Не своя жертва

      — Я, блять, не стану повторять. Если вы сейчас же не остановитесь, я вас всех прикончу.       Голос Чонгука — не крик, совсем нет, он скорее низкий рёв, который рвётся из самой глотки. Мужчина вваливается в подземелье, и воздух будто бы сгущается вокруг него. Пахнет пылью, старым камнем, его собственной одеждой, пропахшей кровью и потом, и ещё чем-то металлическим, словно он принёс с собой запах своих врагов. Его кулаки сжаты так, что кости белеют под кожей.       Пещера освещена трепещущим светом десятков свечей. Их воск стекает на древние, испещрённые странными символами камни. В воздухе висит сладковатый дым каких-то трав, но он не может перебить запах страха. Несколько фигур в тёмных одеждах метнулись в стороны, зашипели, испуганные его появлением. Они — тени, жалкие и трусливые.       И в центре всего этого — он.       Тэхён.       Он прикован к массивному каменному алтарю. Его смуглая, медовая кожа отсвечивает в огне, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию его тела. Длинные волосы до плеч, заплетённые в мелкие косички с вплетёнными бусами, раскинулись по камню. Низко сидящая повязка на бёдрах и ткань на груди кажутся насмешкой — яркими красками на фоне этого мрака. Он не бьётся в истерике. Он лежит, откинув голову, и его грудь тяжело вздымается. Но его глаза... Его глаза полны не страха, а вызова.       Чонгук делает шаг вперёд. Земля будто уступает ему.       — Чонгук, — его имя срывается с губ Тэхёна, это не мольба, а предупреждение. Шёпот, полный трещин.       Один из культистов, тот, что побольше, выходит вперёд, пытаясь казаться грозным.       — Уходи, чужеземец! Ты не понимаешь, что происходит! Он должен...       — Заткнись, — Чонгук даже не смотрит на него. Его взгляд прикован к пленнику. — Ты хоть один волос с его головы тронул? Я тебе руки по локоть переломаю.       Тэхён коротко смеётся, и звук этот — хриплый и безрадостный.       — Опоздал... Они уже всё придумали. Говорят, я — ключ. Жертва.       — Ты никакой нах... — осекается, прокашливаясь, — ...напрочь не ключ, — рычит Чонгук, подходя ближе. Его чёрная одежда, облегающая мощные мышцы, сливается с тенями. — Ты просто дурак с добрым сердцем, который вечно лезет куда не надо.       — А ты? — Тэхён поднимает взгляд. Его глаза блестят от влаги, но он не позволяет слезам упасть. — Ты что здесь делаешь, герой? Спасать меня пришёл?       — Я пришёл забрать то, что моё.       Культист снова пытается вставить слово:       — Ритуал уже начат! Его нельзя остановить! Если жертва не будет принесена, мир...       — А на твой мир мне плевать, — Чонгук поворачивает к нему голову. Его глаза — два угля. — Весь ваш мир не стоит его мизинца. Вы все умрёте здесь. Медленно.       Он делает ещё шаг. Культисты автоматически отступают. Они видят, как он дышит — ровно и тяжело, как зверь перед прыжком. Видят, как его пальцы сжимаются в кулаки, готовые дробить кости.       Тэхён смотрит на него, и в его взгляде всё смешивается: облегчение, ужас, и та самая дерзкая нежность, которую он никогда не умел скрывать.       — Убивай их потом, — говорит он тихо, но чётко. — Сначала сними меня с этого чёртова камня.       Чонгук усмехается. Коротко, беззвучно.       — Приказы от вашей персоны, к счастью для тебя, принимаются.       Не задумываясь, он бросается вперёд. Не к культистам. Прямо к алтарю. К нему.       Но судьба не ищет для них легких путей.       — Держите его! — кричит кто-то из культистов, и несколько пар рук хватают Чонгука сзади, обвисают на нём, пытаются оттащить от алтаря. Он рвётся, как дикий зверь в капкане. Мускулы наливаются свинцом, жилы на шее натягиваются до фантомного хруста. Он не кричит, он рычит, низко и страшно, и этот звук пугает их больше любых слов.       — Чонгук! — зовёт его Тэхён, в его голосе, наконец, впервые за пробывание в этом аду, полному ужасов, прорывается настоящий, животный страх.       А в это время жрец, тот, что стоял в стороне, поднимает руки. Его низкий, монотонный голос начинает читать что-то на древнем, чужом языке. Воздух в пещере сгущается, становится тяжёлым, им трудно дышать. Пламя свечей колышется, не от дуновения, а будто само по себе, отливая неестественным синеватым светом. Откуда-то сверху доносится мерное, назойливое постукивание — капля о камень, или может сердце самого мира. Пахнет пылью и кедром, сладким и удушающим.       — Отпустите меня! Тэхён! — Чонгук бьётся с держащими его, один против пятерых. Он слышит, как хрустнула кость одного из них, кто-то вскрикивает и отлетает. Он на шаг ближе.       — Связующая нить разорвана... Жизнь за жизнь... Кровь за кровь... — слова жреца прорезают гул, врезаются в виски.       Чонгук делает последний рывок. Теперь — не к алтарю. Он бросается к самому кругу, к этим нарисованным на полу символам. Он не знает этих ритуалов, не верит в их богов. Но он верит в одно. Он впивается взглядом в Тэхёна, в его широко раскрытые, полные ужаса и страха глаза.       — Нет! Чонгук, не делай этого! — вопит Тэхён, дёргая наручники, срывая кожу о металл. — Нет!       — Тише, малыш, — его голос внезапно становится на удивление спокойным, почти нежным, несмотря на хрипоту и тяжесть дыхания. — Всё хорошо.       Не хорошо. Ведь не произнося больше ни слова, он делает шаг. Не через круг. Внутрь. Он переступает черту, отделяющую его от Тэхёна, и его рука с силой опускается на холодный камень алтаря, рядом с зажатой ладонью Тэхёна. Он не молится, не произносит заклинаний. Он просто говорит, глядя в глаза тому, ради кого готов сжечь весь мир:       — Я выбираю за вас. Моя жизнь — за его. Берите меня.       Мир замирает. На долю секунды. Потом всё взрывается.       Свет. Не яркий, а какой-то выцветший, белый и безжизненный, он вырывается из-под ладони Чонгука, поглощает все другие огни, заливает пещеру, выжигая глаза. Звук — не грохот, а оглушительный хлопок лопающейся тишины, после которого в ушах остаётся лишь высокий, противный звон.       А Чонгук... исчезает.       Просто растворяется в этом белом свете. Руки, что держали его, смыкаются в пустоте. Он есть, а через мгновение — его нет.       Свет гаснет так же внезапно, как и появился. В пещере становится темнее, чем было. Свечи потухли.       Тишину разрывает душераздирающий, нечеловеческий крик.       — Чонгук!       Тэхён бьётся в цепях, как раненое животное. Его тело выгибается, срываясь с камня, которое больше не держит его. Наручники с лязгом отскакивают — сила, вырвавшаяся наружу, ломает металл.       — Нет, нет, нет, нет! — он рыдает, захлёбывается собственными слезами и криком. Он скатывается с алтаря на колени, его руки впиваются в пыльный камень, где только что был Чонгук. — Верните его! Верните, дьявол вас подери, немедленно! Чонгук!       Он поднимает голову, его красивое лицо искажено гримасой чистого отчаяния и ярости. Слёзы текут по смуглой коже ручьями, смешиваясь с пылью.       — Вы... вы ублюдки! Вы сказали, нужна жертва! Вы сказали, это я! Он что сделал? Он что сделал?! — он кричит на культистов, которые стоят в ошеломлении, глядя на пустое место. — Он был всем! Всем, что у меня было! Вы забрали у меня всё!       Он бьёт кулаками по камню, снова и снова, до крови.       — Это я... это я виноват... — его голос срывается в исступлённый шёпот. — Это из-за меня... Я должен был быть там... Я должен был умереть...       Один из культистов, приходя в себя, делает шаг вперёд, его лицо перекошено злобой и разочарованием.       — Ты! Ты всё испортил! Его вмешательство разрушило ритуал! Теперь всё пропало! Из-за тебя!       Но Тэхён уже не слышит. Он лежит на холодном полу, вцепившись в то место, где исчез Чонгук, и его тело сотрясают беззвучные, бесконечные рыдания. Его мир только что рухнул. И он остался один посреди обломков.       В пещере стоит оглушительная тишина, которую режет только прерывистое, хриплое дыхание Тэхёна. Он лежит на камнях, его тело — один сплошной комок боли. Культисты мечутся, как тараканы, их шёпот полон яда и страха.       — Всё пропало... Ритуал не завершён...       — Это он во всём виноват! Его проклятая кровь всё испортила!       — Чонгук должен был стать якорем, а жертва — уйти! А теперь... что теперь?       Тэхён не слушает. Его мир сузился до клочка холодного пола, где исчез Чонгук. Он был тут. Прямо тут. И он не смог... Новые слёзы жгут глаза, но он яростно сжимает веки. Нет. Нет. Он не имеет права просто лежать и умирать.       С трудом отталкиваясь от пола, он садится. Руки дрожат, всё тело ноет. И тут его пальцы натыкаются на что-то маленькое, холодное. В пыли, прямо на том месте, где стоял Чонгук, лежит кольцо. Простое, металлическое, без изысков. Он поднимает его, и сердце замирает. На внутренней стороне — гравировка. Тот самый древний язык. Язык его предков. Тот самый, из-за знания которого его и выбрали для этого проклятого ритуала.       Он проводит пальцем по буквам, шепча их про себя. В этот миг кольцо на его ладони вдруг излучает едва уловимое, тёплое свечение. Тусклое, но настоящее. А в голове, ясно и отчётливо, как будто кто-то прошептал прямо в ухо, звучат слова:       «Найди меня. Не умру. Потерпи».       Голос Чонгука. Он узнает его из тысячи.       Всё внутри Тэхёна замирает, а потом взрывается безумной, ослепительной надеждой.       — Потерпи... — переводит он шёпотом, сжимая кольцо в кулаке так, что металл впивается в кожу. — Какой потерпи, идиот. Я уже иду.       Он поднимается на ноги. Его больше не шатает. В глазах — не слёзы, а стальная решимость. Он не смотрит на обезумевших культистов. Его ведёт теперь только это слабое тепло в его руке.       Кольцо будто тянет его, как верёвка. Он идёт через пещеру, к самой дальней, тёмной стене, где, казалось бы, нет ничего, кроме голого камня. Но чем ближе он подходит, тем сильнее горит кольцо. Воздух перед ним начинает плыть, искажаться, как над раскалённым асфальтом.       Он протягивает руку с кольцом вперёд. И мир рвётся.       Звуки пещеры — их перешёптывания, капли воды — стихают, заменяясь нарастающим гулом, похожим на ветер в туннеле. Воздух становится густым, тяжёлым, им трудно дышать, пахнет озоном и чем-то чужим, неизвестным. Каменная стена перед ним теряет чёткость, становится прозрачной, как туман. За ней угадываются очертания чего-то другого. Тёмные, искажённые силуэты деревьев, которых тут никогда не было.       Портал. Он открыт.       Тэхён замирает на пороге между двумя мирами. За спиной — знакомый мрак и страх. Впереди — неизвестность, сквозь которую едва виден тусклый свет его кольца-проводника и блеск каких-то непонятных ему передвигающихся устройств.       Он сжимает кольцо ещё крепче, чувствуя, как его тепло проникает прямо в кровь, напоминая о том, кто ждёт.       — Я нашёл дорогу, Чонгук, — говорит он в нарастающий гул. — Держись. Я уже близко.       Секунда, и он делает шаг вперёд. В дрожащий туман. В другой мир. Шаг навстречу. Шаг к нему.