался убежать от своей боли самыми разными способами. Искал забвения в чужих и ничего не значащих объятиях. Топил ее в алкоголе, пока она не научилась плавать. Но боль оказалась умнее, хитрее и настойчивее его. Она просто ждала его здесь с одиночеством, что накрывает его, когда он остается один в своей квартире. Она ждала, когда он выдохнется, когда силы бежать закончатся. И теперь, наконец, настигает его. В круговороте грязи он думает о Джисоне, но не о том, которого он использовал, а о том, каким тот был до всего этого. О теплых глазах-тапиоках. Заботе, которая выражается в таких простых и дурацких вещах, как кофе и булочки с корицей. О терпении, которое кажется безграничным. О том, как он всегда рядом. И он, Минхо, предал это. Осквернил. Использовал его любовь, преданность и готовность быть рядом, как одноразовый пластырь для своей гнилой душевной раны. Втоптал в грязь самое чистое и настоящее, что у него когда-либо было, ради нескольких часов иллюзорного забвения. И самое отвратительное заключается в том, что в момент эгоистичного угара своего отчаяния ему было наплевать. Ему было абсолютно все равно на чувства Джисона и последствия свершенного, ведь тогда ему нужно было только одно — любыми способами не чувствовать себя сломленным и ничтожным «не мужчиной», каким его назвал Енсо. И теперь, глядя в потрескавшуюся, покрытую мелкими сколами эмаль унитаза, Минхо видит свое истинное отражение. И оно далеко от гламурного и несчастного парня с обложки. Ведь он не жертва жестоких обстоятельств или чужой жестокости, он жертва самого себя. Эгоистичный, испуганный и слабый мальчик, который, столкнувшись с болью, предпочел не бороться, а разрушать себя и тех, кто был ближе всего к нему. Так бездумно втоптал в грязь единственное настоящее, что у него было, и сбежал с места преступления, даже не оглядываясь. Минхо не «ошибка», как говорил Енсо. Ошибка — это ведь нечто случайное. А его жизнь не ошибка, потому как своими собственными руками и выбором шаг за шагом превратил ее в ошибку. Что-то ломается в Минхо, какая-то важная конструкция, отвечающая за мораль и уважение к самому себе. И он таскает эти повреждения с собой, как кандалы, и вместо того, чтобы искать помощи, чтобы пытаться починить себя, он лишь усугубляет эти трещины, пока они не превращаются в зияющие расщелины. Вялыми руками обхватывает колени и безнадежно плачет, пока вокруг него гремит музыка, хлопают двери кабинок и слышатся пьяные возгласы. Но для него все стихает в момент, потому что он достигает дна, и на этом дне нет ни утешения, ни даже привычной боли. Только он сам. Его голое и жалкое «я». Всепоглощающая и абсолютная тишина его собственной опустошенной души, в которой раздаются лишь безнадежные рыдания. Минхо сидит так, не зная, сколько проходит времени — минут или часов. Пока кто-то не начинает ломиться к нему, извергая отборное количество нецензурщины. Тогда Минхо встает, ощущая затекшие и задеревенелые мышцы ног, бросает на ломящуюся в кабинку парочку таких же падших презрительный взгляд, и сильно стараясь не шататься идет к выходу. В такси залезает, когда принимаются кружить вертолеты, но до дома доезжает только на рассвете, ведь платит водителю за бесцельные катания про промозглому городу. Серое, почти бесцветное небо висит над головой, затягивая в унылую пелену. И предрассветный час, когда ночь уже отступает, а день еще не наступил, идеально отражает его внутреннее состояние — подвешенное, лишенное четких контуров. Он выходит из машины, бросая водителю хриплую благодарность, и ноги сами несут его к знакомому подъезду, ведь все дороги, кажется, ведут его сюда, к этой точке отсчета его падений и поражений. Взглядом скользит по спящим окнам, пока бредет по двору, по заиневшим машинам, голым веткам деревьев, тянущимся к небу в отчаянной мольбе. Морозный туман обжигает легкие, напоминая, что Минхо еще жив, хотя внутри все кричит об обратном. Не замечая ни усталости в ногах, ни тяжести во всем теле, поднимается по лестнице. Сейчас он — автомат, запрограммированный на одно-единственное действие — дойти. Пальцы нащупывают в кармане джинсов ключи, когда Минхо подходит к своей двери. Он уже тянется к замку, но вот взгляд падает на фигуру, прислонившуюся к косяку его же собственной двери. Джисон. Он сидит, поджав колени к груди, в том же самом помятом сером худи, что и в прошлый раз. Руки засунуты в карманы, а плечи сгорблены, как будто он пытается стать меньше. Голова откинута на холодную стену, глаза закрыты. Его шея пестрит красным, следы уходят под ворот, некоторые алеют под подбородком. У Минхо внутри все сжимается от вида собственных следов на карамельной коже. Джисон улавливает скрип ступеней и шелест одежды и с трудом, будто веки его весят центнер, открывает глаза. Смотрит с почти потухшим ожиданием, как человек, который уже привык ждать и почти разучился надеяться. — Я так боялся, что ты не вернешься, — произносит хрипловато, сводя брови к переносице. Сияет глазками-тапиоками, чьи белки покраснели из-за стресса. Минхо замирает на месте, словно вкопанный. Все тщательно подготовленные в такси оправдания и попытки найти хоть какие-то подходящие фразы рассыпаются в прах, унесенный одним лишь видом этого человека. Он смотрит на Джисона, который, несмотря ни на что, снова ждет его. Который, зная всю его подноготную, снова приходит к его двери. Знает, что его могут отвергнуть или оскорбить, оставив в одиночестве после трепетного единения душ. Ком сдавливает горло Минхо так сильно, что становится физически нечем дышать. Он открывает рот и пытается что-то сказать, но вместо связных слов из его пересохшей глотки вырывается лишь надломленный всхлип. И этого достаточно. Стена, которую он так тщательно выстраивал эти часы, рушится в одно мгновение, а слезы хлещут очищающими потоками. Они текут по его лицу, смывая остатки маски, которую он носил перед миром и самим собой. — Мне так страшно, — выдавливает он наконец, обнимая себя. — Так страшно оставаться одному, Джисон-и. Минхо капитулирует перед Джисоном. Стоит перед ним и смотрит своему страху прямо в лицо. И называет того по имени. Джисон медленно, поднимается с пола, но не бросается к Минхо, как тот предполагал, ведь был готов потонуть в объятиях. Только подходит и останавливается в шаге от него, оставляя пространство, в котором Минхо может чувствовать себя в безопасности. — Ты не обязан делать это в одиночку, — тихо говорит он. И в этих простых словах совершенно нет фальшивого утешения или громких обещаний, что все сразу станет легко и безоблачно. Лишь тихое предложение разделить тяжесть на двоих, быть непременно рядом и нести этот груз вместе до того момента, пока Минхо не сможет избавиться от него. Минхо кивает пустой и легкой головой и протягивает руку. Пальцы заметно дрожат, когда он вкладывает ключ в замочную скважину. Металл скрипит, щелчок звучит необычайно громко в тишине подъезда. Дверь открывается, впуская их в темноту прихожей. Они входят внутрь, где комнаты пахнут застоявшимися днями, которые Минхо проводил здесь в добровольном заточении. Джисон, не спрашивая разрешения и не говоря ни слова, проходит на кухню, оставляя Минхо стоять в прихожей. Включается свет, щелкает выключатель чайника, открываются и закрываются шкафчики, очевидно, тот в поисках чашек. Эти привычные домашние звуки, которые Минхо раньше не замечал или считал чем-то само собой разумеющимся, теперь кажутся ему самым прекрасным симфоническим произведением. Они означают жизнь. Присутствие. Они дают обещание, что он не один. Минхо стоит посреди гостиной, с него капает вода от растаявшего на плечах снега, слезы медленно высыхают на его щеках, оставляя стягивающие дорожки. Он смотрит на полоску света, падающую из кухни от дверного проема, за которым движется Джисон. Видит его спину, которую несколько часов назад исполосовал ногтями, и это наполняет его странным чувством покоя. Простое и безоговорочное принятие, что сильнее любых слов, и оно настоящее. И тогда Минхо чувствует робкую, едва зарождающуюся надежду. Тончайшую трещину в монолитной, казалось бы, стене его отчаяния, сквозь которую пробивается слабый, но упорный лучик света. Этого мало, чтобы осветить все вокруг, но достаточно, чтобы разглядеть дорогу под ногами. Он делает шаг. Потом еще один. Ноги тяжелые, но они несут его вперед. Входит на кухню, где Джисон разливает по чашкам заваренный чай. Минхо подходит к нему совсем близко, и просто обнимает его со спины. Сначала несмело, но когда чувствует, как тот расслабляется, сжимает крепче. Он прижимается лбом к его спине, чувствуя тепло тела сквозь толстую ткань худи, и не говорит ничего. Не благодарит. Не извиняется. Просто держится, точно это единственный способ не утонуть. И спина Джисона прогибается под этим грузом доверия и отчаяния. Он поднимает свою руку и кладет ее поверх руки Минхо, сжимающей его в талии. И они стоят вот так посреди освещенной кухни в тишине. Боль еще не ушла. Слова Енсо все еще звенят где-то на задворках сознания Минхо. Стыд за содеянное тлеет в нем, как уголек. Но впервые за долгое, очень долгое время, Минхо не хочет бежать от всего этого, потому что теперь он не один. Боль Минхо больше не его личный и постыдный секрет. Ее видят и принимают. Ее разделяют. За окном неспешно просыпается город, начинается новый день. Джисон — не панацея. Джисон сложнее, страшнее, но и честнее любого побега. Джисон означает смотреть в глаза своим демонам, имея за спиной кого-то, кто не даст упасть. Джисон означает учиться дышать заново, с болью в груди, но с тихим миром в сердце. И в Джисоне — новая и хрупкая, но настоящая попытка заново начать жить.