Демоны

      Сынмин живёт обычной жизнью одинокого молодого парня: умещается в иногда очень тесной однушке в жилом районе, потому что на что-то поближе к центру не хватает денег, ходит на работу, получая за это минимальную зарплату, потому что на более высокую должность не хотят брать из-за маленького опыта, выискивает в магазине продукты по скидке.       Всё было хорошо.       Конечно, на работе парень устаёт, потому что старается ради повышения выполнять всю работу раньше сроков, брать дополнительную и нередко остаётся в здании допоздна, возвращаясь потом домой при Луне, потому что фонари на улице постоянно засыпают раньше него. В квартире ждёт тишина и маленькая рыжая рыбка в аквариуме. Сынмин кормит её, а потом следит за спокойной и размеренной жизнью своего питомца, потому что глаза от экрана ужасно болят и слезятся.       Всё хорошо.       В памяти со временем затмеваются и расплываются неровными кляксами (точно проделки Волнушек) воспоминания о зиме: о старенькой почти развалюхе у самого берега моря, о декоративных снежинках и новогодних украшениях, о небывало странной временной петле, в которой на какое-то время погрузился Дом. Всё это остаётся где-то далеко, тает вместе со снегом весной и уносится в неизведанные края. Уже полгода Сынмин живёт новой жизнью без оглядок за спину.       И… Точно ли у него всё хорошо?       Сынмин выходит на маленький балкончик, который местами уже крошится. Железные балки, явно уже решившие уйти на покой, недобро скрипят. Но теперь им придётся служить ещё несколько лет, пока Сынмин не переедет. Или не исчезнет. Парень достаёт из кармана помятую картонную коробочку, самую дешёвую, которую все покупали, пока были буйными и непослушными подростками. Первая сигарета начинает тлеть.       Нет. Не всё хорошо.       Полгода Сынмин пытается убедить себя, что прошлое нужно оставить и забыть как страшный сон. Но не получается. Несмотря на то, что ближайший водоём находится в десятках километрах от него, Сынмин иногда слышит Волны, которые каким-то образом добираются до его пятого этажа, баночка с яркими таблетками, выписанная даже не ему, стоит в шкафчике на кухне, его гитара отдыхает под кроватью, спя вечным сном, а разрисованная рамка, отвёрнутая, горбится на прикроватной тумбочке, иногда поворачиваясь к парню лицевой стороной.       Всё ужасно.       В зеркалах, в ванной или в коридоре, Сынмин иногда замечает лёгкий совсем воздушный и похожий на мыльный пузырь силуэт, который тут же прячется где-то за углом. Часто он специально остаётся в офисе подольше, только чтобы не идти домой и не чувствовать рядом чьё-то фантомное присутствие.       Дом остался там, у моря, но он запечатлел горькую частичку себя в Сынмине. Острым камнем вырезал у него на сердце себя, каждый кирпичик, каждую оконную раму, и теперь непрерывно давил на не затягивающуюся рану.       Сынмин в очередной раз возвращается домой, когда небо становится совсем тёмным, что даже звёзд не видно, а по улицам гоняется за кошками холодный ветер. Только зайдя в квартиру, парень тяжело выдыхает и сползает спиной по стене, откидывая от себя брякнувший рюкзак. Голова раскалывается от усталости и мыслей, спина болит из-за долгого сидения, а глаза слезятся от любого света.       Устало поднимаясь, Сынмин бредёт на кухню, где его встречает пустой холодильник.       — Блять, — опускаясь на колени перед открытой дверцей и запуская пальцы в отросшие волосы, выдыхает парень.       Рыжая рыбка голодно булькает где-то за спиной.       Насыпая ей немного корма в аквариум, Сынмин снова собирается на улицу. Поднимая взгляд, парень видит в зеркале млечный силуэт. Он стоит совсем рядом с Сынмином, смотрит на него грустными мёртвыми глазами, нервно перебирая пальцы. Парень закрывает лицо руками, пытаясь восстановить в миг сбившееся дыхание. Воздух, будто удочкой, вытягивают из его груди, острым крючком раздирая внутренности в мясо, пока леска опоясывает рёбра и безжалостно сдавливает их, не давая парню сделать вдох.       Когда Сынмин убирает руки, то ничего не меняется. Силуэт также отражается в зеркале, но теперь стоит чуть поодаль с опущенной головой. Набравшись сил, парень оборачивается. Сердце наливается кровью, которая тут же начинает сочиться через ранки.       Рядом с ним Хёнджун. Прозрачный, еле заметный в темноте, но это точно Хёнджун. Он поднимает голову, молча смотря на Сынмина и не знает, что делать. Как впрочем и Сынмин.       — У меня галлюцинации начались? — спрашивает в пустоту парень, резко садясь на пол и сжимая в руках голову.       Хёнджун ему на это ничего не говорит.       С этого момента всё и приобретает новые образы, краски и тени. Хёнджун, помахивая своими растрепавшимися лисьими волосами, появлялся то в зеркале, то за углом, а то и вовсе садится напротив Сынмина и смотрит своими мёртво-пустыми глазами на него.       А Оду больно. Не от того, что его преследует призрак его самого дорогого и любимого человека, не из-за тревожности, которую вызывал каждый его взгляд. А из-за его тишины.       Джунхан всегда появляется тихо, незаметно и точно также исчезает. Даже в то время, когда он находится рядом с Сынмином, то тоже сопровождает его молчанием. Сколько бы Од не пытался дотянутся, сколько бы не умолял и не плакал, Хёнджун остаётся неприступным, недосягаемым.       Тишина и молчание погубили Хёнджуна, они остаются с ним и после смерти.

***

      Сентябрь заканчивается мерзко: дожди приходят каждый день, специально подгадывая часы, чтобы облить побольше людей, ветер развязывает шарфы и выдёргивает из рук пластмассовые телефоны. За ним начинается октябрь, который приносит с собой паутины, спешно развешивая их по магазинам, настоящих костяных скелетов, которые поодиночке сидят в углах.       Улицы становятся всё рыжее, и Сынмину начинает казаться, что он ненавидит этот везде преследующий его цвет. Помимо ярких листьев, которые уже вовсе не цепляются за ветки и стремительно укрывают асфальт, к дверям кофеен и кафе начинают прибегать Тыквы и Тыковки, которые, словно шпионы, пробираются в ночи по улицам, а утром уже стоят на своём законном месте. Они своими вырезанными острыми глазками следят за каждым шагом Сынмина. Будто что-то знают. Будто он был одним из них: таким же пустым и глупым болванчиком, ни на что непригодным.       Од стреляет в них ответными злыми взглядами и сильнее кутается в шарф от кусачего ветра.       В один из, как казалось, самых спокойных дней дождь, долго ходивший вокруг да около, настигает городок и самого Сынмина, загоняя его в первую открытую дверь под ехидный смех Тыковок.       Этой открытой дверью оказывается вход в небольшое кафе, нарядившееся в тему сезона: по полу и стенам вьются покрашенные в красный и жёлтый листья, а над терминалом, чуть выше витрин с выпечкой, летает плюшевая летучая мышка.       Сынмин на всякий случай моргает несколько раз. Мышка и вправду парит в воздухе.       — Добрый день! — Из воздуха появляется за стойкой бариста парень на вид не старше Ода, а может даже на несколько лет и младше. — Что будете брать? — он переводит взгляд за окно. — Или вы от дождя просто прячетесь? — с неким сожалением и разочарованием в голосе уточняет бариста.       Сынмин тяжело вздыхает мысленно, потому что ни на какие траты он сегодня не рассчитывал. Но парень в фартуке, к ткани которого крепится небольшой значок с жёлтой-жёлтой уточкой, выглядит таким расстроенным, что кошелёк чуть сам не выбирается из кармана осеннего пальто.       — Давайте возьму, — соглашается Сынмин, быстро спускается глазами к пришитому имени «Джисок» на фартуке, а потом — к меню напитков. Краем глаза он замечает, как бариста тут же выпрямляется и чуть-ли не начинает светиться от счастья, подобно свечке по акции из магазина напротив. Это выглядит забавно. — Горячий шоколад, пожалуйста.       — Хорошо, может, ещё что-то из выпечки? — Джисок быстро клацает по экрану, вбивая заказ.       Сынмин быстро мотает головой и усаживается за ближайший столик. Ряды пустых столов и кресел выстраиваются перед его глазами, а он переводит взгляд за окно, где продолжает неистово лить дождь. Равномерный звук капель убаюкивает измотанного Ода, который последний месяц существует в постоянной нервозности.       — Пожалуйста! — Вновь из ниоткуда появляется бариста, ставя перед Сынмином чашку. На блюдце вместе с чашкой лежит снежинка-печенье. Од резко задыхается. — Извините, если лезу не в своё дело, но вас что-то беспокоит? — спрашивает Джисок, по хозяйски садясь на диванчик напротив Сынмина и впивается в него взглядом. — Я вижу в ваших мыслях всё смешано, если хотите, могу помочь с этим.       — Даже если я расскажу, вы не поверите. Да и помочь вряд ли сможете, — грустно усмехается Сынмин, делая первый глоток. Ну, во всяком случае, Джисок этот напитки делает очень даже неплохие. — Вы же меня первый раз видите, откуда знаете, что не смогу, — загадочно улыбается парень.       Сынмин взвешивает все за и против, потом думает, что в эту кофейню он всё равно никогда не вернётся, поэтому какая разница, будет ли считать его этот паренёк ненормальным, сбежавшим из дома с решётками на окнах и запертыми дверями, душевнобольным или нет.       — У меня в квартире живёт призрак, — говорит, как отрезает, Од и смотрит на забавно нахмурившегося парня напротив.       — Вы были правы, я вам не поверю. — Сынмин усмехается, делая последний глоток и замечает, что дождь наконец потихоньку затыкается, а тучи начинают разбредаться, устроив неплохой концерт. — Потому что призраков не существует, а вот демоны есть, — внезапно добавляет Джисок.       — Что, простите? — поперхнувшись, изгибает бровь Сынмин.       — Идёмте, — дружелюбно улыбается Джисок и идёт в дверь с табличкой «для персонала».       Сынмин мнётся на месте. Одна часть говорит ему просто быстро выбежать во входную дверь и скрыться, а вторая тянет за этим странным бариста. Сынмин сдаётся.       Он заходит в небольшую комнату, которая совсем не похожа на то, что может находится в закулисье кофейни: никаких мешков с кофейными зёрнами, печей для сладостей или на худой конец каких-то раздевалок для персонала. Тут всё темно, будто здесь укрывается Луна и Ночь в дневное время, Звёзды, сбившиеся в угол, лежат большой кучей, тускло освещая комнату, а на редких столах разложены разные предметы: от каких-то бумажных карточек до баночек-скляночек со сверкающей жидкостью.       Всё какое-то слишком магическое, сказочное и ненастоящее. У Ода в ушах начинают рокотать Волны.       Джисок клыкасто улыбается, следя за недоумением парня. Теперь он меньше всего похож на милого бариста, который только и делает, что приносит в жизнь радость да кофе. Сейчас он могущественнее любого на планете. Сынмин украдкой думает, что в мире.       Парень берет три свободные, абсолютно белые карточки и кладёт их на пустое место на столе. Следом выбирает из шкатулочки разноцветные, что-то шепчущие камушки и кидает их к бумажкам.       — Знаешь, после смерти есть всего три пути. — Вслед за камнями на бумаге начинают расцветать краски, рисуя незамысловатые, медленно движущиеся картинки. — Первый — это темнота, вечный покой и умиротворение. Эта судьба самая желанная, потому что после всего людского хаоса ты наконец оказываешься в вечной пустоте. Второй вариант — возносишься за какие-то невиданно хорошие деяния и работаешь целую вечность. Служишь так называемым ангелом-хранителем, незримо летаешь от одного существа к другому. И третье — это ад. Ты навечно остаëшься на Земле, привязанный здесь каким-то человеком.       Три карточки оживают: на первой всё темно-темно, но, если сильно приглядеться, можно увидеть далёкие звёздочки и снежинки; на следующей спина ангела, откуда растут два огромных крыла, но не оперённых, а больше смахивающих на крылья той летучей мышки, что, наверное, всё ещё парит над кассой, только у ангела они белые, в некоторых местах немного розоватые, а на между крыльев вьются длинные рыжие волосы; на последней Од встречает Джунхана, именно такого, какой он бродит последние недели у него в квартире. Убитый, ненастоящий.       — Почему ад — это Земля? Почему не какой-то отдельный мир в недрах планеты с вечным огнём и котлами? — спрашивает Сынмин, чувствуя себя маленьким мальчиком перед Джисоком, который становится совсем другим человеком в этой комнате.       — Зачем создавать что-то новое, когда есть вариант совсем не трудиться? Да и тут души умерших страдают намного сильнее, тем самым заставляют страдать и земных — двух зайцев одним выстрелом.       Камушки запрыгивают на ладонь Джисока и снова укрываются в шкатулке, а карточки загораются ярким огнём, а потом за секунду гаснут, превращаясь в сигарный пепел, который Сынмин частенько стряхивает с балкона.       — И что мне делать? — севшим голосом уточняет Сынмин, не думая, что Джисоку нужно разъяснять что-то. Он уже знает. Знает всё. И про сломанную первую гитару Джунхана, и про Дом с Волнами и Волнушками, и про снежинки тоже.       — У тебя есть несколько путей, я не буду говорить, какой правильнее или не правильнее — это ты решишь сам. — Джисок думает несколько секунд, жуя губу, а потом начинает ходить по комнате, доставая разные предметы и параллельно рассказывая. — В обычное время на контакт демоны не идут, ты это заметил, но им можно предложить поговорить, а дальше уже зависит от твоего парня, захочет он или нет. А потом у тебя будет выбор: освободить его и подарить вечную темноту или оставить тенью в этом мире.       Впихнув в руки Ода какое-то неряшество, Джисок выпроводил его из кофейни и сменил табличку на двери на «закрыто». С полной мешаниной в голове, размываемой Волнушками, Сынмин поплёлся домой, стараясь ничего не уронить по пути.       Ворвавшись в квартиру и сняв пальто, Од тут же пошёл на кухню, где встретил всё также молчаливого Хёнджуна. Тот, поджав колени к груди, сидел у холодильника, покачиваясь из стороны в сторону.       Сынмин действовал по наитию, надеясь на удачный результат: рассыпал на пол звёздную, искрящуюся пыль, свечку в виде увядшей розы поставил в центр, не спеша поджигать фитиль, одинокую, вырванную откуда-то страницу с замысловатым текстом положил подле розы.       Подняв взгляд на Джунхана, парень увидел в них пустоту, непонимание и никакой заинтересованности происходящем. Замерев, Сынмин задумался, а нужно ли всё это Хёнджуну?       Он до сих пор не мог поверить, что Джунхан — демон. В нём от этих страшных монстров, описываемых в мифах, только ярко-рыжие волосы. Да и к тому же, он просто не заслужил становится демоном. Но стал. И по всей видимости по вине Сынмина.       Парень поджигает розу и начинает читать прыгающий и сбегающий от глаз текст. Маленькое пламя страшно колышется из стороны в сторону, сбиваемое дыханием, но держится. Ночь за окном, кажется, становится ещё темнее, а свет в прихожей гаснет. Остаётся одна маленькая свечка.       — Хёнджун? — отложив листок, в пустоту говорит Сынмин и задерживает дыхание.       — Ты мне слышишь? — до боли знакомый, родной, режущий уши и сердце голос отзывается, и к свече придвигается Хёнджун.       Он звёздными глазами смотрит на Сынмина и, кажется, вот-вот заплачет. Грудную клетку сильно сдавливает, когда Од протягивает руку, чтобы коснуться, хотя бы на секунду, вдруг этот обряд позволяет демонам стать материальными. Но нет. Пальцы легко проходят сквозь волосы, только немного морозит, как в новогоднюю ночь.       — Я так по тебе скучаю, — на последнем издыхание говорит Сынмин. Он боится моргнуть, потому что, если он сделает это, то точно потеряет Хёнджуна. Ещё раз.       — Я тоже, Сынмин, — тихо отвечает парень. — Прости, что надоедаю тебе тут.       — Не извиняйся! — Тут же злится Од, но потухает. — Это из-за меня ты тут. Я надеялся, что хоть теперь ты стал счастлив, но ты заперт со мной. — Они молчат. У них так мало времени, а они опять тратят него на молчание. Будто при жизни обоих молчали слишком мало. — Почему ты ушёл?       Хёнджун не отвечает. Он опускает глаза и корябает ногтями пол.       — Я не смог. Они говорили слишком громко и настойчиво. Каждую секунду были в голове.       — Почему ты не сказал мне? Мы бы… съездили к врачу, купили бы лекарства, всё стало бы хорошо.       — Нет, Сынмин, — поднимает на него мёртвые глаза Хёнджун. — Лекарствам они не под силу. Никогда не были, просто я боялся сказать.       Сынмина ранит глубоко, эта рана точно никогда не заживёт. Её тут же оприходуют солёные воды, снежинки колют алые стенки острыми боками, и Сынмин тоже медленно начинает умирать.       Хёнджун, прозрачный, воздушный, сидит перед ним, проглатывая извинения и лишь смотря на Ода грустным взглядом. Свеча начинает догорать.       — Я люблю тебя, — чувствуя слёзы на щеках, говорит Сынмин. Это прощание кажется куда тяжелее, чем прошлое. Это более настоящее.       — Я тебя тоже люблю. Спасибо тебе за всё. — Хёнджун улыбается. Он улыбается! Измученно, совсем легонько, но улыбается.       Сынмин берёт свечу в руку, не обращая внимания на стекающий на его пальцы воск, и задувает её.       Становится темно.       А через секунду в окне появляется первый луч восходящего Солнца, освещая одинокую квартиру, где Сынмин совсем один. Рыбка из аквариума тоже куда-то пропала.       Позже Од поймёт, что она не единственная сбежавшая: трепетно хранимые лекарства растворились, гитара под кроватью провалилась под пол. Одна только расцелованная рамка с блеклой фотографией смогла выбраться из загребающих все воспоминания рук и гордо стояла на своём законном месте.       Сынмин снова выходит на балкон, сигарета снова тлеет между пальцев, улетучиваясь дымом к гаснувшим звёздам. Парень снова думает о Хёнджуне.       Он никогда по настоящему не был счастлив в этом мире. Он жил, радовался мелочам, имел свои интересы и любил. Но он не был создан для Земли. Джунхан был совершенно из другой вселенной, случайно попавший не туда. И Сынмин больше не мог удерживать его в неправильном месте.       Хёнджун заслуживал того, чтобы быть счастливым. Но тут, на Земле, он никогда бы не смог быть. Если Джунхан и не сможет вернуться в свой мир, то тогда хоть отдохнёт от этого. Сынмин надеялся, что подарил ему ту вечную темноту, о которой говорил Джисок.