Fame is a Gun

✩

В последнее время Киришима слишком часто стал задавать ему глупые вопросы. Он постоянно витает в облаках, без причины краснеет и отводит взгляд, стоит Бакуго начать на него смотреть. «Пялиться», — как иногда его поправляет Киришима. Бакуго умён. Догадлив, эрудирован, начитан. Он и без подсказак понял бы, что его друг-идиот влюблён. Правда, ещё не удалось догадаться, в кого. Но все эти измученные охи да вздохи и пустые разговоры о чём-то «возвышенном» Кацуки порядком достали. — Говори, кому. Бакуго слегка подзабыл, что не все умеют достраивать логическую цепочку так, как это делает он. — Кому что? — Кому не повезло стать объектом твоих романтических соплей? Киришима покраснел до такой степени, что этот неоновый оттенок начинал раздражать. Красный, не как помидор, а как кнопка, которую во время тренировок с Изуку ему всё время хочется нажать. Нематериалная, воображаемая такая кнопочка. Сантиметров пять диаметром. А мощностью – все 220 Вольт... ...короче — с красноречием (что неудивительно) у Кацуки всегда были проблемы. — Как ты так легко это понял? Бакуго протяжно вздохнул, игнорируя раздражающее горло «ИДИОТ», написанное капсом и тем же неоново-красным цветом, закрыл на десять секунд глаза, немного вспотел и развернулся к другу целиком. — Твоё поведение, — изо рта почти вылетает мат. Но Бакуго решил вести себя прилично. Хотя бы в выходные. Хотя бы при откровенном разговоре с другом, — говорит само за себя. Ты дёрганный, румяный и не можешь сидеть на месте. Всё-таки не хочется казаться плохим человеком. А другом — уж тем более. Киришима неловко почёсывает шею, что-то тычет в телефоне (Надеюсь, думает Бакуго, он заказывает себе кубище льда) и пару раз безуспешно открывает рот. — Я не настаиваю, — спокойнее говорит Кацуки, немного оглядываясь по сторонам. Никого больше нет. — Я как-нибудь потом расскажу, хорошо? — извиняется Киришима. — Я просто пока сам не определился... Кацуки не стал давить, чего он «там, блять, не решился», и оставил друга в покое. Пару минут полистал ленту в социальных сетях, сожрал горстку семечек, подавился шелухой раза три, выпил воды, забрал тарелку с фруктами и пошёл в свою комнату. Остановившись на лестнице так, чтобы Киришима едва видел его лицо, Кацуки твёрдо и слишком нежно даже для него произнёс: — Если что, я всегда готов выслушать и помочь, даже если и веду себя, как мудак. И исчез до того, как Киришима успел понять услышанное. Через пару дней он, всё-таки, раскроет объект своего обожания под назойливый, но заботливый смех Кацуки.

✩

Почему-то после этой внезапной подростковой влюблённости своего друга Кацуки начал слишком много думать о чувствах и взаимоотношениях между людьми. Любил ли он когда-нибудь? Что вообще для него любовь? Ведут ли себя с тем самым, ну, который... особенный... как-то иначе? С Киришимой он колкий, злорадствующий, но добрый и чуткий. С Изуку он внимательный и, наверное, даже слишком добрый, хоть никто этого и не замечает. Мина тоже заслуживает особого саркастического отношения. Но Бакуго всё это любя... Да, он любил. Всё это время любил своих друзей, близких, семью. Просто не так, как это делают остальные. Не так, как это показывается в фильмах, которые они смотрят классом в вечер пятницы. Совсем не так, как в любовных романах, которые втайне ото всех (на самом деле — нет) читает Иида. Совсем иначе, чтобы другие не смогли об этом даже предположить. Кацуки Бакуго заботливый? «Да. Но не так, как вы это привыкли ощущать». Он, очевидно, изменился за всё это время. Ещё год назад шестнадцатилетний Кацуки посылал матом всех без исключений, думая, что ребята понимают, что он это не назло. Сейчас он старается следить за языком, обращается к людям так, как их это хотя бы не обижало. Он становится лучше. Блять, да он уже стал лучше! И с Изуку они стали ближе. Подозрительным образом на них действовал этот странный год. Характер Бакуго словно смягчился под напором переживаний зеленоглазого. А характер Изуку — наоборот... Будто стал крепче, твёрже и увереннее. Они всё ещё остаются самими собой, но те же ли они, кем были несколько лет назад? Определённо нет. Когда Кацуки дерётся, он чувствует себя живым. Каждый раз, в каждой схватке, после того, как он чуть не умер, Бакуго ощущает жизнь. Он чувствует её в своём сильно бьющемся сердце, в кровоточащем носе, в горящей руке, когда после битв со злодеями там остаются увечья. Он чувствует себя невероятно счастливым, делясь этим с окружающими. Словно Кацуки вернулся в то беззаботное время, когда они с Изуку коллекционировали карточки героев. Сейчас он без зазрения совести, так глупо и по-детски скажет: «Я не остановлюсь», — зная, что это не ребяческая наивность, а твёрдое знание, подтверждённое временем. Он... и размышлять стал больше. Обо всём. Голова иногда готова взрываться. Но Кацуки рад, что это всего лишь головокружение, а не мигрень. Он счастлив быть живым и иметь возможность спать, есть, любить, смотреть с ребятами фильмы, драться до отправления в кабинет к Исцеляющей девочке. Теперь он жив и невероятно этому рад.

✩

У Киришимы всё успешно, заключает Бакуго, когда поздним вечером, после Комендантского часа, замечает копну красных волос в конце коридора. Бакуго рад возможности радоваться за друга. Сегодня они с ребятами поиграли в мафию, победителем из которой вышел (к величайшему удивлению Кацуки) Киришима. Тот самый влюблённый придурок, даже не замечающий, насколько, порой, он бывает очевидным. Потом они с Изуку вдвоём сыграли в Дурака и громко посмеялись над шуткой Кацуки про Айзаву. Довольные, они разошлись по комнатам, пока внизу ещё шумели ребята. Бакуго умён. Он заметил, что в последнее время слишком часто в своих размышлениях встречает «любовь» и «Изуку». Слишком часто даже не столько для предложений, сколько для одной темы. Естественно, он умеет анализировать и делать выводы. Иначе как бы он поступил сюда?! Просто это... странно. «Кацуки», «***», «Изуку». Он признал себя слишком слабым, чтобы вставить слово между их именами. Для будущего героя он казался слишком трусливым, чтобы не обозначить поведение Мидории, как нечто «тоже очень странное, похожее на его». Он понемногу понимал Киришиму. Не улыбаться, когда перед глазами одно лицо только и делает, что мельтешит, — очень трудно. Не вздыхать, когда не можешь остановить воображение, не смущаться, когда... Кацуки всё понимает. Странно, что этого не произошло раньше, ведь они с Изуку всегда были близки, как бы кто-либо это ни отрицал. Ещё одна вещь, которую Бакуго заметил в последнее время: размышлять о каких-либо действиях он стал больше, чем эти самые действия воплощать в жизнь. И это... удручает. Особенно, когда импульсивные поступки являлись частью твоего имиджа и характера. Возможно, им надо поговорить об «этом» с Деку. Нет. Им определённо нужно поговорить. Но былой уверенности в разговорах с ним у Кацуки больше нет. Ему хочется слушать Изуку, его лепет, на какую бы тему он ни был. Ему не хочется вести себя с ним грубо, жестоко и «как прежде». Последнее — особенно. Может, он не говорит этого вслух, но нежности в его словах и поступках по отношению к Деку за год появилось гораздо больше, чем ко всем людям, когда-либо имеющим значение в его жизни, вместе взятым. И, «как прежде», теперь Кацуки не знает, хорошо ли это.

✩

Странный диалог монолог у них произошёл в очередную пятницу, будь она неладна. Ничего сверхъестественного, просто необычное: — Киришима много думает о любви, как и я. Эти ни на чём не основанные слова бахнули, как, порой, от негодования взрывается голова у Бакуго. Кацуки не стал расспрашивать, ответил что-то неразборчивое, осмотрел Изуку целиком быстрым взглядом, не нашёл ничего, указывающего на недомогание, и позорно смылся под предлогом домашней работы. «Повёл себя, — честно признался он самому себе позднее, — как трус». Друзья часто говорят о своих переживаниях и влюблённостях, не так ли? Они с Киришимой буквально час обсуждали его чувства. Последний оскорбительно тогда подметил, что от Бакуго «подобного не ожидал». На два дня Кацуки нацепил костюм обиженного друга и игнорировал красноволосого до первой пачки его любимого дорогого печенья. Обида обидой, но не каждый, всё же, купит ему такое после ссоры. И с Киришимой всё было в разы прозрачнее, понятнее. Кацуки знал, что от него ожидать, знал, как тот обычно ведёт себя. Да и влюблённость, очевидно, обсуждали не его, Кацуки, а красноволосого. А с Изуку... сложнее. И одновременно проще. Они знают друг друга давно. Распознают привычки, жесты, означающие не понятные другим вещи, улыбки, намёки. И никогда — разговоры о любви. А уж тем более — о любви между ними. На этот раз Кацуки решил признаться хотя бы себе. Слово, зашифрованное между их именами, — это «любовь». Это привязанность, протянутая через года, понимание без слов, поддержка без жестов, однозначные поступки, внимание и такая неочевидная забота. Хотя... кто знает, насколько неочевидными они были. Но Деку ему определённо дорог. Важен, нужен, необходим, как свет, сон, воздух или пища. Без одной важной составляющей жизнь либо кажется пустой и ненужной, либо обрывается вообще. Кацуки наплевать на себя, но он не хочет, чтобы жизнь Деку оборвалась, так как (он уверен) он сам является важной его частичкой. Бакуго знает все взгляды Мидории: восхищенный, направленный на его кумиров-героев; приветливый, который он дарит буквально каждому встречному; внимательный, адресуемый его друзьям. И лишь один взгляд он не видел по отношению к другим людям у Изуку никогда. Взгляд, наполненный всем вышеперечисленным, а также ощутимыми волнением, переживанием, гордостью, счастьем, пониманием и любовью. Так, как на него, Деку не смотрит ни на кого другого. И чёрта с два он позволит своему приручённому характеру упустить эту возможность. Ведь Деку знает, как Каччан смотрит на него: с нежностью, осторожностью, искрами в глазах и безграничной любовью.

✩

Их разговор — такой необходимый, но неожиданный, как вся эта нежность Бакуго, — настиг их обоих не совсем в романтической обстановке. Или Кацуки так показалось. Потому что его сердце, по ощущениям, билось сильнее, чем при сражении с врагами. Но Изуку не враг. Он ведёт себя осторожно, но достаточно смело, иногда всё же неловко отворачивается и говорит странные вещи, как, например: — Я раньше читал где-то, что жёлтый, оранжевый и подобные яркие нравятся тольком психически нездоровым. Но я думаю, что они напоминают свободу и фейерверки. Хотя, наверное, это одно и то же. Свободный полёт, яркие, приятные твоей душе цвета и жизнь, которая стучит по твоему сердцу, перемещается по лёгким и доходит до горла, останавливаясь. — Деку, ты... опять. — Я знаю, да, просто решил поделиться этим с тобой. В последнее время я вижу искры, да, думаю, искры света в... Мне неловко это говорить, но... В твоих глазах. И я вспоминаю об этом ощущении полной свободы, когда тебя ничего не держит, но ты всё равно возвращаешься. Не потому, что должен, а потому, что хочешь сам. Деку любит говорить странные вещи, смотреть своими зелёными глазами, иногда (Каччану уже не кажется) светящимися в темноте, и быть слишком доброжелательным для людей, которые этого не заслуживают. Кацуки считает, что не заслуживает ни капли из того, что ему отдал Изуку. Но это его решение, его выбор, и Каччан с гордостью это принимает. — Не хочу перебивать, но я тебя... уважаю. Да, на большее его не хватает. Изуку смотрит с прищуром, ждёт, не торопится и не боится, в отличие от Кацуки. Возможно, им бы стоило быть чуточку осторожнее, ведь гостиная не личная комната. Если кто-то зайдёт, они могут даже не услышать и не заметить. А такие разговоры должны оставаться приватными. — Уважаю. И это минимум. Ты мне по-настоящему важен. Ты говоришь про свободу, счастье. Я не понимаю, но, думаю, это именно то, что мне хочется чувствовать рядом с тобой, — Каччан ненадолго прерывается, решаясь подойти ближе, смотря Деку прямо в глаза впервые за долгое время. — И я чувствую. Фейерверки, полёты... Да, именно это. И что возвращаться хочется, потому что ждут, а не потому что больше идти некуда. Всё это... Я, — он подходит вплотную, держа руки на небольшом расстоянии от талии Изуку, — не могу сказать иначе... — ...наверное, это самый длинный монолог не о героях, который я от тебя слышал, — Деку смеётся, смотря ему в глаза. Он медленно обнимает Каччана. Отдаёт ему всего себя, свою душу, жизнь и свободу. — Каччан, ты меня любишь? Кацуки не думает над ответом. Он прокручивал в голове возможный вопрос, но ещё ни в одной из версий не отвечал так стремительно: — Да. Я тебя... люблю. — И я тебя люблю. Кацуки открыл у себя страх разговоров, о котором никогда не подозревал, и так же быстро его поборол, обнимая Деку и не переживая больше ни о чём. — Ты всегда говоришь глупости, когда хочешь откровенничать, — улыбается Каччан. — Как и ты. — Как и я, да. — А про фейерверки — это правда. Ты мне напоминаешь... Знаешь, когда чувствуешь себя живым и счастливым..? — Теперь знаю. Они неторопливо кусают друг друга за щёки и лбы, неумело целуются, молниеносно краснея. Они любят и живут так, как хотят. Ничто не отберёт у них возможность любить друг друга и быть открытыми. Даже не замеченный ребятами Киришима, стоящий на лестнице с открытым ртом.