207

Виктор Никифоров, величайший фигурист в истории российского спорта, до него не было более титулованного спортсмена. Человек бесспорно популярный и обожаемый, больше не мог показать публике должный уровень мастерства. — О, Витя, старик, как ты? — На катке в начале сезона шумно. Все как с цепи сорвались, побежали на тренировки. Никифоров не скажет, но это противное «старик» уже давно осело у него в голове. За лето у него перестали получаться даже тройные аксели, а артрит коленей не позволял ему прыгнуть выше. Никифоров выдохся, прошлый сезон был его последней попыткой. Он взял серебро, уступил более молодому, красивому японскому дебютанту. Он проиграл! Оказался лишь вторым, но ведь в ту программу он вложил так много. Никифоров просто не мог уйти из спорта вот так, на втором месте. Поражение его травмировало, но больше боли приносили кости, их не раз сращивали, не раз он выступал с трещинами, но больше это терпеть было невозможно. — Я не старик, — но он врал, в отражении уже давно не юное, припухлое личико красивого фигуриста. Он осунулся, а некогда блестящие глаза впали. Лишь тень себя прошлого, уродство и старость стали его вечными соперниками. Он не молодеет явно уже во второй половине жизни, когда стоило менять приоритеты, уходить из спорта и не позориться больше. Ведь вся идентичность Никифорова построена на образе сильного, идеального тела, способного парить надо льдом. Но всему приходит конец, век фигуриста недолог. Ему уже 32, это просто позорный возраст для большинства спортсменов. — Профессионализм! За это я люблю Виктора! — Голос тренера отрезвил его. Яков шел слегка вразвалочку, уже настолько старый, что Никифоров не мог смотреть на него без сожаления. Однажды он станет таким же… И это самый худший из возможных сценариев: состариться и стать таким же страшным из существ. — Доброе утро, Яков! — Еще только девять утра, а Виктор уже тренируется, уже не раз объехал лед и готов исполнять все указания. — Доброе, Вить, доброе, — но лицо тренера уже не такое, каким он видел его прежде. Сегодня начинается новый сезон, и Виктор всерьёз настроен побеждать. — Как у тебя с акселями? — Я могу попробовать! — И Яков кивает, все фигуристы на льду чуть расступаются, дают пространство, чтобы король льда мог выполнить свой лучший элемент. Но вместо четверного акселя получается только двойной, еще и так смазанно. Все на льду охают, но вовремя затыкаются. — Ужасно. — За всех отвечает Яков и отворачивается. — Я лишь оступился! Я могу еще! — Он снова пытается отталкиваться ребром и вновь взлетает, но уже не так высоко, не так хорошо, как было три года назад, как это было на олимпийских. — Прекращай. Снимай коньки, поговорим. — Все на льду преследуют Виктора взглядом. Более молодые, более вольные, они послушные куклы Фельцмана, и пусть им до успеха Виктора еще пахать и пахать, но у них есть время. Тот ресурс, что невозможно добыть сейчас ни за какие деньги. — Что-то случилось? — Виктор быстро переобувается, неловко улыбается и быстрым шагом почти бежит за Яковом. Тот закрывает дверь кабинета и тяжело вздыхает, рассматривая ноги Виктора. — На олимпиаде ты был потрясающим. По-настоящему великолепным. В последний раз. — Яков не садится, они разговаривают стоя, и вся милая прежде улыбка на губах Никифорова застывает. Слова его пугают. — Что ты имеешь в виду? В последний раз? — Да, последние три года Виктор плох, но он все еще из последних сил старается сохранить свой титул. Он правда хочет быть великолепным всегда. — На кубке льда мне нужны новые лица. Новое дыхание, ты уже давно топчешься на месте. — Виктор не мог слышать это. Тренер, отец, лучший друг, тот, кто тянул его столько лет, лишь выбрасывал, откидывал его из гонки. — Но я подготовил потрясающую программу! Я могу, я правда могу! Без акселей! Яков, послушай! — Виктор хватает его за рукав, но в лице тренера видно все пренебрежение. — Я ведь создал это фигурное катание! — Взгляни правде в глаза. Тебе тридцать три. Вить, тебе уже не семнадцать. — Яков качает головой устало, его тон стал жёстким, он больше не может разговаривать с Виктором как раньше. — Ты не можешь сделать даже простого! Ты старый для этого спорта! Слова повисают в воздухе, как пощечина. Виктор замирает, ведь весь его мир рушится. Яков не смягчает удар, он говорит жёстко и режет правду. Виктор правда так стар? Спорт уже давно не видит в нем личность, он стал просто залежавшимся товаром на полке с медалями. Кровь приливает к лицу фигуриста, когда он видит свое отражение в туалете спорткомплекса. Он сам уже не видит ничего, кроме мелких морщин на лице и лбу, волосы тусклые, и каждый день их становится все меньше, он скоро будет плешивым стариком, как Яков, совсем скоро, и оттого дышать становится тяжело. Знаменитая, идеально ровная спина скрючивается над раковиной, уверенность растворяется. Старый! Звучит как приговор, и Никифоров пытается стать меньше, чтобы только не бросаться в глаза, стать совсем невидимым. Он психует, забирает коньки и спортивную сумку, застегивает пальто и уходит с ледового, не оставляет людям комментариев. Пусть его выгнали! Пусть. Он уже достаточно настрадался, его красная машина ждет хозяина на парковке, и Виктор наконец-то может выдохнуть. Это несправедливо, он не может быть просто выкинутым! Спортсмен несётся по городу, проезжающих мимо машин будто вовсе их нет. Но вот он забывает всё на свете и проезжает на перекрёстке на красный. Вдруг удар! Сильный, мощный скрип колёс и звук, сшибающий наглухо всю улицу. Красная «Бентли» оказывается прижата к какой то более тяжёлой тачкой к каменному бордюру.

***

Очнулся Виктор в больнице, но ни его руки, ни ноги не болели. Только голова слегка кружилась, вокруг пациента несколько докторов, и они встревожено смотрят на фигуриста. — О черт, — Никифоров ждет, когда ему скажут правду, что случилось, почему он тут? — Это просто чудо, что вы живы! Такой удар! — Небольшой врач почти жмёт ему руку и на просьбу смягчить головную боль вручает ему зелёную пилюлю. — Вы можете идти! Хм, все прививки сделаны, и группа крови у вас редкая! Вы ценный человек, Виктор. И простите меня, моя жена ваша большая поклонница. — Никифоров сидит на кушетке, его лицо будто распластано от боли и тоски, не физической, но душевной. Он стар. Он пытается встать, но кто-то сжимает его плечо. — Подождите! — Женская рука слушает его спину, сжимает и отпускает выступающие кости хребта, нажимает слегка, с дискомфортом, фигурист морщится. Неужели в этой аварии он все же пострадал. — Со мной что-то не так? — Он пытается обернуться, но девушка держит его еще более ощутимо. — Нет, всё просто идеально! — Ее голос даже слегка удивлён. — Вы отличный кандидат! В смысле, да, вы можете идти. — Виктор видит молодую, безумно красивую девушку, ее голубые глаза и длинные волосы буквально сияют изнутри. Она желает ему всего хорошего, но видит тревогу в глазах. — Посмотрите дома. — Девушка кладёт ему флешку с странной надписью в карман и уходит по какому-то делу. Такая юная кукла надолго останется в его голове.

Субстанция

Флешка обернута в белую бумагу, на которой красуется еще одна надпись:

«Она изменила мою жизнь»

Машина пострадала сильно, в отличие от самого Виктора, состояние которого было на редкость замечательным. На выходе он подписывает отказ от госпитализации, снова надевает свое яркое красное пальто и выходит из клиники. На улице солнечно, осень в самом разгаре. Но его крутящиеся в голове ощущения прерывает он! Японский фигурист. Тот мальчик, что уделал его на Гран-при. Виктор лишь неуверенно дёргается, не знает, куда себя деть, но всё равно ноги подталкивают его ближе. Парень держит много бумаг и разговаривает по телефону на английском, что-то о лекарствах. — Oh, sorry, I can't talk… I think I met Viktor Nikiforov. — Парень обомлел, поправил очки, даже протёр их, убеждаясь, что перед ним точно Виктор, а не кто-либо другой. — О, Виктор? О боже, я глазам своим не верю! — Переспрашивает японец, и Никифоров кивает, подходя ближе. — Здравствуйте. А что ты делаешь в Петербурге? — Он неуверен, что вообще может отвлекать новую звезду большого спорта. — Я же приехал в Россию к тебе! Ты ничуть не изменился… Правда. — Выпаливает парень, а у Виктора глаза на лоб лезут. — Нет, правда, я приехал посмотреть, какая она, Россия, я в этом году не участвую в мировых соревнованиях, потому решил много путешествовать, это моя первая точка. — Он говорил это так весело, не переставая разглядывать изумленного Виктора. — Почему не будешь участвовать? — Голос его дрожит, но лицо старается держать все еще спокойным. — Ну, я победил тебя, и мне уже 25, тренер разрешил мне уменьшить нагрузку. Но я все равно сходил на обследование. Но не обо мне! Я следил за твоим «Инстаграмом», и это просто вау, вау, вау! — Оказалось, японец болен, оказывается, он в больнице не просто так, оказывается, их встреча не случайна. — Ты надолго в России? — Неужели уже и 25 — это поздний возраст? Неужели не только его карьера подошла к концу? — Не знаю. Мне теперь спешить некуда. — Ответил молодой человек и наклонился к бумагам, быстро выписывая свой номер телефона. — Надеюсь, ты не занят… В общем, позвони мне. — Но бумажка с номером телефона Юри падает на землю, намокает, а Кацуки наклонился, неуверенно поднимает ее и отдает в руки непонимающему Виктору. — Мы могли бы встретиться где-то… Вне льда. Прости, ой, прости, пожалуйста, ты ведь сейчас очень занят. — Японец машет руками, стыдливо отходит на два шага назад, но Виктор удивлён. — Нет-нет, правда. Мы можем встретиться. Его что, только что позвали на свидание? Настолько ужасно? Этот японец лишь смотрел на него как на божественное создание, в остальном оставался прежним: взгляд чуть высокомерный, голос искажался, когда он говорил по-английски, и глаза его, чайные глаза, будто наполнены огнём. Но Виктор что, правда заслуживал номера телефона на клочке бумаги, растекшегося от влаги? Правда? Это худший день в его жизни.