It’s addiction...

      — Сукуна, стой, — вырывается у тебя со рта, когда ты заворачиваешь в другую комнату.       — А? Что такое? — наиграно мило говорит мужчина. И встает, так что ты врезаешься в его грудные мышцы. Ты смотришь на него. — Решила все-таки принять мое предложение?       — Нет, ты взял мои наушники. — показываешь в своих руках его устройство.       — Я и не прочь воспользоваться твоими наушниками, — ухмыляется, так будто выиграл лям, ты чувствуешь его горячие руки на своей талии.       — Просто верни мои наушники… — ты замечаешь, что они в его ушах.       Мужчина нажимает на сенсор. И ты знаешь, что может не сработать кнопка, и черт, как же ты надеешься на это. Тянешься, чтобы забрать свое. Ты хочешь просто отдохнуть, а не эти все. Сукуна смеется с твоей попытки и слегка замирает. Оглушительная громкость заиграла в наушнике.       How can you love me?       When me shamed me...       Ты хватаешься за его плечо и вытягиваешь с него один наушник.       Ты почти достала наушник, но Сукуна, будто предугадав твой порыв, резко отклоняется. Его рука на твоей талии притягивает тебя еще ближе, так что теперь ты буквально прижата к нему всей передней поверхностью бедра. Грохочущая музыка из оставшегося в его ухе наушника теперь звучит приглушенно, но ритм отдает вибрацией в твою ладонь, все еще лежащую на его плече.       — Агрессивная сегодня ты, — он усмехается, и его дыхание горячим веером касается твоего виска. Его свободная рука ловит твою запястье, мягко, но неоспоримо убирая твою руку с плеча. — Если так хотела прижаться, могла и просто попросить.       Ты пытаешься вырваться, но его хватка — стальная. Ты откидываешь голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза, и видишь в них смесь азарта и вызова. В них отражаются огни города за окном и, кажется, твое собственное смущенное отражение.       I’m ugly       I’m don’t smart       How can you love me?       — Я просто хочу свои наушники, — говоришь ты, и голос звучит более сдавленно, чем ты хотела бы. — И отдохнуть. В одиночестве.       — А? — произносит так будто ты сказала, что от несуразное. — что ты сказала?       — Отпусти меня, — произносишь ты, чувству какую-то обиду, будто тебя бросили на заправке.       — Ты еще скажи, — губы останавливаются, когда снова ударяет гул песни.       Leave me alone, don’t bargain me…       I hate your love!       You shouldn’t have loved me,       It’s not love, it’s addiction.       Love that will ruin us.       — Да, что ты слушаешь? — восклицает Сукуна, вынимает наушник. — Или это намек, что ты чувствуешь?       Ты ничего не отвечаешь, лишь забираешь наушники. Желая уже уйти, но руки никуда не отпускают. Смотришь на мужчину, в его глаза и черт возьми ты не знаешь, что ему сказать.       — Эй, я никуда тебя не отпускал, — этой фразы достаточно, чтобы сказать, что ты попала.       — Сукуна, все нормально…              Он наклоняется ближе, его лоб почти касается твоего.              — Ты слушаешь слова «я уродлива», «я не умна». И кто, как не я, будет терпеть такое? Кто, кроме меня, будет тебя любить? Твоя ненависть к моей любви — это просто страх. Страх понять, что без меня ты — пропадешь.              — Да все нормально, просто устала…       Ты извиваешься в его железной хватке, но это только заставляет его крепче прижимать тебя к себе. Твое сердце колотится где-то в горле, смешиваясь с остатками музыки, все еще гудящей в ушах.       — «Все нормально»? — Он издает короткий, низкий смешок, и от него по спине бегут мурашки. — С чего бы это? Мы только начинаем.       Прежде чем ты успеваешь вымолвить слово протеста, он резко наклоняется, и его плечо упирается тебе в живот. Мир переворачивается с ног на голову. Твое «эй!» глухо захлебывается, когда кровь приливает к голове. Он легко держит тебя на плече, как мешок, одной рукой фиксируя твои ноги, другой все еще прижимая к себе.       — Сукуна! Опусти меня! — ты бьешь его кулаком по спине, но он лишь усмехается, и твои удары словно об камень.       — Поздно, малышка. Игры окончены.       Он длинными шагами пересекает гостиную и входит в спальню. Дверь с легким щелчком закрывается позади тебя, и этот звук кажется тебе громче любого хлопка. Он не бросает тебя на кровать, а медленно, почти нежно, опускает на край, но его тело тут же нависает над тобой, загораживая путь к отступлению. Его руки упираются в матрас по бокам от твоей головы, запирая тебя в клетке из его мускулов и тяжелого.       Ты отползаешь назад, к изголовью, но он неотступно движется за тобой, его взгляд — раскаленный докрасна уголь.       — Я просто хотела отдохнуть, — звучит твой голос, слабый и предательски дрожащий.       — И отдохнешь, — его голос — густой, вязкий мед, обещающий удушье. Он наклоняется ближе, его губы почти касаются твоего уха. — Когда я решу, что ты достаточно устала. А пока… мы должны обсудить твои манеры. И мое предложение, которое ты задолжала.       Он ловит твою руку, которая тянется оттолкнуть его, и прижимает ее к матрасу. Его пальцы переплетаются с твоими, сжимая так, что кости ноют.       — Никуда ты не денешься. Поняла? — Он произносит это без злобы, спокойно, как констатацию факта. И от этой невозмутимости по тебе ледяной волной растекается осознание: он прав. — Ты моя, только моя….       It’s not love, it’s addiction.       Love that will ruin us.       — Подожди, — ты чувствуешь как он начинает растягивать твою кофту. — пожалуйста…       — Ну что ты… сейчас буду показывать как я люблю тебя. Только тебя… — прерывается на поцелую Сукуна будто пытается запечатать заклинание.       Ты чувствуешь как тебя лишают одежды. Его горячее дыхание опаляет заднюю часть шеи. Чувствуешь его шероховатые губы и мокрые поцелуи.       Его горячие руки будто везде и ни где одновременно. Ты любишь это и ненавидишь одновременно. Жажда быть любимой женщиной заставляет никуда не уходить. Ты любишь, когда он тебя балует. Одновременно не понимаешь, зачем вы вместе, если любите свободу. Ты не видишь как продолжиться ваша жизнь. Не знаешь стоит ли так сильно привязываться?       Или ты уже чертовски привязалась к Сукуне? Насколько сильно он проник в твое сердце? Вгрызлись ли его зубы в твое сердце? Ты не можешь признаться даже себе…             Но ты хочешь быть здесь и сейчас…       Тут — где мужчина показывает, что готов любить тебя любой.       Умной или нет? Ему безразлично…       Сукуна готов забирать тебя от начала до конца. Ты та, что дала ему необходимые чувства, когда он в этом нуждался. И он готов доказывать, что ты нужна ему.       Ты пытаешься выговорить «подожди», но твой голос тонет в ткани его подушки, которую ты не давно меняла. Его собственное тело, обнаженное до пояса, оказывается в сантиметре от тебя, и жар, исходящий от его кожи, кажется, выжигает воздух. Ты отворачиваешься, утыкаясь взглядом в складки простыни, но его пальцы мягко, но неумолимо возвращают твое лицо к себе.       — Смотри на меня, — его голос низок. В его глазах нет насмешки, только та самая невыносимая, всепоглощающая уверенность. — Я хочу видеть, как ты сдаешься мне.       Его губы снова находят твои, но на этот раз поцелуй не грубый, а медленный, исследующий, пьянящий. Это хуже, чем ярость. От этого в висках стучит, а в животе разливается тяжелое, сладкое тепло. Твое собственное тело предает тебя, отвечая ему дрожью, когда его ладонь скользит по твоему боку, задерживаясь на изгибе талии, на бедре. Ты ненавидишь эту слабость, эту готовность расплавиться от его прикосновений.       — Видишь? — он шепчет, разрывая поцелуй, его дыхание горячее на твоих запекшихся губах. — Твое тело знает правду. Оно мое.       Сукуна не спеша, словно разворачивая драгоценный сверток, снимает с тебя остатки одежды. Каждое его прикосновение — и шероховатость подушечек пальцев, и влажность губ на шее, и вес его тела — заставляет тебя трепетать. Ты любишь это. Черт возьми, как же ты любишь это ощущение — быть желанной, нужной до одержимости. И ненавидишь себя за эту любовь.       Мысли путаются, убегая, как только его руки находят самые уязвимые места. Мир сужается до размера этой кровати, до пространства между его руками, до звуков его тяжелого дыхания и твоих собственных подавленных стонов.       — Ты думаешь слишком много, — бормочет он, касаясь губами ключицы. Его зубы слегка защемляют кожу, оставляя обещание синяка, метку. — Перестань. Просто почувствуй.       И ты чувствуешь. Чувствуешь, как трещит и рушится та стена отчаяния и самобичевания, что ты выстроила за день под аккомпанемент тех самых песен. Чувствуешь, как страх быть нелюбимой, недостойной, растворяется под натиском его абсолютной, тиранической уверенности. Он не спрашивает, умна ты или нет, красива ли. Он просто берет. Поглощает. И в этом ужасном, прекрасном поглощении есть странное, мучительное освобождение.       Он входит в тебя с тихим, победным стоном, и ты вскрикиваешь, впиваясь ногтями в его спину. Это не боль. Это шок от полноты, от разрушения последних барьеров. Он не двигается несколько бесконечных секунд, прижавшись лбом к твоему, его глаза закрыты. — Ты поняла теперь? — он говорит прерывисто, и ты чувствуешь, как напряжены его мышцы под твоими ладонями. — Ты никуда не денешься. Ты будешь принимать мою любовь. Всю. Даже ту, что тебя пугает.       И он начинает двигаться. Медленно, глубоко, выбивая из тебя последние остатки сопротивления. Каждый толчок — это и наказание, и обещание. Наказание за твои попытки сбежать, за твои сомнения. Обещание того, что ты никогда не будешь одна, что он не отпустит, даже если ты будешь умолять.       Твои пальцы впиваются в его плечи, тело выгибается навстречу, повинуясь древнему инстинкту. Звуки, которые ты издаешь, уже не принадлежат тебе — они рвутся из самой глубины, хриплые, полные отчаяния и согласия.       — Скажи, — требует он, его голос срывается на низкой ноте. — Скажи, чья ты.       Ты молчишь, кусая губу, пытаясь удержать последний оплот своего «я». Но он меняет угол, ритм, и мир взрывается белым светом. Твое тело содрогается в немом крике, волны удовольствия смывают все — стыд, страх, мысли.       — Чья? — настаивает он, не останавливаясь, заставляя тебя плыть по этому бурному потоку, где нет ничего, кроме него.       И ты сдаешься. Шепчешь его имя, срываясь на шепот, потом повторяешь громче, пока оно не превращается в мантру, в заклинание, в признание поражения и победы одновременно.       — Сукуна, — тянешь его имя.       Он рычит от удовлетворения, и его собственное тело напрягается в последнем, мощном толчке. Он заполняет тебя, физически и метафорически, и на мгновение тебе кажется, что вы — одно целое, сбитое с ног ураганом, которое уже невозможно разделить.       Тишину нарушает только тяжелое, выравнивающееся дыхание. Сукуна не откатывается сразу, а тяжело обрушивается на тебя, его вес пригвождает к матрасу, его лицо скрыто в изгибе твоей шеи. Ты лежишь без сил, глядя в потолок, чувствуя, как бешено бьется его сердце в унисон с твоим.       Сукуна прав. Это зависимость. Любовь, что погубит. Но в эту секунду, в этой тишине после бури, на краю полного истощения, ты понимаешь — ты не хочешь никакого другого конца. Только этот. Только с ним.       Он наконец приподнимается, чтобы взглянуть на тебя. Его взгляд тяжелый, насыщенный, без тени прежней насмешки.       — Вот видишь, — он сметает влажную прядь волос с твоего лба. — Теперь ты отдохнешь. Лучше, чем в одиночестве.       И, черт побери, ты знаешь, что он снова прав. Потому что в его объятиях, даже таких тиранических, даже таких всепоглощающих, ты наконец-то перестаешь слышать голос в своей голове, твердящий, что ты недостойна. Он заглушает его собой. И сейчас, в полном изнеможении, этого более чем достаточно.