Тебя просто нет

                   Чонгук-а             Пишу тебе в пустоту, в грёбаное пространство, где даже эхо сдохло, не родившись. Пишу в гробовую тишину этой квартиры, которая когда-то была нашим миром, а теперь стала склепом, где я — и труп, и сторож. Знаю, что эти слова, эти кляксы чернил, останутся без ответа, что конверт не нужно будет запечатывать, потому что отправить его будет некуда. Адресат стерт, вычеркнут из списка живых, хотя технически ты где-то там. Но я заколебался молчать. Должен выговорить, выскрести из себя эту боль, иначе она разорвет меня изнутри, как перезрелый плод, оставив только кожуру и горькие семечки.             Сегодня ровно три месяца, девяносто два дня, две тысячи двести восемь часов. Я считаю их, как заключенный считает зарубки на стене камеры. Каждая отметина о том, что я все еще здесь, а тебя — нет. Три месяца... Время должно лечить? Да хрен там, оно не лечит, только мумифицирует. Я превращаюсь в хорошо сохранившийся экспонат нашей погибшей цивилизации. Не годовщина, не круглая дата, отмеченная в календаре траурной рамкой, просто очередной рубеж, который я переступаю, как переступают порог тёмной комнаты, где вырубили свет и забыли про выключатель.             Три месяца назад мир закончился, а может, это был я? Мы так срослись, что уже не понять: кто-то из нас двоих точно перестал существовать. Мир остановился? Нет, он продолжил свое бессмысленное, наглое вращение, но его ось но ось сломалась к чертям. Теперь он ходит хромая, шатаясь на поворотах, и я, как его тень, ковыляю вместе с ним, спотыкаясь о собственные воспоминания.             Боль — это не абстракция, у неё есть физиология. Она живет у меня под ребрами, холодный, жирный камень, который сжимается с каждым вдохом, мешая легким расправиться. Она живет в мышцах, которые помнят, как обнимать тебя. У нее есть вес, температура и текстура. По утрам она будит меня раньше будильника, такая холодная, тяжелая гиря, приваленная к солнечному сплетению. Я, бывший курильщик, опять закурил, потому что боль в легких от дыма отвлекает от той, другой, что сидит глубоко внутри, в том месте, где раньше была наша общая жизнь.             Я хожу по нашей, то есть уже моей теперь квартире, и каждый угол — это не место, а свидетель. Боль стучит в висках тупым молоточком, отмеряя время, которое теперь тянется, как испорченная кассета. Она на языке — привкус железа и пепла, будто я разжевал и проглотил все бычки, что ты после себя оставил в пепельнице, и теперь они проросли во мне как сорняк.             Все напоминает о тебе. И это не красивая, заезженная метафора из дешевого романа, это настоящая, изощренная пытка, вода, капающая на темя. Ты словно вмонтирован в мои зрачки, в самые глубины сетчатки, и я вижу мир только через призму твоего отсутствия. Я вижу отсвет твоей улыбки в блике на мокром от дождя асфальте, слышу отголосок твоего смеха в грохочущем шуме метро, когда вагон влетает в тоннель. Я узнаю твою стремительную, немного разболтанную походку в спине незнакомца, который растворяется в утренней толпе, так и не обернувшись. Я ловлю запах твоего одеколона в лифте, и понимаю, мозгами понимаю, что это галлюцинация, порождение моего больного, изможденного разума, выжженного солнцем твоего ухода. Я схожу с ума, медленно, методично, по миллиметру в день.             Я разговариваю с твоей фотографией на телефоне. Ты там застыл в момент, когда солнце било тебе в глаза, и ты щурился, а в уголках губ пряталась улыбка, готовая вот-вот вырваться наружу. Я рассказываю тебе, как прошел мой день. Что жрал безвкусную пасту, что звонила  моя мать, и я слышал, как у нее дрожит голос, и она не знала, что сказать, кроме как «держись», эти проклятые, ничего не значащие слова. Я говорю тебе, что починил кран на кухне, тот самый, что все время подтекал. Ты бы гордился мной. А потом я закрываю приложение, и экран гаснет, и твое лицо исчезает, оставляя меня в темноте с отражением моего искаженного лица.             Я ненавижу сны. Потому что в них ты со мной. Ты протягиваешь мне руку, говоришь что-то, я чувствую тепло твоей кожи. А потом просыпаюсь. И несколько секунд существует дикий, сумасшедший приступ надежды. Может, все это кошмар? Может, ты в ванной? А потом реальность, тяжелая и безжалостная, как надгробная плита, придавливает меня к кровати. Этот переход от рая к аду по несколько раз за ночь — это самая изощренная пытка, какую только можно придумать.             Иногда я просыпаюсь от того, что ты зовешь меня по имени. Только по имени, без фамилии, так, как это мог делать только ты. Голос твой такой чёткий, такой реальный, будто ты стоишь за дверью, что я вскакиваю с кровати, сердце колотится, бешено и беспорядочно, готовое вырваться из груди и разбиться о стену.             Я тычусь руками в липкую, непроглядную темноту, пальцы вытянуты, пытаясь нащупать контур твоего плеча, шеи, щеки. Но нащупываю только холодную простыню на твоей стороне кровати, на которой мы так любили лениво валяться по воскресеньям, сплетясь ногами, и полную, густую, как смола, тишину. Она обволакивает, вдавливает меня в матрас, обездвиживая, эта тишина. Она физически давит на грудную клетку, не давая сделать вдох.             Я храню твои вещи, как доказательство того, что ты не был сном. Та серая худи с выцветшим капюшоном, которую ты так любил и воровал у меня, даже когда она стала тебе мала. Она уже не пахнет тобой. Я заворачиваюсь в неё, как в саван, закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти тот запах: сложную смесь табака, холодного зимнего воздуха и твоей кожи. Но память, предательница, изменяет мне. Остается только запах пыли, затхлости шкафа и моего собственного, кислого отчаяния.             Я даже как-то пытался избавиться от твоих вещей. Собрал все в черный мусорный мешок. Донес до мусоропровода в конце коридора. И стоял там, держа этот мешок, не в силах разжать пальцы. Потому что выбросить его — значит признать, что тебя нет. Окончательно смириться с этим. Я притащил мешок обратно, разбросал все по полу и лег среди этих вещей: худи, носков, тренировочных штанов, как среди обломков кораблекрушения, и ревел, взывая к тебе, к тому призраку, что я сам же и создал.             Я помню все: каждую мелочь, каждую песчинку нашего общего времени. Как ты морщил нос, когда смеялся от души, и у тебя появлялась забавная складка между бровями. Как ты ворчал по утрам, пока не выпивал свой первый кофе, молчаливый и насупленный, как сердитый зайка. Как ты держал мою руку, когда мы летели в самолете, и я боялся турбулентности, хоть и пытался казаться храбрым, а ты, чувствуя мой страх, гладил мою ладонь, успокаивая. Я помню шрам на твоем левом колене, белесый и неровный, и то, как ты каждый раз рассказывал историю его появления с новыми красочными, явно придуманными подробностями.             Я помню твой вкус, не возвышенно, а приземленно. Вкус твоей кожи после пробежки в парке: соленый, острый, настоящий. Вкус кофе на твоих губах утром. Вкус твоего пота, когда мы занимались любовью днем, когда никуда не нужно спешить. Я пытаюсь воссоздать его, и у меня получается только горечь. Я чувствую её на языке постоянно, и никакая еда не может ее перебить. Это ещё одно доказательство твоего отсутствия.             Но больше всего я, к сожалению, помню другое… помню всё… Я помню географию твоего тела не как завоеватель, а как смиренный картограф, допущенный к тайне. Я помню, как ты раскрывался под моими прикосновениями, как ночной цветок — медленно, недоверчиво, почти стыдливо. В те моменты ты позволял себе быть мягким, позволять, принимать меня всего. Твоя мощь, твоя физическая сила таяла, уступая место хрупкой, доверчивой уязвимости. Я помню, как лунный свет лепил твои плечи и ключицы из бледного мрамора, а мои губы, мои пальцы были резцом, который с благоговением вырисовывал эти формы.             Ты зажмуривался, откидывал голову назад, обнажая горло, и твое дыхание сбивалось, становясь тихим, прерывистым стоном. Ты доверялся мне полностью, как доверяешься течению реки. Ты позволял себя любить без условий, без границ, всего тебя… Позволить себя любить. Позволить себе быть ведомым, быть открываемым, быть узнаваемым до самых потаенных, спрятанных от всех уголков души и тела. В эти минуты я чувствовал невесомую, оглушительную ответственность за твое доверие, за твою беззащитность, за твою сущность.             Теперь эти воспоминания — все, что у меня осталось. И они становятся только острее, больнее с каждым днем, как заноза, которую тело не принимает, а отторгает с новым воспалением.             Я помню, как мы строили планы. Взрослые, обстоятельные. Купить наконец дом за городом. Не виллу, а просто дом с садом. Ты хотел мастерскую на первом этаже, а я — кабинет с панорамным окном. Мы спорили, какие деревья сажать: я хотел клены, чтобы осенью было красиво, а ты — фруктовые, чтобы была практическая польза. Мы листали каталоги, сравнивали цены на стройматериалы. Эти папки теперь лежат на помойке у подъезда, я их туда вынес неделю назад.             Я пытался жить. По настоянию друзей я выходил на улицу, встречался с людьми в шумных кафе, делал вид, что слушаю их бессмысленные разговоры о работе и политике, делал вид, что я — это все еще я. Но я — это призрак, человек-силуэт, вырезанный из картона. Я прохожу сквозь дни, как сквозь стены, не оставляя следа, не ощущая под ногами опоры.             Мои друзья смотрят на меня с жалостью, в их глазах читается одно и то же заученное, беспомощное: «Держись». Держаться за что? За воздух? За память, которая превращается в орудие пытки? За эту боль, которая стала моим единственным опознавательным знаком, моим новым именем?             Я искал утешения в поэзии, в музыке. Но все любовные песни звучат как насмешка, все стихи о потере — это жалкая пародия на то, что происходит внутри меня. Никто не написал, каково это — чувствовать, как твой собственный скелет медленно растворяется в кислоте тоски. Как память не сохраняет картинки, а воссоздает ощущения. Я могу забыть твое лицо в деталях, но я помню, как дрожала твоя рука, когда ты впервые дотронулся до моего виска. Это воспоминание прожигает меня изнутри.             Бывают дни, когда я ненавижу тебя. Иногда я ненавижу тебя так яростно, что мне хочется разбить все в этой квартире. За то, что ты был таким живым. За то, что смеялся так заразительно. За то, что входил в комнату и заполнял ее собой. За то, что оставил после себя этот вакуум, в котором невозможно дышать. Ненавижу до дрожи в коленях, до тошноты в горле. Как ты мог? Как ты мог так просто взять и уйти, перечеркнуть все нашей общей кровью написанное? Оставить меня здесь одного, в этом аду, где каждый предмет, каждый звук — это крюк, на котором я подвешен.             Я бью кулаками по стенам, по дверцам шкафа, рычу, как зверь, загнанный в угол, срываю голос, проклиная тот день, тот час, что забрал тебя. А потом, когда ягоды гнева выжаты до косточки, ненависть сменяется таким вселенским, леденящим душу ужасом одиночества, что я готов ползать на коленях по битому стеклу и молить любые высшие силы о том, чтобы все вернуть. Лишь бы не это. Лишь бы не эту пустоту, которая звенит в ушах вечным высокочастотным звоном.             Иногда, в промежутке между сном и явью, мне кажется, что я чувствую тебя. Не как галлюцинацию, а как реальное присутствие. Как будто твоя рука, тяжелая и теплая, лежит на моем плече. Как будто ты где-то рядом, просто невидимый, стоишь за спиной и дышишь мне в затылок. Это самое жестокое ощущение из всех возможных. Оно рождает надежду, крошечный, дрожащий огонек. А надежда в моей жизни сейчас — это самый изощренный яд. Медленный, разъедающий душу изнутри, парализующий волю.             Я стал тем, кого боятся. Человеком-болью. Я ношу ее в себе, как мать носит ребенка, лелею ее, не могу отпустить, и она питается мной, растет, пускает корни, и скоро от меня ничего не останется. Только оболочка, набитая пеплом и несбывшимися мечтами. Мы строили планы. Помнишь? Хотели поехать в Исландию, смотреть на северное сияние, пить виски из горлышка, кутаясь в одно огромное одеяло. Хотели научиться готовить пасту как в том римском ресторанчике. Теперь я смотрю на потолок в своей комнате и вижу только паутину в углу и трещину, которая с каждым днем становится все длиннее.             Мир без тебя – это черно-белое кино с испорченной, зажеванной пленкой. В нем нет смысла, нет цвета, нет объемного звука. Есть только монотонный шум в ушах и эта вечная, ноющая, как невылеченный больной зуб, тоска. Я бы отдал все, абсолютно все, чтобы услышать твой голос еще раз. Не во сне, не в памяти, а наяву. Чтобы обнять тебя, вдохнуть тебя, вернуть, присвоить и почувствовать, что ты — настоящий, что плоть твоя тверда, а сердце бьется в унисон с моим.             Я пишу это письмо, а за окном идет осенний дождь, такой же безысходный, как и все в моей жизни сейчас. Ты любил дождь. Говорил, что он смывает все старые следы, дает миру шанс начать с чистого листа. Но он не может смыть тебя. Ты впитался в землю, в воздух, в стены этой квартиры, в меня. Ты стал частью эха, частью тишины.             Я не знаю, как жить с этой потерей. Не знаю, зачем вставать по утрам и чистить зубы, зачем надевать носки, зачем делать вид, что у меня есть будущее. Не знаю, кому и что я еще могу быть нужен. Ты был моим всем, моей картой, моим небом, по которому я сверял свои маршруты. А теперь я — дрейфующее судно с потухшим двигателем в густом, непроглядном тумане, и берега больше нет, и маяки погасли.             Прости. Прости за все. За то, что не удержал, не разглядел, не предотвратил. За то, что где-то в чем-то недодал, недолюбил, недослушал. За то, что остался здесь один, с этим невыносимым грузом нашего «мы», которое ты унес с собой.             Это письмо — последняя попытка выплюнуть эту боль наружу. Высказать ее в пустоту, в никуда. Потому что ты не услышишь. Ты мертв. Ты умер для меня в тот самый момент, когда перестал быть моим. И я ношу этот труп в себе, ношу его каждый день, и он тяжелеет, и скоро я не смогу поднять голову.             Я бы хотел верить, что ты слышишь меня. Где бы ты ни был. Что эти слова, как бумажные кораблики, все же доплывут до какого-то берега.             Но я знаю, что это не так. Потому что вчера я видел тебя. Ты не умер. Ты просто ушел. Ты жив и, кажется, вполне счастлив. Ты выглядел… отдохнувшим. Похудевшим. Ты стоял на противоположной стороне улицы и смеялся, запрокинув голову, тому, что говорил тот, другой. Твоя рука, что знала каждый изгиб моего тела, лежала на его плече в легком, небрежном, привычным жестом. Он внимательно тебя слушал и кивал.             А потом ты поднял руку и поправил ему воротник рубашки. Этот жест. Этот простой, бытовой, интимный жест заботы, который был когда-то моим. Он принадлежал мне. Ты смотрел на него тем взглядом, которым смотрел на меня, когда мы, два двадцатилетних мальчишки, только что снявшие свою первую общую квартиру, сидели на полу среди коробок и пили дешевое пиво, строя планы на будущее. Взгляд, полный веры и обожания. Ты был так близко, что я мог разглядеть морщинки у твоих глаз, которые появлялись, когда ты смеялся. И так далеко, как будто тебя и правда нет в живых, как будто между нами пролегла не просто дорога, а вся оставшаяся жизнь.             Ты не умер. Ты просто убил нас. Ты просто перестал быть моим. И знаешь, что самое ужасное? Я бы предпочел твою смерть. Искренне. Потому что смерть — это трагедия. Это рок. Ей можно оправдать боль. Ей можно придать смысл. А то, что случилось, не имеет никакого смысла. Это банально, пошло и унизительно.             Ты не погиб, спасая кого-то. Ты не умер от неизлечимой болезни. Ты просто устал. От меня. От нашей жизни. От наших десяти лет. И я остался здесь один — с нашей историей, с нашими шрамами, с нашей клятвой «ты только не уходи». И каждый день я вижу, как твоя жизнь, наша жизнь, продолжается в другом месте, с другим человеком. И это не боль. Это приговор. Пожизненный, без права на помилование.             Я перестал выключать свет на ночь. Не потому что боюсь темноты. Просто если он горит,то есть иллюзия, что я ещё жду кого-то, что кто-то может вернуться. Или что я сам ещё собираюсь куда-то идти, но я не собираюсь. Я просто лежу и смотрю, как потолок желтеет от лампочки. Утром я просыпаюсь и первая мысль: не "который час". Первая мысль: "опять".             Каждое утро я заново переживаю потерю. И каждый вечер я засыпаю с надеждой, что завтрашнего утра не случится, но оно случается. И я открываю глаза, и в груди всё та же пустота, и день начинается снова. И я уже не молюсь о чуде. Я просто молюсь о том, чтобы однажды не открыть их.             Потому что мне приходится жить на этом кладбище, которое ты оставил после себя, каждый день притворяясь, что я все еще человек, а не ходячая, дышащая, бесконечно кровоточащая рана. И я остаюсь здесь. С этим письмом в пустоту. С дождем за окном. И с осознанием, что самое жестокое — это не умереть, а остаться жить в мире, который умер для тебя. Прости меня всегда только твой Тэхён