Не забыл.

после окончания школы, между ними пролегла не пропасть, а тончайшая, невидимая глазу паутинка отчуждения, сотканная из пропущенных звонков и безответных сообщений. беззаботные школьные дни, пахнущие белым школьным мелом и общими секретами, канули в лету, сменились взрослым миром, что звенел в карманах Натсуме бесконечными уведомлениями и жужжал на съёмочной площадке под светом прожекторов. их совместное время стало редкой, выкраиваемой по крупицам из груды графиков и обязательств. взрослая жизнь, с ее бесконечным потоком работы, съемок и обязанностей, украла у них былую синхронность, превратив легкое «увидимся после уроков» в сложную логистическую задачу, на которую невозможно найти ответ, в виде несколько свободных часов для обоих. для Натсуме мир был ярким, громким и требовательным калейдоскопом, где не было места для постоянного свечения экрана смартфона. он не игнорировал Майои из пренебрежения. белый шум из тревожных сообщений, вопросов и излияний он отсекал с легкостью фокусника, отбрасывающего лишнее. в его голове существовала четкая аксиома: если что-то на самом деле важно, он узнает об этом и незамедлительно уделит этому время. а всё остальное - это мелкие подробности, которые можно отложить до вечера, когда суета уляжется, и в тишине своей комнаты он сможет выделить пятнадцать минут, чтобы позвонить и одним махом разрешить все накопившиеся за день проблемы Аясэ. ну и за компанию свои. для Сакасаки это было проявлением заботы, пусть и в его отстраненной манере. так действительно было лучше. а для Майои эта система была тихим адом.... каждое его отправленное сообщение, не увенчанное мгновенным ответом, превращалось миниатюрную черную дыру, засасывающую его неуверенность и паранойю. тишина в ответ на его «как дела, Натсуме-сан?» или «я видел твое новое фото, тебе так идёт этот костюм~» звенела в его ушах оглушительным ревом. Сакасаки вёл свой личный канал в одной из соцсетей. его содержание варьировалось, от каких-то личных мыслей и заметок, до обсуждения чего-то актуального. и каждый раз, когда на экране телефона фиолетововолосого всплывало уведомление, он судорожно открывал экран и смотрел на меню чатов, затаив дыхание ожидая, что следом за постом последует ответ лично ему. и каждый раз, когда этого не происходило вновь, он расстроено вздыхал и ставил реакцию на пост. а после вовсе откладывал телефон. его мозг, мастерски находивший худшие из возможных трактовок, немедленно начинал вырисовывать катастрофы. «я тебе мешаю?» первый, робкий щуп в пустоту. «ты на меня злишься?» следующий, уже с дрожью в пальцах. «я тебя чем-то обидел?» кульминация паники. а затем, самый болезненный ритуал: палец, задерживающийся над отправленным сообщением, и безжалостное нажатие на «удалить для всех». словно стереть доказательства своего беспокойства, значит стереть и само беспокойство. он оставлял после себя цифровую пустоту, чистый чат, который кричал о его отчаянии громче любых слов. это была попытка вернуть себе контроль, исчезнуть раньше, чем его присутствие сочтут навязчивым. со временем Майои научился. он стал реже писать, сжимая в кулаке свое желание поделиться каждым мимолетным впечатлением. его переживания никуда не делись, они лишь ушли вглубь, превратились в фоновый гул тревоги, который он научился игнорировать. он успокаивал себя, как мантрой, словами старшего: «Натсуме-сан говорил, что ему так лучше». эта фраза стала его щитом и его клеткой одновременно. Аясэ жертвовал своей потребностью в сиюминутном подтверждении ради комфорта того, кто был для него солнцем. и в этой жертве, болезненной и добровольной, заключалась вся суть их связи: неразрешимое уравнение из любви, обожания и постоянной, тихой боли непонимания. ================= день истек, как песок в стекле песочных часов, по уже знакомой, отточенной до автоматизма схеме. сообщения Майои, полные трепетных наблюдений и робких вопросов, вновь повисли в цифровой пустоте, безмолвные и неоцененные. каждое сообщение без ответа было крошечным уколом. Майои прошел через все семь кругов ада собственного воображения: от тревожного ожидания до полномасштабной паники, убедившей его, что он окончательно и бесповоротно надоел, стал обузой, тем назойливым комаром, которого вот-вот прихлопнут. вечер опустился на город бархатным покрывалом, но обещанного звонка так и не последовало. десять вечера, одиннадцать, а вот уже и полночь… тишина в его комнате стала оглушительной. в ушах Майои звенело от нее, а в висках стучала одна единственная мысль: «он совсем забыл. я стёрся из его жизни и не имею значения. я не достоин десяти минут его времени.» Натсуме же, загнанный неделей беспрерывных съёмок и репетиций, просто рухнул от изнеможения. не сняв даже полностью макияж и костюм, он прилёг на кровать «на пять минут», чтобы перевести дух перед тем, как собраться и позвонить Аясэ. но эти пять минут поглотила беспробудная тьма глубокого, мертвецкого сна айдола. и в это время фантом, сражённый бессонницей и терзаемый демонами тревоги, ворочался в своей холодной постели. комната казалась ему камерой, а тиканье часов на стене отсчитывало секунды до его полного душевного краха. разум, затуманенный страхом и усталостью, отключил все фильтры. он, не глядя на время, с дрожащими пальцами нашел в контактах заветное имя и нажал на яркую кнопку вызова. резкая, пронзительная вибрация разорвала сладкий сон Натсуме прямо посреди падения в сонную бездну. приближаясь к двенадцатому, заключительному этажу, после которого он бы полноценно погрузился в сон, он вздрагивает, а сердце бешено заколотилось в груди от внезапного испуга. слепящий свет экрана в кромешной тьме заставил его зрачки сузиться, а глаза почти закрыться от прищура. «.....Аясэ?» — промелькнула спутанная мысль. он с трудом поднес телефон к уху, и по ту сторону его встретил второй, куда более сильный испуг. в трубке не было голоса. сначала прерывистое, тяжёлое дыхание, а потом сдавленный и разбитый шёпот, в котором плескались слёзы: — Натсуме-сан.... ты.... т-ты не позвонил... я думал.... я испугался, что ты совсем забыл про меня.... голос Майои оборвался на полуслове, переходя в беззвучные рыдания, которые были красноречивее любых слов. Сакасаки попытался что-то сказать, но его сознание было затянуто паутиной сна. губы не слушались, язык заплетался. —М-майоо~... что... сейчас же.. — он с трудом различал собственные слова, проваливаясь обратно в осколки не прошедшего сна. услышав это сонное, спутанное бормотание, Майои вдруг с ужасом осознал реальность происходящего. он посмотрел на экран. «03:24». Ледяная волна стыда и ужаса накрыла его с головой. — а-а.... прости, прости пожалуйста, что разбудил.... — его голос стал сжатым и испуганным. —я больше не буду! я правда каюсь! прости меня, спокойной ночи!... он уже было двинул пальцем, чтобы разорвать этот мучительный позор, как вдруг в трубке раздался резкий, уже совершенно другой голос. сон как рукой сняло. —Майо, стой! в этом одном слове было столько внезапной твердости и полного присутствия, что Майои замер, не в силах пошевелиться. —не вешай,— голос Натсуме был низким, хриплым от сна, но абсолютно ясным. больше не было и тени дремоты. тишина длилась несколько секунд, пока красноволосый заставлял свой мозг работать. он понял: и эти несвоевременные сообщения, и свою собственную усталость, и эту ночную истерику. и сквозь раздражение от внезапного пробуждения прорвалось что-то острое, словно щемящее чувство вины. — ты... идиот, — прошептал он, но в его голосе не было злости. была лишь усталая нежность. —я уснул. просто вырубился, не специально. и не забыл я! — правда?.... — голос Майои всё ещё дрожал, но в нём уже появилась крошечная искорка надежды. — правда. — последовал вздох, и звук этот был слышен в трубке. он откинулся на подушку, прижав телефон к щеке. — у меня были съёмки до поздна, я лёг на пять минут... и провалился. и тогда ледник между ними треснул. слова, которые Майои копил весь день, хлынули наружу. несвязные, полные страха и обожания. он говорил о том, как боится быть навязчивым, как скучает, как кажется себе ничтожным и глупым на фоне его блестящего Натсуме-сана. а Сакасаки слушал, не перебивая. впервые за долгое время он просто слушал, и сквозь трепетный поток сознания своего возлюбленного он наконец-то разглядел не назойливого поклонника, а одинокую, испуганную душу, которая искала у него пристанища. они разговаривали ещё долго. голос старшего стал тише, мягче, он перестал подбирать идеальные слова и просто говорил, уставше и по-домашнему. он не давал пустых обещаний «отвечать всегда», это было бы ложью. но он сказал другое: «если я не звоню, это не значит, что ты мне не важен. это значит, что я устал. но ты всегда можешь позвонить, даже в три часа ночи. как видишь, даже после такого я выжил». разговор постепенно сходил на нет. предложения становились короче, а паузы — длиннее. дыхание в трубке выравнивалось и становилось глубоким, размеренным. — Майо... — тихо позвал Сакасаки, но в ответ услышал лишь ровное, спокойное дыхание. на том конце провода Аясэ наконец-то уснул, убаюканный его голосом, с телефоном у самого уха. Натсуме не стал класть трубку. он тоже закрыл глаза, прислушиваясь к этому тихому, умиротворённому дыханию. оно было доказательством, утешением, самым честным их диалогом за последние месяцы. и под этот тихий звук они оба заснули, оставаясь на связи в хрупком, но прочном коконе тишины, которая наконец-то перестала быть пугающей.