Я ненавижу Петроград

Я ненавижу Петроград. Ведь каждая подворотня служит глухую панихиду по тебе. Каждый закоулок отмечен нашими скорыми ласками. Даже если нас никогда там не было. А ведь... Могли бы быть, Серёжа? Я вижу наши тени в колодцах на Литейном, под фонарями Надеждинской. Но их никогда не будет. Зачем, Серёжа?.. Я ненавижу Петроград из-за его сырости. Она искусный парикмахер, ведь вила тебе такие кудри, расхлябанней которых не сыщешь боле. Милей всего они были на твоей макушке. Я глядел на них без устали. Пока ты не поднимал на меня своих глаз. Я ненавижу Петроград, небеса которого отражались в твоих очах. И ныне я смотрю на это небо, но нет для меня в нём смысла. Нету, Серёжа, нету. Я тебя как дурак исправлял: «нет такого слова "нету"». Ты мне назло тогда... Тогда. А теперь я всю суть мира вижу в твоём "нету". Вот только и тебя теперь тоже нету. Нету моего любёнка. Нету крови в моём сердце. Нету воздуха в этих улицах. Нету Серёжи. Окромя боли нарастающей не осталось мне ничего. Зачем, Серёжа, зачем?.. Разве плохо было тебе там, на задворках Невского? Когда весь город снова чуть не ушёл под воду, а мы с тобой нежились под Богом забытой аркой? Холод Петроградской ночи горячил нас сильнее, чем знойное Батуми. Маленький мой милёночек, зачем же ты... Я ненавижу Петроград. В нём слишком много кабаков, которые зыбучими песками отбирали тебя. Что ж, чувствую, дела у них ныне идут плохо. Ведь твои приятели больше не могут лакомиться за твой счёт. Дуралей ты мой милый. Зачем было тебе покупать их расположение? Неужто меня тебе мало было? Моя любовь мала как Тихий океан, а чувства столь же холодны как Везувий одним августовским днём. Я ненавижу Петроград. Помнишь булочную неподалёку от Жуковского? И её тоже ненавижу. Я проходил недавно мимо неё и... С того дня не хожу там. Обхожу её стороной. Как и улицу Герцена. Но в тот раз я не сразу ушёл. Я закрыл глаза и вдыхал этот запах. Вернее, я вдыхал тот запах. Которым пахли твои руки, когда я целовал их. Который был по всей квартире, когда ты приносил несколько пышек. Знаешь, я бы без промедления отдал бы всё что имею, чтобы только ещё раз слизать тот приторный крем с твоих пальцев. Или сахарную пудру. Я стал бы нищ, бесславен, бесталаннен, мёртв, но... если такой ценой я бы услышал твой смех в полумраке Петроградской комнаты... Мне даже не пришла бы в голову мысль торговаться. Серёжа... Неужели тебе не были милы вечера, когда мы говорили о важнейших пустяках? Когда обсмеивали сплетни о нашей вражде? Неужели сердце твоё не заходилось в нервном томлении, когда ты шептал мне нежные слова? Когда холодил мне шею своим носом? Когда ты садился на меня, радостно объявляя, что сидишь на вершине собственного мира? Я ненавижу Петроград. Когда прохожу мимо той квартирки, в которой когда-то обосновался всякий поэтический сброд, я... Серёжа, это правда так. Я вижу в окнах тебя. И себя тоже. Я вижу, как ты задираешь меня, а я парирую. И делаю это весьма остроумно. Ты ведь частенько проигрывал мне в спорах, признай... Наши тени стоят у окна и горячо спорят. Ты размахиваешь руками и трясёшь головой. А я в том окне.. я... Я влюблюсь в тебя. А на улице тоже я. И тот я тоже влюбляюсь. Пожизненно и посмертно. Я вою. Я обесхозяинная собака. Я порву все ступени, я вбегу в комнату... но ведь там тебя не будет. Да и не вбегу я никуда. Некуда мне. И незачем. И тебе было незачем делать это. Незачем, слышишь меня? Незачем! Поэтический сброд... Недавно какой-то болван из зала на вечере выкрикнул: «Товарищ Маяковский, а как по-вашему, поэзия очистилась после смерти товарища Есенина?». На него многие зашикали, загудели. А я стоял. Я в безмолвии стоял на сцене. Куда-то подевалось моё красноречие. Вопрос этот был не то, что глупый. Он попросту бесчеловечный. Поэзия у него очистилась... Но ведь он не знал, как ты гордо приходил ко мне и мятыми листами и читал, изредка запинаясь о собственные перечёрканные строки. Да и никто не знал, как ты смеялся и советовал, к чему мне прицепиться в следующий раз. А ещё никто не узнает, как в пылу любви ты бывало вскакивал и мчался к столу с бумагами и карандашами. Я не злился, ведь сам этим грешил. Поэтому мы и переложили наши записные книжки поближе к постели. И поэтому я терпеть не мог, когда ты глядел на меня во время выступления. Знал же, нахал, что... Люблю. Серёжа... Как мне выздороветь от этой тоски по тебе? Как вновь мне взглянуть на небо, не вспоминая твоих озорных глаз? Как ходить мне по Петроградским улицам, когда в каждом окне мне видится твоё пальто? Как мне стихотворничать, когда все слова забрал с собою ты? Как мне жить без твоего "люблю"? Как мне... Да и кто отныне "я"? Нет меня, Серёжа. Я ненавижу Петроград. Повсюду здесь меня съедает холод. Лишь воспоминания маломальски согревают. Знаешь, когда мне становится совсем невыносимо, я смотрю на свои руки. Ведь когда-то в них был ты. Когда-то мои руки ласкали тебя. Нет, не так. Поначалу одна моя рука лишь пожимала твою. Это было в начале. В самом-самом начале, которое отныне видится мне мягким светом керосиновой лампы. В самом-самом начале... Тогда я намеревался проигнорировать тебя, ведь не люблю рукопожатий. Но ты оказался настырным: сам схватил мою руку. Зачем? Когда я спросил тебя об этом много позднее, ты не ответил. Сначала ты забрал мою руку, потом отобрал и сердце. Вот и получается, что я невольно отдал тебе всё, что просят рыцари в куртуазных романах. Теперь же рука моя на могиле, в которой зарыто сердце. Серёжа, зачем? Зачем? Я молюсь за тебя каждый день. Я молюсь со всей возможной для атеиста верой. Ведь кроме этого... что мне остаётся, Серёжа? Но даже Господь не способен понять всю мою му́ку. Ни в одном псалтыре нет тех слов, которые помогли бы мне. Ни один лик святого не успокоит мою душу. Серёжа, я слышал про тяжелобольных, которые сходят с ума от болезней. Когда заснуть невозможно от мучения, которое проволокой залазит под ногти, проникает по венам и отравляет жизнь. Таким беднягам полагается болеутоляющее. А мне? Какое снадобье мне принять, чтобы только избавиться от этого ежечасного истязания моей души? А, Серёжа? Обо мне ты подумал? Что станется со мной? Вспомнил ли ты обо мне, пока вязал верёвку? Вспомнил ли ты, какому блаженству предавались мы с тобою белыми ночами? Отчего мои слова не изничтожили ту верёвку в пыль? Отчего следы моих поцелуев на твоей коже не прекратили глупую пытку? Или ты позабыл обо мне, друг мой милый? Пелена какого забытья объяла твой разум, Серёжа? Отчего не объяла тебя вместо смерти любовь моя? Отчего не устремился ты в мои объятья? Отчего выбрал ты жжение петли на шее, вместо наждачки моей щетины? Серёжа, Серёжа, Серёжа... У тебя сегодня пусто. Те цветы завяли, а новых нет. Не принесли. А ведь прошло совсем ничего с момента... Когда ты... Серёжа, хорошенький мой, услышь мой крик сквозь всю эту землю, разделяющую нас. Услышь. Нет у меня более утешения, кроме как бормотать на твоей могиле "Ялюблютебя—ялюблютебя—ялюблютебя—ялюблютебя... " Сколько раз говорил я тебе это. Сколько раз шептал перед сном. Сколько выстанывал это. Сколько писал тебе это. А всё мало. Чем больше кричу, тем больше понимаю: никогда не будет достаточно. Никогда я не скажу тебе столько признаний, сколько есть любви во Млечном пути моего сердца. Какая досада, Серёжа... Я ненавижу Петроград. Я ненавижу Англетер. Я ненавижу число пять. Я ненавижу цветы. Я ненавижу плачущих женщин. Я ненавижу льстивые речи. Хотя Троцкий очень старался произнести о тебе достойную речь. Знаешь, Серёжа, Москва гораздо лучше Петрограда. Ни в одном переулке я не вижу нас. Но я вижу силу, мощь, индустриализацию, социализм... Хотя, не исключено, что всё это мне тоже кажется. Ладно, про Москву ты и сам знаешь. Знаешь, куда лучше Петрограда ещё один город — Свердловск. Ты ведь не был там. А ведь знаешь, какие там заводы, фабрики — ленинский рай. Да, именно так, рай. Молодёжь такая интересная, и ещё... Нет, призраки и там есть. Только иного рода. Я был подвале Ипатьевского дома. А потом там, куда были вывезены... Выходит, Свердловск не так уж и лучше Петрограда? И всё же... Я ненавижу Петроград. Впрочем, Серёжа, я бессовестно лгу. И призна́ю это лишь единожды. Слушай. Я... Я очень люблю Петроград. Но проще ведь ненавидеть, чем любить и умирать каждый день от этой боли, ежедневно множимой. Несмотря на это, знаешь, я иногда хожу по этим улицам. Я иногда гляжу на свои руки. Я иногда вдыхаю запах булочной. Я иногда... притворяюсь, что ничего не было. Беру твои любимые пышки. Прихожу домой. Я говорю с тобой. «Серёжа, я дома». Мой голос кометой пролетает комнату насквозь. Квартира холодна, но я достаю тот колючий плед. Он пахнет тобой даже сейчас. И ещё знаешь. Знаешь, знаешь... Ты только не смейся и не считай меня за юродивого. Но иногда я нахожу на нём твой волос. Иногда один, иногда даже пару. Никогда не отдам плед прачке. Серёжа. Я зову тебя по имени. И наливаю чай. Я раскладываю пышки на тарелку. Я закрываю глаза... И... — О чём ты задумался? — с живым интересом спрашивает Есенин. — О пустяках. О жизни, смерти... — Интересные у тебя пустяки. Что же для тебя, в таком случае, серьёзные вещи? Наверняка выбор этих пышек ты определишь как серьёзность, — говорит Сергей, откусывая кусочек лакомства. — Не поверишь, да. — Что ж, авторитетно тебе заявляю, что можешь собой гордиться: твои серьёзные измышления весьма вкусные, — и улыбается так лукаво. — Спасибо. — Обращайся. Ты ешь. Есенин кивает и отхлёбывает чай. Он так забавно держит чашку... — Володя, а ты? — Я не хочу. — Это ты сейчас не хочешь, а когда захочешь — то уж всё уж, — Есенин раскидывает в стороны руки. — Философ из тебя, Серёжа, никудышный. — А я в философы и не рвусь. Зато вот в лучшие любовники — это завсегда. — Ешь, любовник, не паясничай. — Ты только что отказал мне в титуле лучшего любовника? — Есенин вновь отпивает чай. — Я только что предпринял попытку позаботиться о тебе, Серё— Есенин, не выпуская пышку из рук, тянется к Маяковскому и быстро целует его. Отстраняясь, он улыбается, потому что на родных губах остаётся сахарная пудра. — Это я тебя угостил. Не в одиночку же это всё уплетать. Володя, а что если... — Я люблю тебя. — ... В комнате — тишина. В моих руках — не начатая пышка. Я мажу её о губы. Чувствую песчинки сахарной пудры. Я люблю тебя, Серёжа. У меня нет слов, чтобы выразить это. У меня нет сил, чтобы выразить это. У меня нет тебя. Ты умер, Серёжа. Тебя нет. А я сижу как кретин в этой холодной квартире и мажу сахарную пудру с пышки на губы. — Я люблю тебя, Серёжа. Мне так страшно сейчас открывать глаза, родной мой. Я не хочу вновь смотреть на мир, в котором нет тебя. Но мне придётся, ведь так надо. Кому надо, зачем — не спрашивай, хотя знаю, ты не упустишь возможность... Я так люблю Петроград. Давай пройдёмся завтра, скажем, по Летнему? Я хочу поцеловать тебя среди античных скульптур. Я говорю, хотя горло моё сжимают тиски тоски. — А можем никуда не идти. Можем остаться тут и пить чай, смотреть на прохожих и... Мы можем остаться дома. Останься у меня. Останься у меня навсегда. Я стану твоей защитой от кошмаров, от власти, от непогоды. Хочешь, я нарисую твой портрет? Если ты, конечно, примешь творение недоучки. А хочешь — весь день будем передаваться блаженству. Не морщись так. Я не хочу это именовать иначе. Я положу тебя на кровать. Бережно и нацеловывая. Мои губы сохнут. Прости, Серёжа, если не сможешь разобрать моих слов. — Я обнажу тебя, но неспешно. Я стану ласкать тебя. Поцелуй меня, если тебе это по душе. Вот так. Хороший мой, любимый мой, сокровенный мой... Разреши мне шептать тебе нежную ерунду на ухо. Серёжа... Позволь любить тебя, пока силы не оставят меня. Пока я не рухну разгорячённый на тебя. Пока ты не улыбнёшься так светло и нежно... Нам будет так хорошо с тобой... Ты только не уходи. Не уходи от меня. Не покидай меня. Я не смогу тут без Серёженьки своего. Прости меня. Прости, Серёжа, за эту постыдную слабость. Не гляди на меня, пока я корчусь от этой пытки. Я сам затеял эту игру, я сам воззвал к твоему образу, я сам... уничтожаю себя разговорами с тобой. Или нет... Погляди на меня. Ещё хоть раз. Погляди так, как умеешь... как умел лишь ты. Обними, прижми меня к себе и не отпускай. Где бы ты ни был, не отпускай. Даже если в Аду мы с тобою окажемся, не отпускай. Разве может Преисподняя быть страшнее того мира, в котором я проживаю каждый день без тебя? Разве могут черти драть мою душу сильнее, чем раздирают воспоминания? Вот и всё. Все тени из подворотен и дворов накидываются на меня. Серёжа. Они твердят мне, что больше такого не будет. Серёжа, миленький, не уж то они правы? Нет, они не могут быть правы. Они врут. Да, Серёженька? Да? Ведь будет ещё? Ведь я ещё раз поцелую тебя? Ведь ты услышишь ещё раз моё "люблю"? Не молчи в ответ. Серёжа? Серёжа, я думал, что ненавижу Петроград. Но нет. Он просто умер. А я ненавижу глядеть на этот псевдо Петроград. Пока я спал декабрьским утром, какой-то вор украл у меня город, оставив подделку. Он думал, я не замечу. А я заметил. Ведь в этой подделке нет тебя. Я ненавижу Петроград. Но однажды ты вернёшься сюда. Мы вернёмся. Я знаю, в переулках перестанут ютиться тени. К чему они там, если будем мы?.. И когда на этих улицах вновь зазвенит твой голос, я расскажу тебе, как велика моя любовь к Петрограду.