Свет, оставшийся во тьме

      Похороны были кошмаром. В маленьком зале крематория собрались родственники Димы — плачущая мать, суровый отец, несколько двоюродных братьев и сестер. Они смотрели на Джаста с легким недоумением и жалостью. Он был для них чужим, «соседом», «парнем». Он стоял в стороне, не в силах подойти к гробу, не в силах смотреть на лицо Димы, которое стало чужим и восковым. Он чувствовал себя призраком на своем собственном горе.       Когда гроб загрузили в печь криматория, и зазвучала траурная музыка, Джаст не выдержал. Он вышел на улицу, прислонился к холодной стене и, наконец, заплакал. Это были не тихие слезы, а рыдания, выворачивающие душу наизнанку, полные такого отчаяния, что казалось, сердце разорвется.       Вернувшись в их квартиру, он захлопнул за собой дверь и остался один на один с призраками. Каждая вещь кричала о Диме. Его тапочки у двери. Его недопитый чай на столе. Его духи, запах которых еще витал в воздухе. Рутина, которая раньше была такой милой, стала пыткой.       Ровно в семь вечера, когда они обычно ужинали, Джаст машинально ставил на стол два прибора.       В десять,когда они выходили на балкон «на перекур» (хотя Джаст не курил, а просто составлял компанию), его ноги сами несли его туда, к холодным перилам.       Утренняя пробежка в одно и то же время стала бегом от самого себя,но он не мог убежать.       Дима заполнил собой все пространство его жизни, и теперь, когда его не стало, осталась лишь гигантская, зияющая пустота.       Самое страшное началось потом. Когда первые, самые острые волны горя отступили, их сменила мертвая, всепоглощающая апатия. Джаст перестал чувствовать. Он ходил на работу, выполнял задачи, говорил с коллегами, но все это было словно через плотную пелену. Он был пустой скорлупой. Еда потеряла вкус, музыка — смысл, сон не приносил отдыха. Мир стал черно-белым и беззвучным.       И самое тяжелое было чувство вины. Оно грызло его изнутри, каждую минуту, каждый час. «Если бы я пошел с ним… Если бы я настоял… Если бы я просто задержал его на пять минут…» Он прокручивал тот вечер снова и снова, находя все новые способы себя обвинить.       Холодный ветер гнал по небу рваные, свинцовые тучи, словно спеша унести подальше от этого места последние следы тепла. Джаст стоял перед свежей могилой, и ему казалось, что холод исходит не от мрамора и промерзшей земли, а изнутри него самого. Холодный серый камень с именем «Дмитрий Альфёдов» был жалкой пародией на яркого, живого Диму. Он долго молчал, вслушиваясь в тишину кладбища, прерываемую лишь завыванием ветра в оголенных ветках деревьев. «Дим… — его голос прозвучал хрипло и непривычно громко в этой давящей тишине. — Я пришел. Извини, что не мог раньше. Не мог… смотреть на это.»       Он сделал паузу, сглатывая комок в горле, который не желал уходить. «Знаешь, самое дурацкое… Я все жду, что дверь откроется, и ты войдешь с улыбкой, начнешь рассказывать, как у тебя прошел день. Я ставлю по привычке два стакана утром. В семь вечера смотрю на дверь, будто ты вот-вот вернешься и спросишь, что у нас на ужин. Вчера… вчера я чуть не купил тебе те пряники с имбирем, которые ты так любил. Стоял у витрины и вдруг понял… что нести их будет некому.»       Джаст опустился на колени, не чувствуя холода от земли. «Я не знаю, как это жить. Совсем не знаю. Всё было таким… обычным. Работа, дом, ты. И этого хватало. Ты был моим домом, Саша. Не этими стенами, а тем местом, куда я всегда возвращался, где мне было тепло и спокойно. А теперь этого места нет. И мне некуда идти.»       Слезы текли по его лицу, но он почти не замечал их. Это были слезы не истерики, а бесконечной, всепоглощающей тоски. «Я так сильно по тебе скучаю, что у меня внутри все болит. Каждый день. Каждую секунду. И самое ужасное… я виню себя. Почему я не пошел с тобой тогда? Почему я не настоял? Я мог бы быть там. Мог бы… не знаю, оттолкнуть тебя, принять удар сам, крикнуть, чтобы ты бежал. Что угодно! Но я просто остался дома. И ты умер один, на холодной улице. Прости меня. Пожалуйста, прости… Я не смог тебя защитить. Не смог сохранить наш свет.»       Он замолк, исчерпав все слова. Его плечи тихо вздрагивали. Он выплакал все, что мог, оставив после себя лишь выжженную, безжизненную пустыню, где не осталось даже боли — лишь полная, абсолютная пустота. Поднявшись, он погладил холодный камень ладонью. «Прощай, мой свет.»       Развернувшись, он пошел прочь, не оглядываясь. Его фигура, прямая и неестественно скованная, медленно растворилась в серых сумерках.       Дома было тихо. Он сел за стол и взял лист бумаги. Рука не дрожала. Он писал ровно и спокойно. ---       Три дня. Первым тревогу забил старый кот Васька, принадлежавший соседке с пятого этажа, тете Лиде. Животное наотрез отказалось выходить на кухню, шипело в сторону вентиляции и пряталось под диван. Тетя Лида, женщина суеверная, уже на вторые сутки начала ворчать, перекрещивая углы в квартире. «Не к добру это, места нехорошие», — бормотала она, чувствуя непонятную тяжесть в воздухе.       На третий день тяжелый, сладковато-приторный запах, который раньше был едва уловим, пополз по всей лестничной клетке, становясь все навязчивее. Он въедался в одежду, пропитывал стены. К тете Лиде присоединились соседи с шестого этажа, напротив той самой квартиры. Они стучали в дверь №56, сначала вежливо, потом настойчивее, затем — в ярости и отчаянии, предчувствуя недоброе. «Джаст! Открой! Ты там вообще?» — кричал сосед, молодой парень Артем. В ответ — лишь гробовая тишина, нарушаемая настойчивым жужжанием мух, слетевшихся на пир из-под двери.       Вызвали участкового, Анатолия Петровича, мужчину на вид лет пятидесяти с лицом, на котором годы службы высекли неизменную усталую гримасу. Он пришел, тяжело поднимаясь по ступенькам, и сразу, едва ступив на шестой этаж, понял все. Этот запах — запах смерти — нельзя спутать ни с чем. Он узнаваем и однозначен. «Опять алкоголики, што ли, померли?» — спросил он у столпившихся соседей. «Да нет,там парень один молодой жил, — вмешалась тетя Лида. — Тихий такой. Не пил, вроде. Но у него… у него недавно тот парень погиб, с которым они жили. Тот, что с шестого, Альфёдовым был.»       Анатолий Петрович тяжело вздохнул. Худшие подозрения всегда оказывались правдой. Он вызвал наряд и следственную группу, а сам начал опрашивать соседей, чтобы составить картину последних дней. Узнал, что Джаста не видели примерно трое суток, что свет в его квартире не зажигался, что почта в ящике не забиралась.       Когда прибыла группа, дверь вскрыли при всех. Тот самый волны смрада, горячие и густые, ударили в лицо. В прихожей, в полумраке, освещенном лишь полоской света из коридора, висела неподвижная фигура. Джаст. Он использовал прочный кожаной ремень, перекинутый через массивный крюк в стене, когда-то предназначавшийся для тяжелой верхней одежды. Поза говорила о том, что сомнений в своем решении у него не было — под ногами не было никакой опоры, которую можно было бы случайно задеть. Все было обдуманно и страшно последовательно.       Оперативники, натянув маски и перчатки, приступили к работе. Они отрезали ремень, тело бережно уложили на расстеленный на полу брезент. Лицо Джаста было бледным, но абсолютно спокойным, почти умиротворенным. Ни следов борьбы, ни страданий. Лишь пустота, застывшая в чертах.       Квартира была выметена до стерильной чистоты. Ни пылинки. На кухне — вымытая и убранная в шкаф посуда. В гостиной — аккуратно сложенный на спинке дивана плед. И на столе в центре комнаты, под чистым стеклянным стаканом, лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Следователь, мужчина в синем балахоне, осторожно взял его. «Кто бы ты ни был, читающий это. Не трать на меня ни капли сочувствия. Мой уход — это не импульс отчаяния, а тихое, окончательное решение, созревшее за многие дни безмолвного существования в мире, который потерял все краски. Меня убило не горе. Горе — это когда плачешь, когда кричишь от боли, когда злишься. Это хоть какое-то чувство. Меня убила пустота. Полная, абсолютная тишина внутри. Я стал ходячим призраком в собственной жизни. Я просыпался и не понимал, зачем открывать глаза. Я шел на кухню и не чувствовал вкуса еды. Я ложился спать и не находил разницы между сном и явью. Все стало серым, плоским и беззвучным. Он был моим светом. Он был тем, кто заставил этот мир играть красками, звучать музыкой, иметь смысл. С ним даже самая скучная рутина становилась приключением. Без него даже самое яркое событие — лишь набор механических действий. Я не просто потерял любимого человека. Я потерял оптику, через которую видел мир. Теперь я слеп. Я иду на встречу с ним. Если есть что-то по ту сторону, я найду его. Я обязан. Если нет… то, по крайней мере, наступит конец этой невыносимой тишине. Пожалуйста, не ищите сложных причин. Никто не виноват. Ни его убийца, ни я сам. Виновна лишь случайность, что забрала его, и любовь, что оказалась сильнее инстинкта самосохранения. Прошу связаться с моей сестрой, Анной (номер: +7-XXX-XXX-XX-XX). Скажите ей, что я люблю ее, и что я наконец-то обрел покой. Пусть похоронят меня без пафоса, по-простому.       Джаст.       P.S.Деньги на счете хватит, на все расходы. Остальное — передайте сестре.»       Следователь, дочитав, молча передал записку Анатолию Петровичу. Тот пробежал глазами по строчкам, и его усталое лицо помрачнело еще больше. Он отвернулся и вышел на лестничную площадку, где его ждали бледные соседи. «Все. Самоубийство. Предсмертная записка при нём, — коротко бросил он. — Расходитесь. Нечего смотреть.»       Тело Джаста увезли в морг для судебно-медицинской экспертизы, которая лишь подтвердила факт суицида. Анатолий Петрович, выполняя последнюю волю, позвонил сестре. Разговор был коротким и тяжелым. Сначала — шок, неверие, потом — тихие, прерывистые рыдания. Через два дня Анна приехала в город с мужем. Она была похожа на своего брата — та же сдержанность, те же печальные глаза.       Оформление документов, опознание в морге… Все прошло быстро и без лишних слов. Урну с прахом Анна забрала с собой. На кладбище, где был похоронен Саша, она не поехала. Не стала искать его могилу. Она просто уехала, увозя с собой в машине маленькую деревянную шкатулку — все, что осталось от ее тихого брата, который не смог жить в мире, лишенном своего света.       А в квартире на шестом этаже на несколько дней воцарилась мертвая тишина, пока не приехали работники из агентства недвижимости. Они проветрили помещения, вымыли полы с хлоркой, заклеили окна объявлением «Сдается». Новые жильцы, приехавшие смотреть квартиру, восхищались просторной планировкой и отметили, какой тут странный, но не неприятный запах — смесь хлорки и свежей краски. Они так и не узнали, что перекрашивали стены, чтобы скрыть едва уловимый, въевшийся в штукатурку запах отчаяния.