Больница ложных надежд

Восьмой месяц беременности лежал на Кристине неподъёмной, но драгоценной ношей, отсчитывая тридцать пятую неделю. Каждый день был подвигом, каждый вздох — молитвой. Её тело стало храмом для двух новых жизней, и каждая новая неделя была маленькой, выстраданной победой. Внутри неё, под тонкой кожей, бились два крошечных сердца, смысл и оправдание всего, что они пережили, единственное, что давало силы двигаться дальше. Прошло ровно полгода, шесть месяцев, овеянных зыбким спокойствием нового города, ставшего их убежищем. Они жили, окутанные блаженной иллюзией безопасности, стараясь не оглядываться, не думать, хороня страх под повседневной рутиной. Они зарыли свою тревогу глубоко, где-то под фундаментом их новой, хрупкой жизни. Их память об опасности оказалась ужасающе короткой. Они забыли, как сильно зря. Однажды ночью, когда звёзды казались особенно далёкими и холодными, Кристина почувствовала непреодолимое, нервное желание прогуляться. Тревога матери, предчувствие, которое невозможно объяснить, не давало ей покоя, оно шептало о чём-то неминуемом, страшном. Она поёжилась, несмотря на духоту в комнате. — Феликс, пожалуйста... Мне тяжело дышать. Просто немного пройдемся, мне нужно увидеть небо, не через окно, — попросила она, её голос был тих, но в нём звенела натянутая струна. Она чувствовала себя огромной, неуклюжей, но эта тяжесть, эти две жизни внутри, была единственным, что давало ей силы и заставляло бояться. Феликс, уставший после долгого дня, не мог ей отказать. Он увидел в её глазах не просто каприз, а глубокую, материнскую тревогу, которую он не мог понять, но должен был успокоить. Он всегда был её опорой, её тихой гаванью. — Хорошо, милая. Только ненадолго. Идём, Помня, — он ласково поцеловал её в лоб, используя их нежное, личное прозвище, придуманное еще в те дни, когда их жизнь казалась простой и предсказуемой. Он повёл её в сквер, его большая, тёплая ладонь осторожно обхватила её округлый живот, как будто пытаясь защитить его даже от холода ночного воздуха, от всего мира. Он чувствовал себя самым сильным и самым счастливым человеком, ведя свою семью по спящему городу. Путь домой пролегал через до боли знакомый, никогда не тревожащий переулок. Тот самый, который они проходили сотни раз, смеясь и обсуждая планы на будущее: детскую, имена, первую коляску. Но, никогда не говори никогда. Счастье всегда имеет свою цену, и в эту ночь она должна была быть заплачена кровью. Сзади, словно гром среди ясного неба, раздались чёткие, тяжёлые шаги двух человек. Шаги не спешащие, уверенные, хищные, как у животного, вышедшего на охоту. У Феликса не было даже секунды на то, чтобы среагировать, осознать, защитить. Он не успел обернуться, не успел даже понять, кто эти тени. Лезвие, ледяное и безжалостное, резко прижалось к его горлу, перекрывая дыхание, мгновенно вырывая его из реальности, из его планов. Из груди Кристины вырвался крик — не человеческий, а первобытный, разрезающий ткань ночи, полный мгновенного, парализующего ужаса. Это был звук сломавшейся надежды, звук осознания катастрофы. Он смешался с последним, хрипящим выдохом Феликса. — КРИСТИНА, БЕГИ БЛ— — это был отчаянный, хрипящий приказ, последняя попытка спасти её и их детей, последнее, что он сделал в этой жизни — попытка защитить. Он тут же оборвался, сменившись лишь булькающим, мокрым звуком в его горле, звуком крови, заполняющей легкие. Кристина попятилась назад, её ладони мёртвой хваткой закрыли рот, пытаясь подавить рвущуюся наружу истерику, чтобы не выдать себя, чтобы выполнить его последний приказ. Ей хотелось упасть, закричать, броситься к нему, но что-то внутри заставляло её стоять. Её мир рухнул, рассыпавшись на миллион осколков в один миг. Глаза, широко распахнутые от невыносимого зрелища, запечатлели сцену, которая станет её вечным, плачущим кошмаром: убийство её любимого, её единственной опоры. Его тело обмякло, а затем последовал второй удар — нож, вошедший в спину и беспощадно проведённый вниз. Это было не просто убийство, это было уничтожение личности, уничтожение семьи. Тонкий, кровавый кончик лезвия, проступивший сквозь худи, был словно жирная, ужасающая точка в их совместной истории. Она не успела даже осознать смерть родного человека. Не успела оплакать. Не успела даже закричать от боли. Мозг, перегруженный увиденным, отключился. Защита или милосердие системы? Неважно. Всё потухло для них. Один из убийц действовал с поразительным, бездушным хладнокровием, будто выполняя рутинную работу, от которой зависела его жизнь. Он вызвал скорую, сообщив о «беременной девушке, которой стало плохо» и назвав адрес. Затем, не теряя ни секунды, набрал другой номер. — Они мертвы, – доложил он. Голос его был напряжён, но в нём сквозила жалкая, отчаянная надежда на свободу, на обещанное избавление. – Как я могу быть освобождён? Ответ пришёл низким, насмешливым голосом, полным холодного высокомерия, который обрушил его мир. — Хах… Кауфмо, после того, что ты сделал, ты думаешь, что ты останешься жив? Серьёзно? Я всё больше поражаюсь твоей детской наивности. Трубку бросили. Ужас ледяным потоком хлынул в Кауфмо. Он обернулся и увидел, как его напарник, приставленный «из компании», направил на него пистолет. — Погоди, может, договоримся? — Он поднял руки в умоляющем жесте, его глаза метались в паническом поиске спасения, но он знал, что его конец пришёл. Но раздался резкий, финальный выстрел. Мужчина, не дрогнув, перекинул труп Кауфмо через плечо — его надо было закопать. Устранение свидетелей, доведение операции до конца. Приехавшая скорая забрала только два трупа, тела Феликса и Кристины. Детей удалось спасти. Чудо медицины или просто судьба. Срок был уже близок к родам. Так Тамара Васильевна и Игорь Генрихович, убитые горем, сломленные до основания, похоронили дочь и зятя. Их мир тоже был разрушен, а на руинах осталась лишь одна причина жить. На их руках остались два крошечных, ни в чём не повинных внука. Смысл дальнейшей жизни, последний луч света в их агонии, был теперь заключен только в этих детях, в их дыхании и их будущем. Девочку назвали Алисой. Она была поразительно, до боли в сердце похожа на Феликса, его крошечное, зеленоглазое подобие. Кристина бы зарыдала от счастья. Мальчика — Антоном. Он, в свою очередь, был живым отражением Кристины, её светлыми глазами и нежной кожей. Феликс был бы несказанно рад. Внешне, они были идеальными, хрупкими подобиями своих родителей, их последнее, бессмертное утешение. США, Штат Каннада. В белой, удушающей палате Абель, сорокапятилетний мужчина, привязанный к койке, завыл от горя, раздираемый отчаянием и бессилием, не зная, что его собственный отец только что устроил. — Отец! Прошу, отпусти меня уже! Я хочу к жене, я хочу её наконец-то увидеть! Я с ума скоро сойду! — его голос сорвался на крик, полный безумия. Его мольбы разбились о дверь палаты, которая с грохотом захлопнулась, запечатывая его судьбу. Рядом лежала Ронни, ну или же Риббит, девушка двадцати трёх лет, также привязанная. Её вывезли сразу после «рассеивания», и теперь её глаза были пустыми, знающими все их планы после долгих опытов с сознанием. А́дам, с непроницаемым лицом, направился в Отделение Разработок. — Ну-м, как успехи? — спросил он, скрестив руки, его голос был холоден, как сталь. Инженер, молодой, но с усталым взглядом, поправил очки: — Все чипы у нас, и новая игра скоро будет готова. Мы достигли 98,7% стабилизации алгоритма трансфера сознания. Можете размещать рекламу о выходе. — Понял. Когда игра будет готова, предупредите меня. Я сам теперь буду на месте Каина. Необходимо обеспечить полный контроль над системой до финализации экспериментального R-01 протокола, — его голос был полон предвкушения, полного зла и гордыни. — Как скажете, Босс. Мы произведём финализацию кода в течение следующих 48 часов. А́дам вышел и пошёл в главный корпус, в свой кабинет. Там было за чем наблюдать на экранах. На одном из них уже мерцали контуры нового, цифрового мира. Феликс открыл глаза, и первое, что он почувствовал, был ослепляющий, режущий свет с длиной волны, вызывающей дискомфорт, и неестественно весёлая, оглушающая музыка с высокой частотой. Он осмотрелся, и волна отрицания, переходящая в холодный, парализующий ужас, накрыла его. Он был одет в нелепый, клоунский костюм, его тело ощущалось чужим, как будто не его. Это было не пробуждение, а второе, более страшное рождение — рождение в виде цифрового конструкта. Рядом, появившаяся из цифрового небытия, стояла Кристина, её тело тоже было искажено. Прожекторы били в лицо, а знакомые, проклятые слова гимна Цирка раздирали мозг, въедаясь в самые глубины сознания, повторяясь с циклической частотой, призванной вызвать когнитивный диссонанс: Зде-есь Гэнгл, и Зубл, и Ко-ро-лёр! Рагата, и Джекс, и также Помни, у-ху! День-вслед, за днем-вслед, день-вслед За днем летать с Луной и за Солнцем, причин не знать! Они стояли, остолбеневшие. Феликс, теперь Джекс, с ужасом рассматривал своё новое, искажённое тело, но его внимание мгновенно переключилось, когда он услышал голос Кристины. — Неет… нет нет нет нет нет… – раздалось сзади. Это было тихое, надрывное отрицание, которое мгновенно переросло в громкий, истеричный крик, полный паники и жгучего осознания того, где они оказались, и что это значит для их детей. Это был конец. Не просто конец жизни, а конец возможности. Конец надежды на возвращение к двум крошечным, ни в чем не повинным детям, которые ждали их в том, другом, потерянном мире. Каждая мысль, была пронизана невыносимой болью от осознания того, что они никогда не увидят, как Алиса делает первый шаг, и не услышат первый смех Антона. Они были заперты, и их любовь стала золотой клеткой, их общей, вечной тюрьмой. Они были цифровыми сиротами, их дети — реальными. И это была самая страшная трагедия. Он обнял её, обволакивая своим цифровым телом, как он делал это тысячи раз в их прошлой жизни. Это был его последний, автоматический жест заботы. Он не мог произнести ни слова. Он был в шоке, в ступоре после попадания сюда, а в его сознании, ставшем теперь сложной компьютерной программой, всё ещё прокручивались кадры их смерти в том переулке. Из коридора послышались чьи-то быстрые шаги, и появились три другие девушки: Рагата, Гэнгл и Зубл. Они остановились, заметив, что два новых человека появились одновременно. Они удивились, потому что это было необычно. Но они не стали подходить сразу, их собственная боль и одиночество были слишком сильны. И тут Кристина, в приступе отчаянной материнской боли, прокричала так громко, что её рыдания заглушили весёлую фоновую музыку Цирка: — Феликс! Дети! А как же дети!? Её крик был ужасом от осознания: та настоящая жизнь, которую она носила внутри, теперь не имела никакого отношения к этому цифровому миру. Он мог только крепче обнять её и тоже заплакать. Это были слёзы бессилия и полной обречённости, вызванные тем, что они никогда не увидят своих детей. Постепенно, Кристина немного успокоилась, потому что Феликс просто молчал рядом, но был её опорой. Им дали время, чтобы «пережить» этот переход — на самом деле, это было время, чтобы их разум привык к новому цифровому существованию. Они легли спать вместе, в комнате Джекса, ища друг в друге единственное настоящее тепло в этом холодном, фальшивом мире, который был лишь сложной программой. Только через два дня, когда их мозг немного адаптировался, они смогли говорить о случившемся. — Крис, ты была на тридцать пятой неделе, – голос Джекса был твёрд, хотя глаза выдавали сомнение. — Они живы и, скорее всего, сейчас в отделении для недоношенных. Мы обязаны придерживаться наиболее оптимистичного логического сценария, несмотря на наши обстоятельства. — А что если не так? Что если нас просто бросили, и никто не успел? Что если нас убили, чтобы никто не узнал о детях? Вдруг родители ничего не знают? — в её голосе звучал невыносимый страх матери, которая потеряла контроль над судьбой своих детей. — Кристина, я уверен, всё у них будет хорошо, успокаивайся. Твои родители не бросят их. Они знали твой срок. Их единственный выбор — спасти внуков. Это поведенческая константа, Крис, основанная на их родительской привязанности. Успокаивайся, — он её нежно обнимал. Вот оно, материнское сердце, не знающее покоя. На третий день они собрались с остальными, чтобы поговорить и обменяться информацией о том, как они попали в Цирк. — Так, вы получается… были парой в жизни? — спросила Рагата, нервно теребящая свои волосы. — Да, — в унисон, с горькой усталостью, ответила пара. — Получается, всех, кто сюда попал, потом убили в реальной жизни. Где тогда Королёр? Если вы говорите, что они убрали всех свидетелей, — спросила Саша — Похоже, нас всех нейтрализовали как носителей информации, чтобы скрыть проект. Люди им не нужны. А Королёр, исходя из зрелища всех картины является управляющим модулем в Америке. Он — часть системы, а не свидетель, — сказал Джекс. — А ты откуда знаешь? Ты слишком много знаешь для новичка, — настаивала Саша. — Ой, всё тебе надо, Зубл. — Ну уже не Зубл, а Саша, — поправила та, стараясь сохранить своё настоящее имя. — Ну тогда давайте что ли заново знакомиться, а потом я уже про Цирк расскажу, — предложил Джекс. Каждый рассказал о себе и своём имени, а затем Джекс начал, получив согласие Кристины. — Значит так, поскольку я врач скорой помощи, у меня есть опыт в быстрой оценке повреждений и констатации смерти... — Ты врач скорой помощи?! Я думала, ты просто… Кто-то из криминала. Сколько же ты людей перебил... — ахнула Рагата. — Я к тебе приезжал вообще-то, — ответил он. Эта фраза потрясла всех. Кристина тоже удивилась, возмущённо смотря на парня. — Да я откуда знал, что это она? — оправдался он. — И вообще это было давно, я сначала не вспомнил. Когда-то весной двадцать четвёртого года был вызов… Дай вспомнить… Температура сорок, частный сектор на окраине. Сильный отёк и лихорадка, — Феликс вспоминал, как медик. — Да, было такое… Погоди, высокий такой, с женщиной ещё приезжал? — Вот, да-да-да, то я был. Это был банальный, но острый аппендицит. Нужна была срочная госпитализация. — Офигеть… Вот тебе и знакомство, — Рагата покачала головой, поражённая этой нелепой, трагической связью. Он продолжил: — Короче. В мае двадцать четвёртого Кристину похитили. Это заставило нас искать информацию. Потом в июле она освободилась. Квартиру спалили, и мы съехались. Тогда же мы узнали, что через тонкую иглу в очках нам всем внедрили микрочип — нейроинтерфейс и GPS-маячок. Чипы им нужны были для извлечения и копирования сознания. Мы вырезали их, но слежка продолжалась. Маячок, видимо, работал отдельно, на маленькой батарейке, хрен его знает. А потом, благодаря Сане, я узнал, что остался локационный маячок во лбу, имплантированный в лобную долю. Они не хотели нас терять. Кстати, хрен его знает, как это получилось, но вы все прошли через меня в последние дни моей работы. Я осматривал ваши тела по протоколу установления смерти. Рагата, обычно такая эмоциональная, замерла. Её вопрос был холоден: — То есть ты видел наши трупы? Подтверждаешь, что мы умерли? Погоди, нас же задушили, может, есть ещё шанс? — Боюсь, что нет. Могу процитировать заключения, которые я и заполнил. Это будет объективная фиксация вашей биологической кончины. — Ну… давай. — По порядку. Александра Михайловна Кузнецова, причина — асфиксия. После смерти на руке вырезали “Зубл”. На лбу — глубокая, хирургически точная рана. Галина Владимировна Маслова, причина — асфиксия. После смерти была подвешена на лентах — это постмортальное действие для стилизации. На руке вырезали ”Генгл”. На лбу — глубокая рана. Алина Васильевна Ткач, причина — асфиксия. После смерти — прокол глазницы спицей, проходящей в мозг. Это методичное уничтожение нейронного пути, чтобы исключить возвращение сознания. На руке — “Рагата". На лбу — глубокая рана. Вот так. Меня потом тоже хотели застрелить, но я как таракан- выжил. Вот так вот. Джекс, бывший Феликс, не мог отвести взгляда. В его глазах была страшная правда. Последовала долгая, гнетущая тишина. — Вот это да... — прошептала Саша, это был признак полного умственного сбоя. — Короче, потом мы сбежали, но это уже неважно. Важно, что про компанию. В 2021 году братья Каин и Абель начали разработку очков, которые могли бы перенести сознание сюда. Мы говорим о полном цифровом трансфере нейронной активности в цифровую среду. Первым был Пузырёк, собака. Это был первый успешный тест на животном. — То есть Пузырёк — собака? — неверяще спросила Гэнгл. — Да. Так, далее Абель обгонял Каина в успехе, и Каин отправил его сюда из-за зависти. Так появился Королёр. Потом его жена сама умоляла отправить её сюда. Когда Каин понял, что все сходят с ума, что субъективная деградация неизбежна, он сам пришёл сюда как администратор, став Кейном. В реальности он отправил 7 виар очков в наш город. Ну и дальше вы знаете: Кристина как-то сломала игру, вызвав системный сбой, и мы временно выбрались. Королёр, наверное, у них, а Кейна убили. Мы все — отработанный материал, использованный для финальной настройки программы. Все слушали с тяжелым, почти погребальным интересом. Их жизни, их трагедии, их смерть — всё было спланировано, всё было частью чьей-то игры. Но теперь оставалась одна, непреодолимая проблема. Та, что отравила их горькое, цифровое существование, сделав его хуже любой смерти. Они застряли тут навсегда, ведь теперь у них нет тел, чтобы выйти с них. Их реальные тела — просто безжизненные оболочки, которые он, Феликс, видел в тот проклятый день. Их сознания, их души, были вырваны и запечатаны в этом цифровом аду. Они обречены. Им суждено вечность находиться тут, под бессмысленным, вечно сияющим солнцем, слушая радостный, но пустой гимн. Осознание этого факта упало на них, как могильная плита. Время шло. У Кристины и Феликса было всё хорошо, их отношения, выкованные в огне трагедии, только крепли. Они стали якорями друг для друга в океане безумия, их любовь — единственной реальностью в мире иллюзий. Но это было утешение перед казнью. Это был конец. Не просто конец жизни, а конец возможности. Конец надежды на возвращение к двум крошечным, ни в чем не повинным внукам, которые ждали их в том, другом, потерянном мире. Каждый взгляд Кристины на Феликса, каждая нежная улыбка, была пронизана невыносимой болью от осознания того, что они никогда не увидят, как Алиса делает первый шаг, и не услышат первый смех Антона. Они были заперты, и их любовь стала золотой клеткой, их общей, вечной тюрьмой. Возможно, вы подумаете, что это от части хеппи энд, но это совсем не так. Их судьба провести в этом цирке целую вечность, они там навсегда и обречены. Когда-то они сойдут с ума, но конец больше не настанет. Впереди только безграничная вечность и они. Больше они не люди.