Præstigiæ

      Тусклый мерцающий свет ночных ламп лениво пробивался из-под закрытой деревянной двери, тонким лучом касаясь ноги девушки, сидящей на холодном полу. Худая, бледная и подавленная, покрытая синяками и шрамами как снаружи, так и внутри, она не мигая таращилась в одну точку и беззвучно шевелила губами, будто читая священную, известную одной ей молитву. Светлая хлопковая пижама была помята, тёмные отросшие волосы взъерошены, а губы искусаны в кровь в попытках вновь почувствовать на них чужой вкус.              Она знала, что никто ей вновь не поверит. Знала, что услышит опять одни и те же глупые утешающие слова. Знала, что доказывать кому-либо что-либо здесь бессмысленно. Её разум был травмирован, но не сломан; память нарушена, но цела; восприятие притуплено, но всё так же живо.              Жива была и она сама, пока внутри горел огонь нерушимой любви и неутомимой надежды – важнейших двигателей человеческого бытия, когда реальными и выполнимыми становились даже самые странные и невозможные вещи.              Там, на противоположной стене, куда был устремлён её унылый, потухший, почти безжизненный за последние месяцы взор, совсем недавно висел нарисованный от руки портрет, и девушка могла видеть оставшийся от него на белых обоях тёмный контурный прямоугольник. Миловидная улыбающаяся брюнетка с очаровательной родинкой под нижней губой и добрым ласковым прищуром скрашивала её унылые однообразные будни до тех пор, пока приглядывающие за ней люди не решили, что она плохо на неё влияет. Минджон не спала, не ела, не разговаривала ни с кем, днями и ночами напролёт таращась на притягивающий её магнитом портрет, как на святой лик, на который не уставали усердно молиться денно и нощно миллионы верующих.              Портрет, не дающий ей окончательно сломаться, впасть в депрессию и захотеть уйти из этого мира, никогда не знающего, не понимающего и не принимающего её.              Портрет, наполняющий каждое мгновение юной, цветущей, но такой пустой и безрадостной уже жизни ярким животворящим светом и теплотой.              Портрет, неизменно утешающий и подбадривающий её после того, как в холодной и неуютной казённой комнате девушка оставалась совсем одна.              И даже когда его у неё забрали, запечатлённый на нём образ продолжал греть и поддерживать её в трудный период, сквозь расстояние, пустоту и сухость чёрствых бумажных частиц шепча:              «Я – рядом».              И Минджон знала, что это так.              Выйдя наконец из ступора, она перевела воспалённый взгляд на разложенные вокруг неё на полу вещи. Старая смятая футболка, пахнущая персиками и кремом для рук, выцветшие джинсы, которые были на ней в тот день, тюбик с ягодным блеском, маленькая заколка в форме бантика, сломанный Тамагочи и парочка других мелочей.              Все – её.              Минджон исправно и ревностно берегла их, как зеницу ока, невзирая на то, что половина вещей Ю Джимин уже давно была непригодна к использованию. Но футболка, утратившая сочный зелёный цвет, ещё хранила на себе её запах, который младшая так любила вдыхать, когда они лежали с ней вместе под одеялом тёмными дождливыми вечерами. Милый Тамагочи в форме яйца, пускай и потёртый, с треснувшим экраном и сколами, напоминал о счастливых и беззаботных днях, когда Джимин, смеясь, шутливо ворчала, что не понимает, когда и как нужно кормить её маленького цифрового питомца. Заколка с половиной выломанных зубцов некогда красиво обхватывала длинные волнистые волосы старшей, одним простым жестом превращая густую каштановую гриву в причёску, а опустевший стеклянный тюбик с блеском для губ ещё держал слабый аромат ванили и сладкой мяты, которые Ким так любила вкушать во время их долгих чувственных поцелуев.              Она ждала её, как не ждут тех, кто после многолетней разлуки должен был с минуты на минуту прийти домой. Верила, как не верят ни в одно, даже самое сильное и действенное чудо. Любила так, как не покажут ни в одном самом глубоком и трогательном фильме о любви. С Ю Джимин они познакомились в парке одним ненастным осенним вечером, когда Ким возвращалась после лекций в университете домой и заметила одиноко сидящую без зонта на скамейке девушку. Маленькая любезная помощь, лёгкие ненавязчивые беседы о том о сём, ежедневные прогулки по городу и тихая обоюдная привязанность быстро переросли во что-то более серьёзное и глубокое, о чём прежде отрешённая и закрытая от всего мира Минджон не смела даже мечтать. Единственный человек, без малого подаривший ей вторую жизнь и ставший по-настоящему близким, спустя месяц общения сумел вывести её из затяжной депрессии, в ходе которой она пристрастилась травмировать саму себя, научил заново улыбаться и показал, что жизнь полна ярких и цветных красок, стоит лишь только по-другому на неё взглянуть.              И казалось, что всё наладилось, что долгие тщетные дни одиночества и никому ненужности позади, а в холодный и густой мрак туннеля наконец проник долгожданный солнечный свет, пока однажды счастливым совместным мгновениям не пришёл неожиданный и чрезвычайно резкий конец.              Всё изменилось в один момент, когда по нелепому стечению обстоятельств Минджон попала в аварию, столкнувшись однажды ночью на своём такси с грузовиком. Груда покорёженного металла, столб чёрного дыма от плавящейся резины ввысь, крики прохожих и тяжёлая черепно-мозговая травма, едва не отправившая двадцатидвухлетнюю девушку вслед за водителем на тот свет. Когда её, еле живую и бессознательную, в крови и переломах срочно доставили в реанимацию, врачи боролись за её жизнь восемь с половиной часов. Смерть дышала ей прямо в спину, сдавливала скользкими ледяными щупальцами нутро, парализовывала и прекращала биение некогда здорового и крепкого сердца. Жизнь утекала с каждой пролитой каплей крови по минутам, и, пожалуй, слишком уставшей от бесконечной борьбы Минджон незачем было сопротивляться и отталкивать Костлявую от себя, если бы не ждущая её по ту сторону стекла со слезами на глазах и сложенными в мольбе руками девушка.              Она выжила лишь ради неё. Собрала в кулак последние силы и выкарабкалась из разверзнутой над ней пропасти в иной мир, игнорируя тонкую ровную полосу на мониторах при полной остановке всех жизненно важных показателей.              Она выжила, потому что впервые за все годы ей захотелось снова открыть глаза, чтобы увидеть перед собой самое прекрасное, доброе, милое, улыбающееся лицо, ради которого Ким Минджон была готова совершить невозможное.              Выжила, потому что она этого хотела.              Выжила, потому что смерть не должна была победить.              И потому, что, сделав ради неё так много, Ю Джимин не просила взамен ничего, кроме одного:              «Умоляю тебя, только живи».              И она осталась на этом свете.              Вместе с тем, не успев оправиться от одной больницы, девушка почти сразу загремела в другую, вызвав опасения у родных за её психическое здоровье. Они уверяли, что после аварии Ким сильно изменилась и стала странно себя вести, хотя по факту девушка оставалась той же, не считая начавших мучать её головных болей, бессонницы и хромоты на левую ногу из-за не лучшим образом сросшейся кости. И лишь Джимин, неустанно верящая и поддерживающая её, знала, что той просто необходимо время, чтобы восстановить силы, вернуться к привычному ритму жизни и вновь почувствовать её полный вкус.              Несмотря на случившуюся с Минджон трагедию, она была единственной, кто оставался рядом даже в самые сложные моменты и, в отличие от других, неизменно приходил навещать её, пока та проходила дополнительное лечение в одном из местных реабилитационных центров. Каждый вечер, когда гасили основной свет и главный врач заканчивал свой обход, она являлась к ней спасительным маячком и надеждой на лучшее, проскальзывая в палату мимо дежурных медсестёр и задерживаясь до тех пор, пока те не заглядывали проверить Ким. Договориться о внеплановом посещении было трудно, но Ю имела все необходимые связи и средства подкупа для этого. Ради лишней минутки с той, что не мыслила без неё ни единого дня своей чудом собранной по кусочкам жизни и не имела ни единой мечты, кроме как видеть её рядом с собой хоть иногда, она готова была рискнуть и нарушить правила.              Ведь лишь так она могла поддерживать их хрупкую, эфемерную, почти разорванную жизненными преградами связь, подпитывая интерес и желание Ким Минджон продолжать.              Входная дверь открылась медленно и бесшумно, чтобы не потревожить застывшую посреди вещей полуночницу, и Ким, ожив, тотчас бросилась к возникшей в ярко освещённом проёме девушке, обнимая её колени и утыкаясь в них искажённым от бесконечных тревог и переживаний лицом.              – Джимин-онни... ты пришла...              Тёплая ласковая ладонь зарылась в длинные потускневшие волосы, поглаживая и ероша их, пока высокая молодая шатенка присела на корточки, чтобы обнять худую трясущуюся фигурку и накинуть ей на плечи свой тёплый шерстяной кардиган.              – Привет... – её голос звучал надломленно, приглушённо, тихо, как шелест старых пожелтевших книжных страниц, но для Минджон он казался самым прекрасным и мелодичным на свете звуком, каждая нота которого вдыхала в её увядшие атрофированные клетки воздух, а после и саму жизнь. – Я скучала по тебе, Минджи-я. Как ты? Как твоё самочувствие сегодня?              Ким повела плечами, показывая, что сойдёт, и кончиками пальцев дотронулась до лица Джимин. В полумраке комнаты она казалась ей еще прекрасней и совершенней, сотканной из нежности первых весенних полевых цветов, свежести раннего июньского утра и теплоты солнечных лучей, коснувшихся обветренного лица после пронизывающей февральской вьюги.              Чистейшее воплощение изящества, гармонии и красоты, каких не знал мир во всём его великом тысячелетнем многообразии, отныне должный запечатлеть сей уникум на каждом скульптурном образе, мозаике и холсте.              – Всякий раз, когда ты приходишь, намного лучше, – промолвила она и доверительно прислонилась своим лбом к чужому. – Мне будто дают волшебную таблетку, после которой проходит всё... Лишь благодаря тебе я знаю, что со всем справлюсь и сохраню всё то, что так дорого нам обеим. Чего бы это ни стоило.              Ю улыбнулась, лелея кротким пристальным взором черты лица Ким, которые уже знала наизусть, но всё равно вновь и вновь будто пыталась отыскать в них что-то для себя новое. Тёплые и мягкие, как шёлк, губы поочередно коснулись высокого открытого лба Минджон, очертили контур прямого аккуратного носа, прошлись щекотной дорожкой из поцелуев от скулы до линии нижней челюсти, чмокнули подбородок, после чего лишь на мгновение задержались на пухлых, приоткрытых, искусанных в кровь губах, даря напряжённому уставшему телу долгожданное успокоение и комфорт.              Всё то, чего у Минджон ни секунды не было в долгие, тяжкие и мучительные периоды её отсутствия.              Вдвоём они переместились на кровать, где младшая села, притянув Джимин на свои колени и прижавшись щекой к её груди. Она любила сидеть с ней вот так, покачивая в своих руках и прислушиваясь к равномерному расслабляющему биению сердца, под который успокаивалось её собственное, без Ю Джимин рядом больше похожее на старый, сломанный, выброшенный на свалку мотор.              Тук-тук. Тук-тук.              Как выверенный мудрым Создателем метроном, чётко отсчитывающий ритм и здоровое течение жизни.              – Я знаю, что тебе надоело, – хрипло прошептала она, с дрожью прижимая к себе поглаживающую её по спине и плечам девушку. – Надоело подкупать охрану и дежурных медсестёр каждый раз, чтобы попасть сюда. Но я просто... не смогу без тебя тут одна, понимаешь? Я просто не выдержу, я свихнусь, я правда что-нибудь с собой сделаю, я...              Тонкие прохладные пальцы легли на её рот, прерывая горький словесный поток отчаяния, и Минджон в слезах глянула на старшую снизу вверх, не понимая, как и за что ей досталось такое счастье, которое спустя годы тягот и преград по-прежнему ещё не ушло от неё.              – Тшш, моя милая, не надо. Не думай о плохом. Я всё понимаю и ещё в самом начале сказала, что не брошу тебя и буду приходить так часто, как только смогу. Прости, что не получается быть с тобой постоянно. Если бы мне только позволили остаться здесь...              Они помолчали, думая о том, как всё могло бы быть, не попади Ким в ту роковую аварию. Мучимая чувством вины и бушующим в грудной клетке пожаром Минджон набралась смелости и сказала вслух то, что давно жгло солью на испещрённой бесчисленными ранами девичьей душе и терзало скребущую изнутри совесть.              – Но ведь ты уже давно могла бы найти себе кого-то другого... Кого-то не столь проблемного и тяжёлого, как я. Без всех этих больниц, травм и бесконечных восстановлений...              Джимин с удивлением покосилась на младшую, начавшую смятённо теребить нитку на подоле её пуловера, и, поддев ту за подбородок, мягко очертила его длинным ухоженным ноготком.              – Зачем мне кто-то другой, Минджон? – недоумённо и даже обиженно спросила она. – Твои больницы – это часть твоей жизни, временный и необходимый этап, который мы начали и закончим вместе. Мне никогда не надоест видеться с тобой и делать ради тебя хоть что-то, чтобы облегчить твою боль и поскорее вызволить тебя отсюда. И меньше всего я хочу, чтобы ты в этом сомневалась.              Ким помрачнела, вспомнив о выписке из клиники, кажущейся теперь такой далёкой, почти несбыточной мечтой. Одна-единственная мысль о том, что однажды они с Джимин станут абсолютно свободны, смогут поехать к Тихому океану, как хотели уже давно, снимут там маленький уютный домик и будут встречать рассветы и закаты, сидя со свежими тропическими коктейлями на берегу, наполняла саднящее сердце теплом надежды, светом мотивации и верой в то, что пребывание Минджон в стационаре и в самом деле всего лишь временное явление. Трудности бывали у всех, безусловно, но лишь с поддержкой и помощью друг друга их можно было преодолеть, дабы рискнуть и заставить судьбу-фортуну выложить перед ними на стол все самые счастливые и удачные свои карты.              Ведь по идее их мечты о совместном будущем действительно могли обернуться явью... если бы не одно печальное и весьма себе серьёзное «но».              – Ты знаешь... – с неохотой и горечью произнесла Минджон, не желая поднимать особо болезненную и острую для неё тему. Говорить было тяжело, но она считала необходимым поставить Джимин в известность, чтобы они вместе могли подумать и решить, как быть дальше. – Недавно они сказали, что никогда не выпустят меня из этого места. Что я опасна для общества и для самой себя. Что наше общение с тобой неправильно, что оно причиняет мне боль и даёт ложную надежду на выздоровление... Но как такое возможно, если именно с тобой я чувствую, как мне становится в разы лучше? Социальная терапия важна не меньше медикаментозной, но я так и вижу, как они не хотят, чтобы ты сюда приходила. Как следят за каждым нашим шагом, шепчутся, осуждают и делают всё, чтобы не дать нашей любви расцвести...              Тронутая её словами Ю крепко обняла девушку и, уронив пару утешающих поцелуев ей в висок, уткнулась губами в область за её ухом. В такие сладкие безмятежные моменты Минджон казалось, что весь гигантский окружающий мир сужается до размера одной-единственной точки соприкосновения, в которой была заключена вся её личная непреложная истина и смысл бытия, за которые она изо всех сил цеплялась, в кои-то веки находя себя не столь безнадёжной. Ю Джимин была её спасительным маяком в затяжной неуёмный шторм, прохладным глотком воды в раскалённой солнцем пустыне, лекарством для незаживающей гнойной раны и самым спокойным и надёжным местом, которое Минджон в кои-то веки могла смело назвать «мой дом».              И она не смела – просто отказывалась верить, что эта девушка, далёкая сияющая звезда и мнимый шанс на спасение, никоим образом не может помочь ей встать на ноги.              Ведь по факту только благодаря ей Ким ещё и держалась.              – Но ты также знаешь и то, что никто из них не в силах нас разлучить, – логично отметила Джимин, намекая на регулярный характер своих визитов. И пусть приходить ей удавалось не каждый день, в сравнении с постоянным заточением Минджон в четырёх стенах её искромётные, похожие на чудо явления были сродни недельному высвобождению из ненавистных казённых мест.              – Порой мне кажется, что я правда схожу с ума, – чуть громче продолжила младшая, прикрывая глаза и явственно различая шум Тихого океана и крики чаек где-то вдали. – Что еду крышей от одной лишь мысли, что больше не увижу тебя, не смогу обнять, поцеловать и прошептать, как сильно тебя люблю... Почему мир так несправедлив? Почему он всё время против нас с тобою, Джимин? И есть в нём хоть одно место, где мы могли бы чувствовать себя в безопасности?              Так много вопросов и ни одного ответа. Сплошное серое марево под названием жизнь, в котором Ким Минджон путалась и плутала, как слепой котёнок, не зная, где её хозяин и её дом.              – Я не знаю, солнышко... правда не знаю. Но знаю, что мы в любом случае должны бороться. Год, два или пять – ты справишься. А я буду ждать тебя там, на берегу, где нас никто не найдёт и больше не сможет навредить нам... Я никогда не оставлю тебя одну.              «Я никогда не оставлю тебя одну».              Простая фраза, зажигающая внутри пустой, исчерченной травмами и чёрными полосами души Минджон сто тысяч фонарей разом. Фраза, которую ей доводилось слышать ещё в далёком детстве и которой девушка всегда придавала особенное значение, потому что если кто-то что-то пообещал, кто-то кому-то дал слово, кто-то посулился, то хоть гром его разрази – он обязан был это сделать.              А Джимин-и сдерживала свои обещания всегда.              Благодарно улыбнувшись, Минджон коснулась губами её губ и вовлекла девушку в долгий проникновенный поцелуй. Ей она готова была верить до последнего своего вздоха и стука сердца, потому что только она никогда не лгала ей и не предавала. Только она умела найти правильные слова, вытащить из бездны отчаяния и исцелить одним своим взглядом, которому Ким Минджон посвящала себя и весь свой крохотный, жалкий, держащийся на пыльных руинах мир.              Томный тянущий узел начал закручиваться внизу живота, требуя большей близости, и младшая хотела было переложить Ю на кровать, чтобы полноценно отдать себя ей, когда внезапно их тайное ночное свидание было бесцеремонно прервано.              После короткого резкого стука дверь палаты открылась, и на пороге возникли лечащий врач Минджон в компании юной темноволосой медсестры. Злополучная парочка, от которой запуганная и ни разу не доверяющая медицине девушка шарахалась, как от чумы. Увидев их излишне серьёзные, деловые, несущие неприятности одним своим видом лица, Ким тотчас съёжилась и похолодела. Эту заумную высокомерную докториху с высокими скулами и в строгих прямоугольных очках она ненавидела больше всех из действующего персонала: чёрствая, циничная, хладнокровная, вечно прикидывающаяся, что она не замечает очевидных вещей, и подменяющая понятия, как слитки золота на подделку в ломбарде.              Учинага Эри вела её лечение с первого дня нахождения Минджон в сеульской психиатрической клинике Сунчонхан, и от одного её пронизывающего тёмно-карего взора, заглядывающего, казалось, в самую душу, девушку охватывал удушающий, леденящий, почти первобытный страх. Эта красивая, но необъяснимо опасная японка знала, понимала и чувствовала что-то такое, что было неведомо самой Ким, но вместо того, чтобы хоть раз нормально поговорить и наладить с ней худой-бедный контакт, пичкала её таблетками, без конца повышая дозировку и устраивая нелепые конференции со своими коллегами из Международной врачебной ассоциации.              Молодая, эффектная, везде и всюду сопровождающая её медсестра по имени И Чжоу была новенькой, но уже во всём слепо вторящей старшей коллеге. Хитрая и двуличная проныра, тайком следящая за всем, что творится в палате Ким, и тут же докладывающая врачам о малейших переменах в её здоровье. В этой специализированной федеральной больнице, обещающей пациентам максимальную заботу, участие и комфорт, кругом были одни враги, плевать хотевшие на состояние больных, и брошенная добрыми родственниками в глухое врачебное логово Минджон с содроганием понимала, что её без того нестабильную травмированную психику здесь ломают и портят лишь только больше.              – Минджон. Уже поздно, тебе пора укладываться спать.              Мягкий, но категорично-беспрекословный тон доктора прозвучал в тишине палаты как приговор, которого мучимая в течение дня одиночеством и покинутостью Ким Минджон боялась больше всего на свете. Стоило лишь едва расслабиться, стоило хоть чуть-чуть почувствовать себя счастливой, как они будто назло вламывались и портили заветный момент, прикрываясь глупыми правилами, уставами и предписанным для всех распорядком дня.              Как если бы это было важнее заметных улучшений и положительных сдвигов в её динамике, в которых они, судя по всему, не были заинтересованы от слова совсем.              – Дайте нам ещё пару минут, – кротко попросила она и крепче сжала Джимин за талию, показывая, что ей можно и нужно остаться.              Невзирая на её просьбу, женщины переглянулись и упрямо вошли в палату. Ким вздрогнула, пытаясь удержать сидящую на её коленях девушку, однако Джимин со вздохом поднялась и отступила от неё, разом создавая между ними зияющую пустотой и холодом пропасть. На губах застыла печальная улыбка, в глазах – безграничное сожаление и тоска. Они обе прекрасно знали, что сейчас будет, и никоим образом не могли это предотвратить или хотя бы отсрочить.              – Пожалуйста, дайте ей ещё побыть здесь, – со слезами промолвила младшая и, убрав в сторону подушку, сползла на пол, умоляюще складывая руки перед собой. – Джимин-онни только пришла, нам нужно кое-что обсудить и...              – Минджон, хватит, – доктор была неумолима, но Ким не оставляла попыток её уговорить, дабы выиграть для них двоих ещё хоть пару минут.              Хотя бы на этот раз.              – Пожалуйста, я умоляю вас, неужели я так много всегда прошу?!              – Время отбоя давно прошло, тебе необходимо принять таблетку и лечь в постель, как мы договаривались. Посетители могут приходить только по выходным, ты помнишь?              – Да, но... я хочу всего лишь ещё немного побыть с ней! – не унималась Ким, ощущая нарастающую в груди истерику. Ну почему, почему они всегда так бездушны?! Как могут так жестоко делать вид, что не замечают, насколько эта девушка для неё важна? – Джимин, скажи им!              – Мисс Ким, пожалуйста, успокойтесь! – вмешалась медсестра, осторожно беря брюнетку за руку и силясь вернуть её спутанному невменяемому сознанию хоть малейшую ясность. – Здесь никого нет!              Суровые, бесчувственные, похожие на прутья розги слова ударили, как пощёчина, на долю секунды собрав воедино расщепленный на кусочки ум, и Минджон в растерянности моргнула, вдруг обнаруживая, как маленькая тесная комнатушка с одним-единственным зарешеченным окном зловеще закружилась и закачалась. В панике она метнулась за поддержкой к своей возлюбленной, но Джимин, грустно прошептав «Прости. Я люблю тебя», вдруг стала медленно отдаляться от неё, меркнуть и исчезать, пока её нечёткий двоящийся силуэт, похожий на старую смазанную фотографию, не перестал быть виден совсем.              Что?! Нет, нет, она же обещала! Обещала никогда её не оставлять!!!              А теперь...              Проваливаясь в бездну своего самого страшного ночного кошмара, из раза в раз являющегося к ней наяву и отбирающего самое дорогое, что только есть, Ким Минджон рухнула на колени и забилась в неконтролируемых истеричных рыданиях, цепляясь за разбросанные на полу вещи, как за спасительную соломинку, и будто одержимая повторяя:              – Нет, нет, нет... Она здесь, со мной, только что была... Не забирайте её, прошу! Пожалуйста, только не забирайте её у меня!!!              Слёзы заливали бледное, осунувшееся, некогда красивое и ухоженное лицо, в то время как неистовая боль отчаяния и потери пронзала каждую клеточку бьющегося в оборонительном защитном припадке тела. Глухо вскрикнув, Минджон схватила старую потрёпанную футболку Джимин и попыталась скрыться вместе с ней из палаты, но была тотчас остановлена бдительной медсестрой, мягко обхватившей буйную пациентку за талию и вернувшей её назад к себе. Спонтанные отрезвляющие объятия не были равны горячо желанным иллюзорным рукам, и прямо сейчас девушка была готова убить эту лицемерную суку прямо не сходя с места.              Убить, а затем оставить её мерзкий зловонный труп гнить в этой самой палате, как день ото дня в ней неумолимо гнила и разлагалась по их милости она сама.              Они вечно мешали, вечно всё портили, заставляя Джимин уйти, и Минджон свято пообещала себе спалить их всех вместе с этой чёртовой лечебной конторой дотла, как только у неё появится такая возможность.              – Пусти меня, тварь! – Ким грубо брыкнулась, ногой задев прикроватную тумбочку, с которой со стуком посыпалась посуда и предметы первой необходимости. – Я знаю, это вы сделали! Вы опять прогнали её от меня!!!              Короткой неравной потасовки хватило, чтобы девушка вновь оказалась на полу, где она продолжила своё слепое безотчётное сопротивление, пока врачи безуспешно пытались привести её в чувство. Аккуратно подхватив Ким под руки, медсестра приподняла её, чтобы рыдающая и кричащая брюнетка не ушибла себя об пол, пока доктор Эри, достав из кармана шприц, не поднесла его к её худому, покрытому множественными шрамами и синяками плечу.              – Прости, Минджон. Но мы вынуждены.              Тончайшая металлическая игла легко проткнула эластичную кожу и вошла в плотную мышечную ткань, впрыскивая внутрь мощный успокаивающий препарат мгновенного действия. Несколько секунд – и силы начали покидать Минджон, с резких оборонительных конвульсий переходя в инертные остаточные рывки. Несмотря на неподъёмную тяжесть в мышцах и туман в голове, девушка до последнего шевелилась, шаря рукой по светлому ламинату в поисках своих вещей и повторяя, как заклинание, чужое имя, что единственное удерживало её разум от окончательного разлома и уничтожения. Тотальное забытье насильно одолело её ещё спустя полминуты, и она наконец затихла, принудительно усыплённая сильнодействующим веществом сложного комплексного нейролептика.              Очередной острый психомоторный приступ был купирован.              Вдвоём они осторожно перенесли девушку на кровать и, укрыв её одеялом, подняли ограничительные барьеры, чтобы во сне Ким Минджон не свалилась на пол. Несколько капель крови скатились из её носа, которые медсестра Нин И Чжоу заботливо стёрла чистой сухой салфеткой, как и остатки обильных слёз, после чего, с тревогой глядя на юную, застывшую в неестественной вытянутой позе девушку, осторожно отметила:              – Мне кажется, ей становится хуже, доктор. В последние недели Минджон только и твердит, что о какой-то Джимин, отказывается есть, буйствует и пребывает будто совсем не здесь. Назначенные ей препараты не помогают, никакой положительной динамики за время её нахождения у нас нет, девочка чахнет буквально на глазах и... честно, мне за неё страшно.              И Чжоу подняла полные сострадания и боли глаза, в которых читались абсолютная беспомощность и уныние, после чего тяжело вздохнула. Доктор Эри проверила слабый нитевидный пульс пациентки, потрогала её горячий и сухой лоб и, зафиксировав показания в своём блокноте, сокрушённо кивнула.              – К большому сожалению, это так. Параноидальная форма психических расстройств не только неизлечима, но и склонна серьёзно усиливаться в своих симптомах с течением времени. Как ты давно уже поняла, девушки по имени Ю Джимин не существует и никогда не существовало, И Чжоу. Она – плод воображения Ким Минджон, который её психика создала для того, чтобы защитить её от жестоких проявлений внешнего мира. Это её щит и опора, её зона комфорта и безопасности, где она не чувствует себя больной, брошенной и одинокой. Увы, эта девушка с детства страдает клинической депрессией, дереализацией и прогрессирующей шизофренией, которые многократно усилились после того, как она попала в аварию и получила тяжёлую травму головы. Именно поэтому родные были вынуждены отправить её сюда, не справляясь с приступами маниакально-депрессивных психозов и сложных психогенных галлюцинаций, – доктор выдержала минутную паузу и, убрав с лица Ким прядь волос, продолжила: – Её разум находит утешение лишь в вымышленном партнёре, который во всём помогает и поддерживает её, однако вместе с тем и сам себя этим губит. Потому что иллюзии – не спасение, И Чжоу. Они – сладкая пелена, за которой мозг человека прячется от неминуемой смерти. А мозг Минджон начал разрушаться и умирать ещё давно, и его окончательная гибель в её случае – вопрос всего пары-тройки лет. Мы же можем лишь попытаться облегчить её симптомы и помочь Минджон отделить нездоровый вымысел от реальности. Чему, как ты видишь, она активно и упорно сопротивляется.              Мрачно постояв ещё некоторое время возле кровати Минджон и убедившись, что девушка заснула, молодой психиатр с медсестрой покинули палату номер пятнадцать. Сгустившаяся темнота с безмолвием спустились на небольшую белую комнату мрачным давящим саваном, укрывшим находящуюся в нём брюнетку от сжирающих день ото дня её душу демонов и позволив измученному телу отпустить чудовищное психическое напряжение до утра.              Одинокая, беспомощная и сломленная, она вновь погрузилась в ненавистный мир искусственных образов и людей, среди которых никогда не находила себе места и не желала верить в то, что именно они реальны.              Мир, в котором каждая прожитая минута превращалась в бесконечную пытку и борьбу за право быть той, кем никто не желал её видеть, чувствовать и уж тем более принимать.              Мир, где её свет, её любовь, её мечта и единственный жизненный ориентир Ю Джимин никогда-никогда не существовала.              ...А девушка по имени Ким Минджон не знала, как существовать без неё.