🛤️
27 октября 2025 г., 20:19
За целый год кочевания они не встречают других людей и в какой-то степени даже смиряются с тем, что, возможно, больше никого и не нет.
Пока летом, накануне дня рождения Сана, не натыкаются на банду отморозков, которые в попытке выжить потеряли в себе всякую человечность.
Когда подонки понимают, что те не просто друзья или случайные знакомые, но пара, они, попутно избивая, забирают всё, что считают необходимым забрать.
— О, так вы по сарделькам, а не пельмешкам, да? — сально тянет высокий, коренастый, бородатый тип, вертя в руках лангольер. — Ну и кто из вас двоих принимает в жопу?
Его дружки у него за спиной начинают ржать и улюлюкать.
У Сана от боли ноют виски, и он не чувствует ни рук, ни ног. А ещё где-то под рёбрами зудит так, будто туда запихнули кочергу и пытаются раздвинуть кости. Но всё это его не волнует — его взгляд направлен на Уёна, лежащего ничком рядом и пока не приходящего в себя.
— Пошёл ты, ублюдок, — рычит Сан и сплёвывает сгусток крови.
— О, да ты крепкий орешек, — хмыкает бородатый, а после смачно бьёт его под дых, отчего тот заваливается на бок. — Подозреваю, что такой крепыш не стал бы раздвигать ноги, а вот эта смазливая принцесса…
Обидчик — предполагаемый главарь — мерзко скалится и, приподнимая голову Уёна за волосы, проводит кончиком лезвия по разбитой щеке. Уён тихонько стонет, хмуря брови.
— Не трогай его! — Сан пытается встать, но к нему подходят двое и мысками ботинок пинают в живот, отчего снова падает наземь.
— Да ладно, тебе жалко, что ли? Мы всего лишь немного развлечёмся, уже полгода не трахались, да, парни? — вокруг слышится одобрительный гулдёж. — Последняя дырка кони двинула слишком быстро…
Сан стискивает зубы и чувствует, как каждый мускул в теле напряжён до предела. Боже, как ему хочется стереть с их рож этот отвратительный оскал.
— Молчание — знак согласия, — бородатый ублюдок хватает Уёна за шкирку и тащит в сторону.
— Сука, только попробуй! Не смей! — Сан, резко дёргаясь, умудряется подняться на ноги, но его тут же ставят на колени, скручивая.
— Да ты не кипишуй, крепыш. — усмехается главарь, одной рукой крепко удерживая Уёна на месте, другой рисуя ножом узоры в воздухе. — Парни, что думаете? Повеселимся с этой шлюшкой?
Уёна отпускают, и он снова падает ничком, ударяясь коленями и стонет, наконец, приоткрывая глаза.
— С-сани? — зовёт он и, хватаясь за голову и протяжно выдыхая, пытается привстать.
— Ну что, смотри на шоу, Сани, — мерзотно тянет бородатый и одним движением переворачивает Уёна так, что тот ударяется головой о землю.
— Не трожь его! Я убью тебя, ублюдок! — беспомощно кричит Сан, пытаясь вырваться и сделать хоть что-то, но его снова обездвиживают одним точным ударом по рёбрам.
Он выкрикивает угрозы и проклятья, хоть и сам понимает, что бесполезно. Отчаянно пытается сделать что-нибудь, но ему остаётся со слезами на глазах наблюдать за тем, как несколько отморозков грубо раздевают Уёна, разрывая одежду, и по очереди насилуют.
Они не заботятся об Уёне — лишь хотят унизить, причинить боль, опустить на самое дно, пока сами удовлетворяют свои животные потребности.
В какой-то момент Уён перестаёт сопротивляться, растекаясь бесформенной кучей по грязной земле.
***
Полгода. Шесть месяцев, которые перемололи их в кровавую кашу из боли, гнева и тихих ночей, когда Уён скрипел зубами во сне, а Сан притворялся, что не слышит. Выживать было тяжело. Не просто «искать еду и прятаться» — каждый день заставлять себя дышать, когда мир вокруг прогнил насквозь. Зомби лишь часть кошмара. Хуже — пустые дома с разорванными фотографиями, дороги, усеянные трупами, которые уже никто не хоронил, и этот проклятый запах — сладковатый, гнилой, въевшийся в одежду, в кожу, в лёгкие. Они всё ещё цеплялись друг за друга. Но после того как Уён чуть не умер, между ними будто выросла стена — невидимая, но прочная. Это случилось через два месяца после того дня. Они наткнулись на заражённого в полуразрушенной аптеке. Сан отвлёкся на секунду, и зомби вцепился Уёну в плечо. Они тогда дрались как звери, и Сан куском арматуры буквально размозжил твари череп. Рану тотчас обработали, но она воспалилась. Три дня Уён горел в лихорадке, а Сан, стиснув зубы, промывал гнойник последними каплями спирта и шептал: — Ты не имеешь права. Ты просто не имеешь права уйти. Только не после всего, что мы пережили. Уён выжил. Но что-то в нём окончательно сломалось. Он почти перестал говорить: отвечал коротко, если надо, а голос его стал глухим, будто присыпанным пеплом. А Сан научился спать урывками, всегда держа руку на рукояти ружья. Они снова здесь. В том самом месте, которое Уён каждый день видел в своих кошмарах. Сан видит, как пальцы Уёна, белея от напряжения, сжимают обрез. Бандиты внизу даже не подозревают, что за ними наблюдают. Бородатый — тот самый, что тогда смеялся громче всех — тычет пальцем в карту и что-то кричит своим подельникам. Уён не дрожит, хоть и замёрз. Весь, до кончиков пальцев. — Ты уверен? — Сан знает ответ, но всё равно спрашивает. Потому что должен. Уён медленно поворачивает голову. Его глаза — два осколка льда. — Они должны вспомнить... — говорит он, — ...кто мы. Первый выстрел разрывает тишину. Бандиты мечутся, как тараканы под внезапно включённым светом. Уён стреляет без спешки, как только кто-то попадает чётко под прицел. А Сан методично добивает тех, кто пытается сбежать. Пуля в колено одному. В живот — другому. Они не убивают. Калечат. Спустившись вниз с небольшого холма, Уён идёт прямо на бородатого. На лице — застывшая маска и полный решимости взгляд. — Ты… ты же помертвел тогда! — хрипит ублюдок, пытаясь отползти назад, но с простреленным коленом у него выходит слишком плохо . — Так и случилось, — Уён говорит совершенно спокойно. — Но ты забыл закопать тело. Бородатый орет, хватаясь за нож на ремне, но Уён оказывается быстрее и бьёт его прикладом по лицу — со звонким хрустом ломается нос. Сан стоит рядом. Не вмешивается. Только сжимает кулаки, когда один из бандитов неподалёку тянется к пистолету и тут же получает пулю в лоб. Уён приседает перед бородатым. Тот что-то хрипит, пуская пузыри крови. — Нет, ты правда думал, мы сдохли? — Уён наклоняется ближе. — Что же… Ты прав, мы уже мертвы. — Ах ты, суч… Последний выстрел глохнет в тишине. Уён опускает ствол. Вдруг он начинает дрожать — это не плач, не истерика. Просто дрожь, будто его только что вытащили из ледяной воды. Сан подходит, берёт его за плечо. Сжимает. — Всё? — спрашивает он. Уён смотрит на кровь на своих руках. На покалеченные тела вокруг. На зияющую тьму вокруг. — Всё, — говорит он. И они уходят. Не потому, что отомстили. Не потому, что стало легче. А потому, что в этом проклятом мире осталось только одно правило — идти вперёд. Даже если идти особо некуда. Идут молча. Тишина между ними густая, как дёготь, и такая же липкая. Слова, которые они не говорят, висят в воздухе, смешиваясь с запахом пороха и крови, ещё не успевшей впитаться в землю. Отзвуки выстрелов стоят в ушах, и Уён вздрагивает при каждом шаге, будто отзываясь на далёкое эхо. Сан не спускает с него глаз. Он видит, как напряжена спина, как пальцы, всё ещё перепачканные в крови, судорожно сжимают и разжимают рукоять обреза. Это не дрожь — это вибрация запредельного напряжения. Это струна, готовая лопнуть в любой миг. Они возвращаются в заброшенный охотничий домик в паре километров от того места. Они нашли его несколько недель назад. Несмотря на дверь, висящую на одной петле, и не совсем приятный запах, Сан и Уён решили на какое-то время тут остановиться. По крайней мере, крыша цела и в этом районе нет ходячих. Сан баррикадирует дверь металлическим листом и только тогда выпускает воздух, который, кажется, держал в лёгких с самого утра. Уён стоит посреди комнаты, безучастно, глядя в пустоту. Он похож на призрака, занесённого сюда злым ветром. — Уён-а, — тихо зовет Сан. Тот не отзывается. Сан подходит ближе, осторожно, как к раненому зверю, — боится спугнуть остатки его рассудка. — Дай, я посмотрю. Он имеет в виду не раны — их, к счастью, нет, — а кровь. Чужую кровь. Сан берёт Уёна за запястье — пальцы ледяные, будто в них совсем не осталось жизни. Тянет его к разбитому умывальнику и, намочив край своей футболки, начинает стирать с рук тёмные, липкие пятна. Уён не сопротивляется. Он смотрит, как вода розовеет, как с его кожи сходят следы того, что они только что совершили. На лице остаётся каменная маска. — Они получили по заслугам, — хрипло говорит Сан, больше для себя. — Они… должны были. —Да никто ничего не должен, — тихо, но чётко произносит Уён. Его голос плоский, безжизненный. — В этом мире нет справедливости, Сан. Есть только те, кто выживает, и те, кто нет. — Но мы выжили. Снова. — Мы убили, — Уён поднимает на него наконец взгляд. В его глазах нет ни облегчения, ни торжества. Только пустота, бездонная и холодная. — Мы убили, и это ничего не изменило. Та боль… знаешь, она никуда не ушла. Она просто приросла ко мне, стала частью меня. Будто новый слой кожи. Сан понимает. Месть не была лекарством. Она была лишь ещё одной ядовитой таблеткой, которую они приняли в отчаянной надежде на исцеление. Он бросает окровавленную тряпку и обеими руками обхватывает лицо Уёна. Его грубые ладони бережно держат это измождённое, бледное лицо, заставляя смотреть на себя. — Слушай меня, — шепчет он, заглядывая в эту пустоту, в эту пропасть, пытаясь достучаться до того, кто остался на дне. — Ты жив. Твоё сердце бьется. Я чувствую его. И моё бьется в такт. Пока они стучат, эту боль… мы сможем вынести. Вместе. Я буду нести её с тобой. Я не отпущу тебя. В глазах Уёна что-то вздрагивает. Каменная маска трескается. Он зажмуривается, резко выдыхая, и его плечи сникают, будто с них сняли невыносимую тяжесть. — Мне до сих пор больно, Сани, — его голос срывается, становясь тонким, пронзительным, как у испуганного ребёнка. — Мне кажется, я так и не смог подняться с той земли. Я всё ещё лежу там. — Значит, я буду поднимать тебя, — Сан притягивает его к себе, прижимает его лоб к своей шее и чувствует влажность его кожи и учащённую пульсацию в висках. — Каждый день. Каждую секунду. Столько, сколько понадобится. Впервые за полгода Уён не отстраняется. Он позволяет себе обнять Сана, вцепиться пальцами в его рубашку так, что костяшки белеют. Его тело содрогается от беззвучных, вырывающихся наружу рыданий — не очищающих, а выворачивающих душу наизнанку. Это слёзы человека, который смирился со шрамом, который никогда не заживёт. Сан держит его. Крепко. Так крепко, будто хочет вдавить его в себя, создать единое целое, которое уже невозможно будет разорвать. Он гладит его по спине, водит пальцами по его взмокшим волосам, шепчет бессвязные слова утешения прямо в его ухо — нежные, глупые, единственные, что приходят на ум. Сан чувствует тепло его тела сквозь одежду, слышит прерывистое дыхание, и в этом есть ужасающая, болезненная красота. Они не разжигают огонь. Прижимаются друг к другу в самом углу комнаты, на разорванном матрасе, укрывшись одним одеялом. Дрожь Уёна постепенно стихает, его дыхание выравнивается и смешивается с дыханием Сана. В темноте их тела ищут друг друга, как единственный источник тепла в ледяном мире. — Сан? — тихо, почти неслышно, звучит в темноте голос Уёна, едва касающегося губ Сана. — Я здесь. Всегда здесь. — Завтра мы пойдем дальше? — Пойдем. — А куда? Сан на мгновение замирает. Потом его рука находит руку Уёна в темноте, их пальцы сплетаются в плотный замок. Он чувствует шрамы, мозоли и жизнь, которая пульсирует в этих прикосновениях. — Туда, где тише, — отвечает он, целуя Уёна в висок. И в этой тишине, пусть на одну ночь, они находят приют не в забвении, а друг в друге. Мир за стенами полон монстров, но здесь, в объятиях друг друга, они — целая вселенная, готовая сгореть, но не сдаться.
