Много, много, много и много всего

Я с самого рождения гулял на разных мероприятиях в богато выглядящих зданиях. Меня одевали, как мне тогда казалось, в костюм «мэра» или «важного человека»: рубашка, черные брюки, бабочка или галстук — зависело от настроения папы — и блестящие туфли. Даже на руках у отца я считал себя самым крутым нелюдем в мире. На самих мероприятиях меня сажали за стол к другим детям и просили не отвлекать ни папу, ни «Роенцев», если дело неважное. — Если захочешь в туалет — спроси у других детей, где он находится. Пить — вежливо попроси у официанта воду. Но если станет дурно, сразу ко мне, понял, Киттен? — вбивал мне отец каждый раз, когда мы подходили к зданию. Я всегда понимал и старался не тревожить взрослых. Дети на этих мероприятиях были веселыми и активными, у них постоянно рождались идеи, во что поиграть за столом. Но чаще всего игры были не особо интересные. У одного обязательно были логические загадки, у другого — на математику, у третьего — на знание языка. Стоило одной загадке прозвучать, мой мозг начинал пищать от «перегрузки данных» и просил «обновить страницу». Сейчас я думаю: откуда они вообще знали эти загадки? Нам было по пять лет, мы должны были обсуждать мультики и игрушки. Хотя, будь возможность, я всё равно держал бы рот на замке — молчать было ужасно неловко. Мультики я смотрел редко, «Роеновцы» чаще показывали мне фильмы. С рейтингом 6+, конечно, но сюжеты были посильнее, а визуал впечатлял сильнее, чем у мультиков. Игрушки представляли собой старые, потрепанные фигурки, сделанные из глины одним из «Роена», и хрупкими вещами не похвастаешься. Не подумайте, что «Роен» и мой отец — какие-то всемогущие люди. Нет, они обычные нелюди, и будет замечательно, если их помнят хотя бы соседи. «Роенцы» получают задания, выполняют их и уходят с деньгами. Мой папа, хоть и состоит в «Роене», играет там роль водителя, телохранителя и иногда опекуна. Они не всегда выполняют супер-серьезные задания. Часто нужно просто подлизаться к кому-то и поддерживать общение на протяжении времени. Нелюды бывают разные: один — владелец детдомов, второй — алкаш под мостом, третий — обычный бухгалтер. Мне нравились «Роенцы». Каждый по-своему. Главного зовут Коттэр, по фамилии Далж. Он много болтает, шепчется, рассказывает истории — все синонимы к «говорить» подходят к нему. Коттэр буквально звезда: по телу у него светятся пятна в виде звезд, что для самритов — обычное дело. Клим Далж — «муж» Коттэра, у них что-то вроде фиктивного брака, но они хорошо дружат и смеются друг над другом. Клим носит длинные волосы до бедер, собранные в аккуратный пучок, оставшиеся волосы в глаза убирает коричневой повязкой с бантиком. Его часто принимают за девушку, что его злит. Чтобы ошибались меньше, Клим проколол крыло, но это мало помогло. Покорный друг «женатиков» — Ровиэль Домит. Он похож на игрушку в два метра: кудрявые темные волосы, добрые глаза и мягкий стиль одежды. Он тоже самрит и умеет создавать тишину вокруг себя, заткнув людей. Меня всегда веселило, как он затыкал рты Климу и Коттэру, а они смешно возмущались. Мой отец присоединился к ним в 28 лет. С легкой щетиной, дредами, поджимающим дедлайном и ребенком на руках его приняли. Он болеет Якродипалией — болезнью, при которой человеку нужно пить воды больше нормы. О его способностях я не знаю, он не может их использовать из-за болезни и не ответит на вопрос «что он может?» *** Я бы не запомнил этот день, как и тысячу других, что я прожил за пять лет (а это 1825 суток). Но что-то заставило его остаться в памяти. Утром папа собирал меня на очередное событие. На этот раз я был не в рубашке и галстуке, а в свободной черной футболке и штанах, с кофтой с красным принтом расплывающихся глаз и митенками с изображением костей кисти. Папа тоже оделся во всё черное — немного, но элегантно. «Роенцы» не отличались цветом одежды: Коттэр в черной водолазке, Клим — как после балетной постановки, длинные волосы в пучке, с золотым украшением на крыле, Ровиэль — в укороченной рубашке и прямых штанах, с тонкими цепями. Под мышкой он нес коробку. Я стоял среди них, размышляя, кто мы сегодня: музыкальная группа, актеры цирка, семья? Мы шли через центр города, провожая закат взглядом. Широкие улицы расстилались под ногами, пропуская к мосту. В нашем городе много мостов. Я люблю их. Они все такие разные. Одни тонкие и в ширину еле как может протиснуться родитель с маленьким ребенком, другие до ужаса велики и бесконечны(по крайней мере мне так казалось), что если собрать всех людей с города — мосту будет плевать. — Киттен, не отставай! — папа протянул руку, скользя под напором толпы. Я быстро схватился за него, и мы продолжили путь. На улице рано стемнело, и темнота окутала меня. Я вжался в отца, он остановился. — Что случилось? — присел он на корточки, проводя ладонью по моей щеке. — Тут темно… и страшно… — шепотом признался я. Папа притянул меня к себе, крепко обнял. На секунду я почувствовал безопасность. — Я рядом, и ребята тоже. —Головой указал на «Роенвцев»— Тебя никто не съест. Он взял меня на руки. Чем дальше мы шли, тем страннее и кривее становились переулки. Коттэр и Клим привели нас к обычному зданию, но обойдя его мы обнаружили дверь с мерцающей вывеской «Раздели на пополам!» и подпись «Но не счёт за заказ», светившаяся так же, как звездные пятна на Коттэре. — Сюда детям точно можно? — усомнился папа. — В общем-то нет, но Лакфим выкупил весь бар и договорился с хозяевами, — пояснил Ровиэль, открывая дверь. — Ничего откровенного не будет, пить будем умеренно, детей отдельно посадим. Внутри бара отец опустил меня на пол, да и я уже не особо-то и боялся. Здесь свет яркий. Нас встретили хозяева: девушка со светящимися прядями волос и братья-близнецы, выходящие из зеркала. Скорей всего они переходники — Добро пожаловать! — одновременно произнесли они и указали на стол, за которым нас ждали. Тогда я увидел его. И он тоже. Мы, как заколдованные, стояли и смотрели друг другу в глаза, пока почти не стукнулись носами. Он смотрел на меня внимательно, будто давно знакомы. Я тоже, будто понимал что-то о нём, чего он сам ещё не знал. Меня начало прорывать на смех. Его тоже. Мы одновременно отпустили всю серьезность и рассмеялись. Его звали Нуироки Тогов, а у него была родинка под глазом. Коттэр рассказывал, что родинки вокруг глаза означают ум. Я хотел прикоснуться к родинке, проверить, настоящая ли она, но не сделал этого — просто сел рядом. Возможно, именно поэтому я запомнил этот день. *** Несколько часов спустя Папа откинулся на скамейку возле выхода, пил воду и слушал, как «Роенцы» обсуждают что-то вполголоса, периодически смеясь. Я сидел у него на коленях, облокотившись на плечо. Приятные голоса, поглаживания отца меня по руке и бесконечная темнота потихоньку отключали меня. Не давал окончательно заснуть резкие звуки пролетающих мотоциклистов. Слава Лиметс, они перестали шуметь, как только кто-то пригрозил вызвать Цлим. Только вот умиротворение правило не долго. — Завтра идешь в школу, — заявил папа. — Настоящую? — поднял я голову. — Вполне реальную, — хмыкнул он. — О, там будут орущие дети и уборщики! — подхватил Коттэр, прыгая на месте. — И ещё обязательно жующие бумагу подростки, — Ровиэль покосился на Клима. — Иди в сраку, Эль, — рассмеялся Клим. — Придурки, — улыбнулся папа. — Никогда не бери с них пример. — Мы вообще-то не только про задницы шутить умеем! — Коттэр поднял палец в верх. — Ещё про «недодевушек» Клима можем. — Такси приехало, — сообщил он, поднимаясь с колен и беря меня на руки. С 2013 года начали выпускать такси без водителей: нейросеть знает адрес и машина сама вас везет. Мы расселись, по тем местам, что выбрали себе давно. Папа сказал: — В твоем классе будет учиться Нуироки. Его отец работает с нами на время. — Может и навсегда, — подозрительно ухмыльнулся Коттэр. — Замолкни. Я с ребенком разговариваю, — шикнул папа. Я снова вспомнил родинку Нуироки и его пристальный взгляд. Кто бы мог знать, что через пару лет я буду рассказывать о нём так, будто мы давно связаны корнями. Тогда я просто кивнул. И, наконец, уснул на папином плече. Конец дня, который я не должен был запомнить, но запомнил.