Когда нибудь мы встретимся снова

Парк был залит мягким светом закатного солнца. Листья дрожали на ветру, а вишнёвое дерево, под которым они сидели, казалось, хранило в себе дыхание весны. На пледе, расстеленном на траве, лежала корзина с остатками еды — клубника, бутерброды, и как не странно - банки из под пива. Тору сидела, поджав ноги, и смотрела на Кобаяши с лёгкой улыбкой, в её глазах отражалось небо, а в сердце — тревога, которую она не могла объяснить. Кобаяши нервно поигрывала пальцами, взгляд её был сосредоточен, но в нём было что-то нежное, почти хрупкое. Она глубоко вдохнула, встала на одно колено, достала маленькую коробочку, и её голос дрогнул, но не сломался. — Тору… — начала она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я не могу обещать тебе вечность. Я человек, и моё время ограничено. Но я могу обещать тебе каждый день, каждую минуту, каждую секунду, пока я дышу. Я хочу быть с тобой, хочу просыпаться рядом, хочу смеяться, спорить, готовить тебе омлеты и смотреть, как ты улыбаешься. Ты выйдешь за меня? Тору застыла. Её глаза расширились, дыхание сбилось, а потом — слёзы. Настоящие, горячие, сверкающие, как капли росы на утренней траве. Она всхлипнула, прикрыла рот рукой, потом кивнула, дрожащими пальцами взяла кольцо и прошептала: — Да… Да, и тисячу раз да! Я хочу быть с тобой. Я хочу быть твоей женой. Я хочу быть твоей навсегда… Они обнялись, и весь мир исчез — остались только они, под деревом, в золотом свете, с кольцом, которое блестело на пальце Тору, и с сердцами, полными любви, надежды и тихого счастья. Ветер нежно тронул их волосы, как благословение, как обещание, что даже если время ограничено, чувства — нет. Прошло несколько месяцев, и день свадьбы настал. Церковь была украшена нежно-розовыми розами, их лепестки покрывали пол, словно мягкий ковёр. Гости рассаживались, кто-то смеялся, кто-то плакал от умиления. Канна и Сайкава шли впереди, разбрасывая лепестки, их лица сияли от радости. Сёта и Кетцалькоатль хлопали в ладоши, а Эльма стояла у стола с тортом, улыбаясь, как будто весь её мир стал немного ярче. Тору стояла в ослепительном белом платье, её глаза блестели, а сердце билось так сильно, что казалось — его слышат все. Она держала Кобаяши на руках, та — в элегантном белом костюме — слегка смущалась и возмущалась, но улыбалась, как никогда прежде. Фафнир стоял с книгой, которую держал перед ним парень в костюме, едва достававший ему до плеча. Он заговорил, голос его был торжественным, как звон колокола: — Обещаете ли вы, Тору, любить Кобаяши, хранить её, защищать, быть рядом в радости и в горе, в жизни и в смерти, в каждом её дне, пока она живёт, и в каждом вашем воспоминании, когда её не станет? Тору ответила, не колеблясь: — Обещаю. Всем сердцем. Всем телом. Всем своим вечным существованием. Я буду любить её, даже если мир исчезнет. Даже если память станет пеплом. Я буду помнить её улыбку, её голос, её прикосновение. Фафнир повернулся к Кобаяши: — Обещаете ли вы, Кобаяши, любить Тору, принимать её, быть с ней, несмотря на её силу, её природу, её вечность, быть её светом, её домом, её смыслом? Кобаяши улыбнулась, глаза её блестели: — Обещаю. Я не боюсь её. Я люблю её. Я хочу быть с ней, пока моё сердце бьётся. И если оно остановится — пусть она знает, что оно билось только ради неё. Они поцеловались, и лепестки закружились в воздухе, как благословение. Мир стал ярче, тише, глубже. Это был момент, который Тору запомнила навсегда. Годы пролетели, как лепестки, унесённые ветром. Под тем же деревом, теперь уже покрытым мхом и тенями, стояла Тору. Её плечи дрожали, когти вонзались в землю, а перед ней — надгробие. Простое, скромное, с выгравированной надписью: «Кобаяши. Любимая. Навсегда.» Тору стояла, не в силах пошевелиться, её дыхание вырывалось, как будто каждая попытка вдохнуть — это борьба. — Почему… — прошептала она, голос срывался. — Почему ты не могла быть драконом, почему не захотела… Почему ты ушла, а я осталась… Она упала на колени, рыдая, и закричала в небо, в облака, в пустоту, которая не отвечала. Ветер подхватил её крик, унося его сквозь миры, сквозь века, сквозь память. Она обняла надгробие, как будто могла вернуть её, как будто могла согреть камень своим теплом. Слёзы текли по её щекам, и каждая капля — это было «я люблю тебя», «я скучаю», «почему ты ушла». Тьма. Пустота. Вокруг Тору — бесконечное пространство, где медленно кружатся белые листы. В каждом — фрагмент её жизни с Кобаяши. Вот они на кухне. Вот — в поездке. Вот — просто держатся за руки. Она тянется к одному: Кобаяши улыбается ей, как тогда, в парке. Пространство трескается. Свет пробивается сверху, всё ярче, всё ближе. Тору тянется к нему, не отводя взгляда от изображения. Она хочет туда. Она хочет к ней. Она хочет снова услышать её голос, почувствовать её тепло, сказать ей, что всё ещё любит. Много веков спустя. Каменная улица, старая, как сама история. По бокам — дома, светлая штукатурка, тёмные балки. Окна узкие, ставни деревянные, выцветшие, иногда резные, крыши крутые, черепичные. Люди идут по улице, кто-то торопится, кто-то просто гуляет. По улице идут двое. Один — в чёрном плаще с капюшоном, лицо скрыто, шаг уверенный, но в глазах — тоска. Другой — в белом плаще, с копьём, со щитом, на спине знак - рыцарский крест. Он едет на коне, волосы — рыжие, знакомая фигура. Кобаяши замечает девушку. Что-то внутри неё дрожит, как струна. Она не знает почему, но сердце замирает. Тору чувствует странное волнение. Она не смотрит прямо, но ощущает — кто-то рядом. Кто-то важный. Кто-то, кого она ждала. Они проходят мимо. Мгновение — и оба замирают. Они оборачиваются. Их взгляды встречаются. На лице Тору — слёзы, улыбка, дрожащие губы. Она шепчет: — Наконец-то… я тебя нашла, моя любимая. И в этот миг — всё снова начинается. Ветер поднимает пыль, солнце освещает их лица, и в их глазах — узнавание. Не просто память. Не просто надежда. Это — любовь, которая пережила смерть, века, забвение. Это — обещание, данное под вишнёвым деревом, которое не исчезло. Это — кольцо, которое всё ещё блестит на пальце Тору. Это — жизнь, которая начинается заново.