future ex

Эспрессо слегка переливается за край исцарарапанного зубами стеклянного стаканчика. Худшее, что окажется у Тобиаса в желудке за день. Хорошо, если не единственное. — Что, даже не угостишь? Букер не спешит занимать свободное кресло, как всегда прячет руки в карманы и смеётся, не поднимая уголки губ. Хендриксу не хочется, чтобы он был здесь, но он здесь, как хроническая болезнь, и чем меньше он будет обращать на нейрохирурга внимания, тем более велика вероятность, что будет больно. — Если хочешь, сам сделай. Его кофе — выродок кофемашины, которая формально принадлежит больнице. Его кабинет — проходной двор, в который нельзя запретить входить. Здесь нет ничего, что принадлежало бы Тобиасу лично, но опускаться до того, чтобы это общее подносить на блюдце, Тобиас не желает. Ради этой надменности, по ошибке заточенной в человеческое тело, он не сделает и шага. Потому что не хочет и потому что помнит, что нейрохирургу в вызывающе синей униформе нравится американо со льдом. У него нет ни льда, ни высокого стакана, ни желания утруждать себя необходимостью угодить... Наверное, они были любовниками. Хендрикс предпочитает не думать о том, кем они были. Это просто строчка в его анамнезе. Незначительная строчка. — Ты какой-то нервный. — Букер не делает себе кофе. Он пришёл сюда не за этим, а эспрессо только дразнил. — Сходил бы голову проверил, что ли... Тобиас кивает. Было бы неплохо оказаться у невролога прежде посещения кабинета, где орудуют эти чудовищно знакомые руки. Повезёт, если правда так будет. Повезёт, если он умрёт раньше, чем окажется на операционном столе. — Обязательно. Невозможно отследить, как разговор из «что ты думаешь о сокращении бюджета» вылился в очередные непрошенные советы. Не такие уж и бесполезные, но до тошнотворного раздражающие. Хендриксу никогда не было хорошо в этой пыльной каморке, и с каждым новым посетителем аура в тесных четырёх стенах становится хуже и хуже. — А вы с Томпсоном... — Руки доктора Букера не покидают карманов. Хендрикса не покидает ощущение, что перед ним разыгрывается спектакль одного актёра. Пауза перед фамилией — театральная фальш, которой трудно поверить. Букер не вспоминал, как зовут Джулса, но, похоже, предпочитает не показывать, что прекрасно это знает. — Что? Он и доктор Томпсон. Мягкий поцелуй в ординаторской и... Больше ничего. Хендрикс знает, что следующий шаг на встречу должен был быть за ним, но ещё за ним стояли руки, оторванные дешёвыми фейерверками, ноги, в которых так удобно почему-то помещались ножи, которыми разделывали праздничное мясо и бесконечное количество передозировок. Такое же количество отговорок. Он должен был сделать шаг, ведь Джулс его уже сделал. Но всё, кажется, было против их сближения. Даже Джулс. В новогоднюю ночь он не работал, но провести первые мгновения наступающего года вместе не позвал. И Тобиас, конечно, не имел права ревновать. — Знаешь, просто странно, что ты бегаешь за ним хвостиком, позволяешь решать, кто каким пациентом с пулевым ранением будет заниматься, а... Букер снова делает паузу. Ему есть что сказать. В финансах он понимает достаточно, чтобы мнить себя экспертом, о любви он знает достаточно, чтобы Хендрикс каждую генеральную уборку ловил себя на мысли, что где-то прячутся его вещи. Где-то всё ещё присутствует его запах. Гениальность и фарфоровая пыль с кружки подаренных мечтаний. Тобиас ждёт, когда Букер договорит. Ждёт, пока его эспрессо отдаёт тепло всему вокруг, кроме сердца этого проклятого нейрохирурга. — А отвечает ночью он мне. Слишком короткий вдох. Короткий выдох. Во время стресса организм делает всё, лишь бы в лёгкие не попало достаточно кислорода. Лишь бы в мозг не попало достаточно кислорода, лишь бы нельзя было здраво мыслить. За ним не гонится тигр, его не пытаются убить в окопе, и никакой угрозы от едкого комментария Тобиас ощущать не должен. Но ощущает. Тревога напоминает гнев, гнев, кажется, прямо сейчас выльется наружу желчью. Джулс отвечал ему тоже. Впрочем, в своё время ему отвечал и Букер. А потом отвечал другим. И имел на это полное право, ведь чего-то в Тобиасе ему не хватало. — Ты писал ему о той певичке, как это можно сравнивать... — Хендрикс не помнит её имени. Не помнит цвета платья и симптомов, ничего, что могло бы подтвердить его авторитет внимательного заведующего. Он помнит Джулса в блестящей чёрной рубашке. Помнит, что тот полез здороваться с новым лицом, которое по несчастной случайности ему самому было слишком знакомо. — Он не фанат её творчества, ты же сам слышал. — Букер нагнетает. Ведёт к чему-то на огромной скорости, от которой звенит в ушах и занимает дух. К тому, что певичка — это просто певичка, и совсем не важно о чем они говорили, пусть даже и о ней, важно то, что они говорили. Важно то, что Джулс говорил не с ним. — Она почти его пациентка. — Тобиас закрывает глаза. В виде бесконечного количества папок, стремительно остывающего кофе, его собственного выглаженного халата и даже в наличии неприятно знакомого силуета — нет ничего тревожного. Но Хендрикс чувствует, как давят на виски неуместные вопросы. Она почти его пациентка. Букер — почти его коллега. В этом уравнении Хендрикс не хочет быть просто начальником. — И поэтому он ответил мне на пожелание спокойной ночи. — Изящный изгиб брови говорит намного больше, чем Тобиас готов понять. Иногда спокойной ночи — это просто спокойной ночи. Форма вежливости, которая ничего не предполагает, просто сглаживает углы, выстроенные мёртвыми нервными клетками после очередной тяжелой смены. Он отвечает ему. Не пишет. Он просто отвечает. — Не вижу в этом ничего такого. — Слишком хрипло, чтобы Букер поверил. Он мог бы соврать Джулсу, но перед этим человеком соврать не получится. Этот человек гораздо чаще слышал его голос сдавленным, чем нормальным. Гораздо чаще вынуждал говорить так, чем свободно. — Типичный Хендрикс. Сначала ничего не делаешь, чтобы удержать, а потом удивляешься, как же так, очередная любовь всей моей жизни спит с кем-то кроме меня. Глоток эспрессо, лишь бы занять горло чём-то кроме нервного кома, перекрывшего кислород. От Джулса иногда пахнет кофе. Кофейными зёрнами, которые явно дороже тех, что Хендрикс закупает для испускающей дух кофемашины. И они не куплены, они приняты в дар, и это тоже ничего, наверное, не значит, если Джулс целовался с ним, а не с тем обаятельным, милым, семейным и чрезмерно надёжным бариста, у которого есть ребёнок, любимое дело и роскошная психическая стабильность. — Мы даже не... — Сколько месяцев он бегает за этим доктором хвостом, но так и не увидел его голым? Тобиас кусает губу. Он намного больше желает знать, что Томпсон готов перед ним раздеться, чем желает увидеть его голым. Но Букер, конечно, вынуждает думать не о том. Его искусные пальцы скользят по кофемашине, не включая. Он всегда скользит по чужим телам, вызывая подозрения, но не вызывая достаточной ярости, чтобы его можно было остановить. — Думаешь, если я напишу ему о встрече, он откажет? — Это угроза. Слишком мелочная для человека, профессия которого — спасение чужих жизней. Но ведь и в клятве Гиппократа не сказано, что нужно спасать чужие души. Откажет ли Джулс? Хендрикс рад бы спросить у него, но они не списывались с нового года. Они вообще с нового года толком не поговорили. И как и с Джулсом, которого Хендриксу неожиданно хочется видеть своим будущим, он молчит с тем, кого желает видеть навечно бывшим. — Ты же понимаешь, что ты ему не нравишься? Ему нравится то, что ты начальник и то, что ты по неведомой причине отклонил его кандидатуру. Весь этот цирк — его попытка доказать себе же, что ты, старая сволочь, был не прав. Когда-то Тобиасу нравилась привычка Букера говорить. Сейчас ему не нравится собственная привычка слушать. Перед ним — не студент и не интерн, этого уважаемого человека нельзя просто заткнуть. И возразить он ничего не может. — Ему нравится то, что ты плаваешь вместе с ним и светишь членом в первую встречу, но, Тобиас... Ему не понравится, что ты делаешь это от бессоницы. И ему не понравиться, что ты совсем не такой резкий и саркастичный, если с тебя содрать этот белый хитиновый покров. Джулс. Джулс. Джулс. Тобиас смотрит в чёрную бездну кофе, цвета глаз, которые он предпочитал бы видеть чаще. Цвета глаз, которые, как Букер и говорит, отвернуться, если перед ними окажется неромантичная жалкая правда. — И, кстати, на твоём месте я бы уточнил, что «я ловил себя на фантазиях, где прижимаю тебя к себе в новый год» это о том, какой ты мягкий и одинокий, что представлял Джулса вместо подушки. Мало ли он подумает, что ты представлял его на столе перед собой, вместо рождественского кекса. Ему, конечно, лучше знать, что и как Тобиас представлял. Лучше знать, что Джулс думал. Тобиас выпадает из разговора, снова, но лишь от того, что сложно представить себя в чужой голове голым. Сложно, потому что это Джулс. Джулс, которым пахнет его невидящая сна подушка, которая никогда не видела и Джулса. — Откуда... Стены не должны быть настолько тонкими. Даже если они настолько тонкие, им следовало бы растворять чужие секреты в собственном дешёвом картоне. — Ты громкий. — Букер разводит руками, словно и не упоминал ничего такого. Он мог бы прийти с Джулсом под руку с таким же видом. С небрежностью победителя в каждой динамике костных выступов. — Специфическая черта, но знаешь, мне нравилось. Нравилось. Замечаниями о громкости слишком просто унижать. — Можешь, пожалуйста, уйти? — Тобиас врезается в стол согнутыми фалангами пальцев. В его арсенале реакций никогда не было «бей», но сейчас, кажется, он вполне близок к тому, чтобы стать свидетелем её рождения. — Даже не запретишь мне писать ему? — Букер закатывает глаза. Он напишет. Хендрикс знает, что он напишет. Или найдёт ещё более изощрённый способ покорить спокойное тёмное море волос своими ловкими ладонями. Не потому что Джулс ему нравится, а потому что Букеру, кажется, нравится не нравиться Тобиасу. — Ничего не могу тебе запретить, кроме посещения этого кабинета. — Слишком жалкое замечание. Снова слишком короткий вдох. — Уйди, пожалуйста.