Глава 12. Сделка
19 января 2026 г., 22:02
Лето вступило в свои полные права. Воздух в лесу стал густым, сладким от запаха цветущих трав и нагретой солнцем хвои. Дни были долгими и наполненными работой: заготовкой сена, сбором первых ягод, починкой построек к зиме. Стая жила в ритме древнего, неспешного цикла, и Феликс постепенно начал чувствовать себя не посторонним наблюдателем, а шестеренкой в этом большом, живом механизме.
Его дни были заполнены. Утром — помощь Джисону в лазарете или на кухне. Потом — собственные небольшие проекты: вышивка, резьба по мягкому дереву, которые он, к своему удивлению, начал находить умиротворяющими. Иногда он присоединялся к Чонину, который под чутким, но насмешливым руководством Криса осваивал азы обращения с легким охотничьим луком. Брат расцветал на глазах: его дерзость теперь была подкреплена растущей уверенностью и тем особым сиянием, которое появляется у омеги, нашедшей свое место рядом с сильным альфой.
Хенджин был часто занят. Дела стаи, патрулирование отдаленных границ, разрешение мелких споров — бремя альфы не знало выходных. Но теперь, когда Ликс был «официально» его омегой, их жизнь обрела новые, устойчивые ритуалы. Ужин вместе, если Хван был в поселении. Вечер, проведенный у очага, когда альфа мог молча отдыхать, просто слушая тихий голос Феликса или ощущая его присутствие рядом. И ночи… ночи были священным временем, когда мир сужался до размеров их кровати, до прикосновений, вздохов и того глубокого, животного покоя, что наступал после страсти.
Однажды после полудня, когда солнце стояло в зените и даже в тени домов было душно, омега сидел на крыльце своего — нет, их — дома, стараясь поймать легкий ветерок. Он чинил разорванную сеть для ловли рыбы, задача монотонная и требующая терпения. Его мысли витали где-то далеко, между петлями из грубой нити.
Внезапно его нос уловил знакомый, но неожиданный запах. Не бергамот Хенджина, не жасмин Джисона, не персик Чонина. Это был запах пыли, пота, чужого леса и… омеги. Но чужой омеги. Сладковатый, но с горьковатой, тревожной ноткой, как перезрелая слива.
Феликс поднял голову. По центральной улице поселения, окруженная несколькими воинами стаи, шла небольшая группа чужаков. Впереди шагал незнакомый альфа — высокий, рыжеватый, с жесткими чертами лица и оценивающим взглядом, скользящим по домам и жителям. За ним следовали двое бет, а позади, почти прячась за их спинами, шла омега. Девушка. Молодая, хрупкая на вид, с бледным лицом и огромными испуганными глазами. Именно от нее и исходил тот самый запах. Она шла, опустив голову, ее пальцы судорожно мяли край простого платья.
Блондин замер, наблюдая. Визиты чужаков, особенно альф из других стай, были редкостью и всегда означали что-то важное — переговоры, обмен, реже — предупреждение. Но присутствие омеги… это было странно. Незамужних омег редко возили с собой в такие поездки, разве что в составе делегации для заключения брачного союза. Но вид этой девушки не говорил о какой-то дипломатической миссии. Она выглядела скорее пленницей, чем гостьей.
Группа направилась к дому Хенджина. Феликс видел, как Крис, стоявший на привычном посту у входа, выпрямился, его поза стала сторожевой, но не агрессивной. Он перекинулся парой слов с незнакомым альфой, затем кивнул и скрылся внутри, чтобы доложить.
Через несколько минут дверь распахнулась, и на пороге появился Хван. Он был в простой домашней одежде, без оружия, но его одна лишь осанка, его спокойный, властный взгляд сразу обозначили, кто здесь хозяин. Он обменялся с незнакомцем формальным, сдержанным приветствием, и все скрылись внутри.
Любопытство грызло Феликса, но он знал, что врываться туда сейчас нельзя. Дела альфы были его делами. Он попытался вернуться к сети, но пальцы не слушались. Его нюх, обострившийся за месяцы жизни здесь, улавливал сквозь дверь обрывки напряженного разговора, густые, чужие феромоны, смешанные с привычным бергамотом Хенджина, в котором теперь читалось настороженное внимание.
Прошло около часа. Солнце уже начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени, когда дверь наконец открылась. Первым вышел незнакомый альфа. Его лицо было не читаемым, но в его осанке блондину почудилось странное облегчение. Он что-то коротко бросил своим бетам, и те развернулись, собираясь уходить. Но девушка-омега не двинулась с места. Она стояла, вжавшись в косяк двери, ее глаза, полные ужаса, смотрели то на спину уходящего альфы, то на Хвана, который вышел следом.
Рыжий альфа обернулся на пороге, его взгляд скользнул по девушке, и в нем не было ни капли сожаления или тепла.
— Слово дано, Хван Хенджин, — сказал он громко, четко. — Она твоя забота теперь. Как и договорились.
И он ушел, не оглядываясь, его люди последовали за ним. Девушка, оставшись одна перед незнакомым альфой и его суровыми стражами, задрожала так, что ее колени подкосились. Она бы упала, если бы Хенджин не сделал быстрый шаг вперед и не поддержал ее за локоть. Его прикосновение было твердым, но не грубым.
— Заходи, — сказал он ей тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. — Здесь тебе не причинят вреда.
Он ввел ее в дом и закрыл дверь. Феликс, сидевший на крыльце, чувствовал себя абсолютно потерянным. Что только что произошло? Кто эта девушка? Почему ее… оставили? «Слово дано… она твоя забота». Звучало как передача собственности.
Еще через полчаса дверь снова открылась. На пороге стоял Хенджин, его лицо было серьезным, немного усталым. Он выглядел так, будто только что разобрался с одной проблемой, и она породила десять новых. Его взгляд нашел омегу.
— Войди, пожалуйста, — сказал он. — Надо поговорить.
Ликс, с тяжелым предчувствием в груди, последовал за ним внутрь. В главной комнате, у очага, сидела та самая девушка. Ей дали чашку горячего чая, но она лишь судорожно сжимала ее в пальцах, не притрагиваясь. При виде Феликса она вздрогнула и опустила глаза еще ниже. От нее теперь пахло страхом, беспомощностью и той же горьковатой сливой.
Хенджин сел в свое кресло, жестом указав омеге занять место рядом. Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Это Юна, — начал он, кивнув в сторону девушки. — Она из стаи Норда, того альфы, что только что был здесь. Ее стая… не в лучшем положении. Голод, болезни, нападения соседей. Стая проигрывает. И чтобы обеспечить безопасность хоть кому-то из своих, он отдает своих незамужних омег под защиту более сильных стай. В обмен на припасы, союз, невмешательство. — Его голос был ровным, деловым, но в глубине темных глаз читалась тень чего-то холодного, почти презрительного к такому поступку. — Он предложил мне Юну. В обмен на часть наших запасов соли, лекарств и гарантии, что мы не поддержим его врагов с севера.
Феликс смотрел на девушку, и его сердце сжалось от жалости. Ее буквально продали. Обменяли на соль и безопасность.
— И ты… согласился? — тихо спросил он.
— У меня не было другого выбора, Феликс. Отказ мог быть воспринят как оскорбление и враждебность. И тогда Норд, отчаявшись, мог бросить своих людей на наши границы, просто чтобы отобрать то, что ему нужно. Это привело бы к войне, к смертям. Приняв его «дар» и выполнив свою часть сделки, я сохраняю мир. По крайней мере, на этом участке. — Он посмотрел на Юну, и его взгляд стал чуть мягче. — А она получает шанс. Здесь ей будет безопасно. Ее накормят, дадут кров. Со временем, если захочет, она сможет найти здесь пару, создать семью. Это лучше, чем ждать голодной смерти или быть захваченной в набеге.
Логика была железной, прагматичной, типичной для лидера, который должен думать о благе многих. Но Феликс смотрел на дрожащие плечи Юны и видел не стратегический ход, а сломленного, напуганного человека. Как и он когда-то.
— Что… что теперь будет? — прошептала Юна, первый раз подняв глаза. Ее голос был тихим, прерывистым.
— Сейчас ты отдохнешь, — сказал Хенджин. — Потом Джисон покажет тебе, где можно жить, даст работу по силам. Ты будеешь под защитой моей стаи. И под моим словом, что тебя не обидят. — Он встал. — Феликс, проводи ее в гостевой дом. Пусть успокоится. Я велю принести ей еды и одежды.
Блондин кивнул и подошел к девушке. Она смотрела на него с немым вопросом и страхом. Он мягко улыбнулся, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе.
— Пойдем. Там тихо. И безопасно.
Юна, после секундного колебания, встала и поплелась за ним, как автомат. Когда они вышли на улицу, вечерний воздух, казалось, немного освежил ее. Она шла, не поднимая головы, и Феликс чувствовал, как отчаяние исходит от нее волнами.
— Я… я тоже был здесь чужим, — тихо сказал он, когда они подошли к знакомому порогу гостевого дома. — Я тоже боялся. Но здесь… здесь хорошие люди. Они помогут.
Юна лишь кивнула, не веря, наверное, ни единому слову. Ликс открыл для нее дверь, показал, где кровать, где вода, пообещал, что скоро принесут ужин. Она села на край кровати, обхватив себя руками, и больше не смотрела на него.
Выйдя, Феликс глубоко вздохнул. Грудь сдавила тяжесть. Он вернулся в дом Хенджина. Альфа стоял у окна, глядя в сторону леса, куда ушла чужая делегация.
— Нелегкое решение, — сказал омега, подходя к нему.
— Да, — коротко ответил Хван. Он обернулся, и на его лице читалась усталость от бремени власти. — Иногда быть альфой — значит выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и еще хуже. Она будет в безопасности. Ее стая получит шанс выжить. Это все, что я могу сделать.
Он потянул Феликса к себе, прижал к груди, и блондин почувствовал, как напряжены его мышцы.
— Я ненавижу такие сделки, — тихо признался Хенджин, его губы коснулись его виска. — Ненавижу, когда омег используют как разменную монету. Но иногда… иногда это единственный способ предотвратить большую кровь.
Ликс обнял его, стараясь передать хоть каплю утешения. Он смотрел в окно, на темнеющий лес, и думал о хрупкой девушке в гостевом доме, о ее горьком запахе страха. Его собственный путь в этот мир начался со страха и непонимания. Но у него был Хенджин. У Юны не было никого. Лишь холодная сделка между альфами.
Но Хенджин дал слово. И его слово значило больше, чем любые клятвы ее прошлой стаи. Значит, у нее был шанс. Такой же, как был когда-то у него. Теперь все зависело от нее самой. И, возможно, от них — от него, от Джисона, от Чонина, от всей этой странной, суровой, но способной на милосердие стаи.
«Будь сильной, — мысленно пожелал он незнакомой омеге. — Мы поможем. Мы найдем тебе дом».
И впервые за долгое время он подумал не о себе, не о своем месте здесь, а о том, как это место могло стать убежищем для кого-то другого. Это было новое, сложное чувство. Чувство принадлежности, перерастающее в ответственность. Он был омегой альфы этой стаи. И теперь его забота распространялась не только на него самого и своих близких. Но и на ту, чей запах был горьким, как незрелая слива, и чьи глаза полны такого знакомого, леденящего ужаса.
***
Воздух в поселении, обычно наполненный привычными запахами дыма, хлеба и трудового пота, теперь нёс в себе лёгкий, но стойкий оттенок чего-то чужеродного и горького — страха, отчаяния и незрелой сливы. Этот запах витал в районе гостевого дома, словно невидимое облако, и его чувствовали все. Феликс старался заниматься обычными делами — помогал Джисону перебирать сушёные грибы на общей кухне, — но мысли его постоянно возвращались к Юне. Он представлял её, сидящей в одиночестве в той же комнате, где он сам когда-то чувствовал себя пойманным в ловушку. Только у него был выбор. У него был амулет (пусть и потерянный) как призрачная надежда. У неё не было ничего, кроме слова чужого альфы. Джисон, ловко нанизывая грибы на бечёвку, время от времени бросал на Ликса понимающие взгляды. — Не грызи себя, солнышко, — наконец сказал он, откладывая работу. — Ты не можешь пронести за неё её ношу. У каждого свой путь. Хенджин дал ей шанс. Остальное — на ней. — Но она так боится, — тихо ответил Феликс. — Я чувствую её страх даже отсюда. — Страх — это естественно. Особенно после того, как тебя… отдали, как мешок зерна, — в голосе Джисона прозвучала редкая для него суровая нотка. — Но она должна сделать первый шаг сама. Выйти. Показать, что готова жить, а не просто существовать в страхе. Иначе… Он не договорил, но блондин понял. Иначе она так и останется призраком на окраине жизни стаи, вечным напоминанием о неприятной сделке. А у стаи не было ресурсов на содержание лишних ртов, которые не приносили пользы. Внезапно дверь кухни распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся волчонок-подросток, один из тех, кто обычно помогал в лазарете. Его глаза были круглыми от волнения. — Джисон! Феликс! Альфа просит вас обоих к себе! Срочно! Сердце Ликса ёкнуло. Он встретился взглядом с Ханом, и в глазах старшего омеги мелькнула тревога. Они бросили работу и почти побежали к дому Хенджина. Дверь в их дом была приоткрыта. Ещё не заходя внутрь, Феликс почувствовал тяжёлую, густую атмосферу. Запах бергамота и власти, исходивший от Хенджина, был неспокойным, в нём чувствовалось раздражение и… острая, режущая неловкость. А поверх него — тот самый горьковато-сладкий, дрожащий аромат Юны, но теперь он был настолько силён и насыщен страхом, что перехватывало дыхание. Феликс заглянул внутрь и замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Юна стояла посреди комнаты. Она была бледна как смерть, её тонкие плечи тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. Но самое ужасное было то, что на ней не было её простого платья. Оно аккуратным сложенным квадратиком лежало на полу у её босых ног. Она стояла совершенно обнажённая, её хрупкое, почти детское тело напряжено до предела, каждая косточка, каждый мускул выпирали под бледной кожей. Глаза её были закрыты, а ресницы, мокрые от слёз, прилипли к щекам. Она стояла, опустив руки по швам, в позе безоговорочной, жертвенной капитуляции. А перед ней, в нескольких шагах, сидел Хенджин. Он не вскочил, не кричал. Он сидел в своём кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на неё. Его лицо было каменной маской, но в глазах, тёмных и непроницаемых, бушевала настоящая буря. Гнев? Нет. Отвращение? Тоже нет. Это было нечто более сложное — яростное, холодное разочарование и острая, почти физическая досада. Его пальцы сжимали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. — Что… что происходит? — прошептал Феликс, переступая порог. Его голос прозвучал громко в гробовой тишине. Юна вздрогнула при звуке его голоса, но не открыла глаз. Её губы беззвучно шевелились, будто она повторяла про себя какую-то заученную молитву. Хенджин медленно перевёл на него взгляд. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то вроде облегчения от того, что он появился, но тут же сменилось прежней мрачной серьёзностью. — Объясни ей, — сказал альфа, и его голос был низким, обжигающе тихим. — Что в этой стае омег не покупают и не продают для секса. Что я взял её под защиту, а не в наложницы. Феликс подошёл ближе, его сердце колотилось где-то в горле. Он снял с себя свой собственный лёгкий льняной плащ, который был накинут на плечи, и, стараясь двигаться максимально плавно и не пугая её, накинул его на дрожащие плечи Юны. Она вздрогнула от прикосновения ткани, её глаза наконец открылись. Они были огромными, полными такого животного, беспомощного ужаса, что у Феликса сжалось сердце. — П-простите, — выдавила она, и её голос был хриплым, срывающимся на визг. — Я… я думала… меня отдали вам. Значит… значит, я должна… Альфа всегда… так платили за милость те, кого он брал под защиту из других стай. Я не хотела вас гневить, просто… я не знала, как иначе… Её слова, полные искреннего, искажённого страхом непонимания, повисли в воздухе. Ликс смотрел на неё и видел не наглую соблазнительницу, а запуганного щенка, которого научили, что его единственная ценность — это его тело, и что безопасность нужно вымаливать именно так. Ужас охватил его — не за себя, а за неё, за всю ту извращённую систему, в которой она выросла. — Никто здесь не будет требовать от тебя такого, — сказал он как можно мягче, застёгивая плащ на её шее, скрывая её наготу. — Никогда. Хенджин дал тебе слово защиты. И это слово не зависит от… от этого. Ты в безопасности. Просто потому, что ты здесь. Он посмотрел на Хенджина, ища поддержки. Альфа медленно поднялся. Его высокая фигура казалась ещё более массивной и властной. Он подошёл, и Юна инстинктивно отпрянула, сжавшись внутри плаща Феликса. Но Хван не тронул её. Он остановился в двух шагах, его взгляд был тяжёлым, но теперь в нём читалась уже не досада, а нечто вроде… усталой решимости. — Слушай меня, Юна, — сказал он, и каждый звук в его голосе был отчеканен из стали. — В нашей стае омеги не платят своим телом за крышу над головой. Это закон. Твоя ценность — не между твоих ног. Твоя ценность — в твоих руках, в твоей голове, в твоём сердце. Ты будешь работать, как все. Ты будешь учиться. Ты будешь жить. И если однажды ты встретишь здесь альфу или бету, который тебе понравится, и ты понравишься ему — вы сможете быть вместе. По любви. По собственному выбору. А не по сделке. Поняла? Юна смотрела на него, и в её глазах медленно, с трудом пробивалось понимание, смешанное с недоверием. Слишком уж чуждыми и невероятными звучали эти слова для того, кто вырос в мире другой стаи. — Но… но зачем тогда вы меня взяли? — прошептала она. — Что я могу дать вам взамен? — Стабильность на границе. Спокойствие для моих людей. И жизнь для тебя, — просто ответил Хенджин. — Это и есть сделка. Честная. Ты не товар. Ты человек. И здесь с тобой будут обращаться соответственно. Но для этого, — он сделал шаг назад, давая ей пространство, — тебе нужно одеться. Взять себя в руки. И выйти отсюда не как жертва, а как новый член стаи, который хочет учиться и работать. Сможешь? Дрожь в плечах Юны понемногу стала утихать. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потупила взгляд. Слёзы снова покатились по её щекам, но теперь это были слёзы не только страха, но и какого-то ошеломлённого, болезненного облегчения. Джисон, всё это время молча наблюдавший с порога, наконец вошёл. Его лицо было мягким и полным материнской нежности. Он подошёл к Юне, осторожно обнял её за плечи и повёл к выходу. — Пойдём, дорогая. Я дам тебе нормальную одежду. И покажу, чем ты можешь заняться. Всё будет хорошо. Ты не одна. Они вышли, оставив Феликса и Хенджина наедине. Дверь закрылась, и тяжёлое напряжение в комнате немного спало. Блондин обернулся к альфе, который снова опустился в кресло, закрыв глаза рукой. Он выглядел измотанным. — Боги, — выдохнул Хван, и в его голосе прозвучала неприкрытая усталость и горечь. — Я знал, что у Норда жестокие порядки. Но чтобы до такой степени… Приучить омегу, что её единственный способ выжить — это раздеться перед первым встречным альфой… — Он с силой провёл рукой по лицу. — Я чувствовал её страх. Чувствовал, как она ненавидит каждую секунду этого. И всё равно сделала. Потому что думала, что иначе её вышвырнут на улицу или того хуже. Феликс подошёл к нему и опустился на корточки рядом с креслом, положив свою ладонь поверх его сжатого кулака. — Ты сделал правильно. Сказал то, что ей нужно было услышать. — Но я не могу вычеркнуть из её головы годы такого… воспитания, — сказал Хенджин, открывая глаза. В них была тень боли. — Она будет бояться. Долго. Будет ожидать подвоха. Будет видеть в каждом жесте скрытый смысл. Ей понадобятся месяцы, может, годы, чтобы просто поверить, что её не тронут без её согласия. — Но у неё теперь есть этот шанс, — мягко настаивал Феликс. — Благодаря тебе. И мы поможем. Я, Джисон, Чонин… Мы покажем ей, как может быть по-другому. Хенджин посмотрел на него, и в его тёмных глазах наконец появилось что-то похожее на тепло. Он перевернул свою руку и сжал пальцы Феликса. — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что был здесь. За то, что накинул на неё плащ. Она запомнит это. Первый акт доброты. Они сидели так некоторое время в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. Буря миновала, но осадок остался — горький, тяжёлый. Феликс думал о Юне, о её дрожащих плечах, о том, как ужасно должно быть жить в мире, где тебя с детства учат, что твоё тело — валюта. И он снова, как и в первый день своего появления здесь, почувствовал огромную благодарность за то, что его собственная «клетка» оказалась с дверью, которую открыли, и с альфой, который видел в нём человека, а не собственность. Он поднял голову и посмотрел на Хенджина. Альфа смотрел в огонь, его профиль был строгим и задумчивым. — Ты многое взял на себя, приняв её, — сказал блондин. — Это моя работа, — ответил альфа, не отводя взгляда от пламени. — Защищать слабых. Давать шанс. Даже если это трудно. Даже если это приносит вот такие… неприятные сюрпризы. — Он повернул голову, и его взгляд встретился с взглядом Ликса. — Но теперь это и твоя забота тоже, мой хороший. Она будет смотреть на тебя. На то, как ты живёшь, как с тобой обращаются. Ты будешь для неё примером. Примером того, что здесь может быть иначе. Феликс почувствовал, как на его плечи ложится новая, неожиданная тяжесть. Но это была не тягостная ноша. Это было доверие. Ответственность. Он кивнул. — Я постараюсь. И в этот момент он понял, что его собственный путь в этом мире сделал новый, важный виток. Он больше не был просто потерявшимся чужаком, ищущим своё место. Теперь он стал частью опоры. Частью того самого механизма защиты и милосердия, который удерживал эту стаю от превращения в подобие того мрачного мира, из которого пришла Юна.***
Утром следующего дня сон Феликса был глубоким и безмятежным, как обычно в объятиях Хенджина. Но что-то вдруг нарушило эту привычную гармонию. Не звук, не свет — ощущение. Он начал выныривать из глубины, борясь с тяжестью сна, потому что ему стало невыносимо жарко и душно. Воздух в комнате, обычно прохладный и свежий с нотками бергамота и дерева, был густым, почти сиропообразным. Он пах… Хенджином. Но не привычным, сдержанным ароматом власти и безопасности. Это был концентрированный, животный запах бергамота, смешанный с потом, кожей и чем-то острым, первобытным — чистым, неразбавленным феромоном альфы. Этот запах был настолько сильным, что перехватывало дыхание, пьянил, вызывал легкое головокружение даже сквозь сон. Ликс застонал во сне и попытался отодвинуться от источника жара, но не смог. Его тело было плотно прижато к твердой, горячей груди. Не просто прижато — оно было охвачено стальными объятиями, которые не позволяли пошевелиться. А к его шее, прямо под ухом, что-то влажное и очень горячее прижималось снова и снова, оставляя мокрые, липкие следы. Язык. Это был язык. Омега медленно, с трудом открыл глаза. Комната была погружена в предрассветный полумрак, но этого было достаточно. Рядом, вплотную к нему, лежал Хенджин. Его лицо было скрыто в изгибе шеи Феликса, но блондин чувствовал каждое движение его челюсти, каждый глубокий, шумный вдох, когда тот жадно втягивал его запах. От тела альфы исходил жар, как от раскаленной печки. Его кожа была влажной от пота, мышцы под ней напряжены, будто готовые к прыжку. Сердце Ликса забилось тревожно. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, попытался приподнять голову. В этот момент Хван оторвался от его шеи. Их взгляды встретились. В полутьме глаза альфы горели знакомым, но пугающим огнем. Темные зрачки были расширены, почти не оставляя места радужке. В них не было привычной ясности, контроля, спокойной уверенности. В них бушевала та самая, дикая, нефильтрованная агония. Тот самый взгляд, который Феликс видел в первые дни своего пребывания здесь, когда гон Хенджина едва не сломал их обоих. Только сейчас в нем не было помутнения. Была ясная, осознанная, сконцентрированная жажда. — Проснулся, мой сладкий? — прошептал Хенджин, и его голос был низким, хриплым, на несколько тонов ниже обычного. Он звучал как гул под землей. — Ты так сладко пахнешь во сне… Клубничный нектар, смешанный с мятной прохладой. Сводишь с ума. Не дожидаясь ответа, он снова опустил голову, но теперь его губы и язык принялись исследовать плечо Феликса. Он покрывал кожу влажными, горячими поцелуями, перемежая их легкими прикусываниями, которые не причиняли боли, но оставляли намек, обещание. Его слова лились горячим шепотом прямо в кожу. — Каждый сантиметр… такой нежный, такой вкусный… Мой. Весь мой. Я хочу попробовать тебя на вкус везде. Залить тебя собой. Заставить твое тело трепетать так, как оно трепещет только для меня. Его руки, которые все это время держали блондина в железных объятиях, начали двигаться. Одна продолжала прижимать его к себе, а другая поползла вниз, по его боку, к бедру, сжимая плоть сквозь тонкую ткань ночной рубашки с такой силой, что обещало синяки. В каждом прикосновении была не просто страсть, а какая-то хищная, неумолимая необходимость. Феликс лежал, застыв, захваченный водоворотом этих ощущений. Страх щекотал позвоночник ледяными пальцами. Это был не тот Хенджин, который нежно учил его танцевать, который терпеливо ждал его решения у ручья. Это был его зверь. Хенджин вдруг отстранился. Он приподнялся на локте, нависая над ним, и его взгляд, все такой же горящий и дикий, впился в глаза омеги. Дыхание альфы было прерывистым, грудь вздымалась, а между ними Феликс чувствовал твердый, невероятно горячий и внушительный выступ, упирающийся ему в бедро даже через слои ткани. — Феликс, — произнес он, и в его голосе прозвучала настоящая борьба. Борьба с самим собой. — Слушай меня. Я… я на грани. Я еле сдерживаюсь. Мой зверь… он хочет тебя. Не так, как обычно. Он хочет взять, обладать, довести до края, заставить забыть все, кроме меня. Он не будет нежным. Он не будет терпеливым. — Он сжал веки, и на его лбу выступили капли пота. — Ты готов к этому? К тому, что я могу быть… грубее? Жестче? Я не хочу пугать тебя. Но если ты скажешь «да», я не смогу себя остановить. Не полностью. Омега смотрел в эти темные, горящие бездны. Он видел в них не только желание, но и муку сдерживания, и ту самую ответственность, которая даже сейчас, в этом состоянии, заставляла альфу спрашивать. Эта забота, эта борьба за его комфорт сквозь бушующие инстинкты, растаяла последние льдинки страха в его груди. Он не сказал ни слова. Он очень медленно, глядя прямо в глаза Хенджину, поднял дрожащую руку и положил ладонь ему на щеку. Кожа была обжигающе горячей, влажной. Он провел большим пальцем по резко очерченной скуле. Это было все, что нужно. В глазах альфы что-то надломилось, прорвалось. Низкое, победное рычание вырвалось из его груди, и в следующее мгновение мир для Феликса перевернулся. Движение было стремительным, но не жестоким. Хенджин сорвал с него ночную рубашку одним резким рывком, даже не пытаясь развязать завязки. Ткань с треском разошлась по швам. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же был вытеснен жаром огромного тела, накрывшего его сверху. Вес альфы придавил его к матрасу, лишив возможности двигаться, но в этом была не агрессия, а абсолютная, неоспоримая власть. Губы Хвана снова нашли его — теперь это был не шепот, а властный, требовательный поцелуй. Он ворвался в его рот, его язык без церемоний захватил территорию, помечая, требуя ответа. Феликс ответил стоном, его тело, уже разбуженное феромонами и этим напором, начало отзываться вопреки страху. Он обвил руками мощную шею альфы, впиваясь пальцами в напряженные мускулы. Поцелуй прервался так же внезапно, как и начался. Хенджин отстранился, его глаза метались по обнаженному телу под ним, словно решая, с чего начать пир. Выбор пал на грудь. Он опустил голову и взял один из его бледно-розовых сосков в рот, не с нежностью, а с голодом. Зубы слегка сжали нежную кожу, язык яростно тер огрубевший кончик. Боль, острая и сладкая, заставила Феликса выгнуться с тихим криком. Одновременно рука альфы скользнула между его ног, минуя уже вставший член, туда, где его тело уже отзывалось на эту бурю обильной, предательской влажностью. — Вот ты где… весь мокрый для меня, — прохрипел альфа, отрываясь от его груди. Его пальцы легко нашли вход, уже мягкий и готовый, и без предупреждения, без подготовки, проникли внутрь. Не один, а сразу два. Растяжение было резким, почти болезненным, но его собственное возбуждение, его смазка и яростная, властная энергия, исходившая от альфы, превращали боль в часть наслаждения. Феликс закинул голову назад, издавая сдавленные, разбитые звуки. Его ноги инстинктивно раздвинулись шире, предлагая больше доступа. Он чувствовал, как пальцы Хенджина двигаются внутри него, не лаская, а скорее проверяя, готовя, утверждая свое право быть там. — Мало… еще мало для меня, — бормотал альфа, и его голос дрожал от напряжения. Он добавил третий палец, растягивая его сильнее, быстрее. Боль стала ярче, но Ликс уже не мог думать, мог только чувствовать. Его собственное тело пылало, низ живота сжался в тугой, пульсирующий комок потребности. Внезапно пальцы исчезли. Альфа приподнялся, отбрасывая в сторону остатки своей собственной одежды. В тусклом свете его тело казалось высеченным из мрамора — каждое напряжение мышц, каждый рельеф был подчеркнут тенью и светом. А между ног… Феликс, завороженный, смотрел на его эрекцию. Она была огромной, мощной, с выпирающими венами, и казалось, пульсировала в такт бешеному сердцебиению альфы. Хенджин не стал больше ждать. Он не стал укладывать его на бок или сажать на себя. Он просто встал на колени между его раздвинутых ног, мощными руками поднял его бедра, почти оторвав его нижнюю часть тела от кровати, и притянул к себе. — Смотри на меня, — приказал он хрипло, и омега, повинуясь, поднял на него затуманенный взгляд. — Смотри, как я вхожу в тебя. Как ты становишься моим. И он вошел. Это было не медленное погружение, а мощный, решительный толчок. Феликс вскрикнул, его тело на мгновение застыло от шока и боли. Он был растянут, подготовлен, но такой напор, такая полнота были ошеломляющими. Он чувствовал каждый сантиметр, каждую пульсацию внутри себя, заполненного до предела. Хенджин замер, его лицо исказила гримаса невероятного наслаждения и борьбы за контроль. Потом он начал двигаться. Не было нежности, не было медленных, обучающих ритмов их первой ночи. Это было животное, прямое, мощное совокупление. Хван вгонял в него себя с силой, от которой кровать скрипела и сдвигалась, а тело Феликса вздрагивало при каждом толчке. Его руки, державшие его за бедра, были как тиски. Каждое движение было глубоким, до самого предела, задевая чувствительные места внутри с такой интенсивностью, что у блондина потемнело в глазах. Он не стонал — он кричал. Короткими, обрывистыми, бессвязными криками, в которых смешивались боль, шок и нарастающее, неконтролируемое удовольствие. Альфа, казалось, только распалялся от этих звуков. Он наклонился над ним, его губы нашли его ухо. — Да… вот так… кричи для меня… Ты чувствуешь? Чувствуешь, как глубоко я в тебе? — его слова были прерывисты, продирались сквозь хриплое дыхание. — Ты создан для этого… создан, чтобы принимать меня… всю мою силу… всю мою жажду… Его темп ускорялся, становился почти неистовым. Феликс уже не мог думать, не мог сопротивляться. Его тело полностью отдалось на волю этой бури. Каждый толчок отбрасывал его на подушки, каждый следующий вбивал обратно на этот огромный, горячий стержень. Волны удовольствия, острые и всесокрушающие, начали накатывать одна за другой, еще не достигая пика, но уже угрожая снести все преграды. И тогда Хенджин изменил угол. Он опустил его бедра чуть ниже, и следующий толчок попал прямо в ту самую, сокровенную точку. Ослепительная, белая вспышка пронзила омегу с ног до головы. Он закричал, его тело выгнулось в судорожной дуге, а изнутри его захлестнула такая мощная волна оргазма, что ему показалось, будто его разрывает на части. Он кончил горячими, липкими полосами между их тел, его внутренности судорожно сжались вокруг члена альфы. Хенджин, почувствовав это, издал низкий, победный рык. Он еще несколько раз резко, глубоко вогнал в него себя, его движения стали еще более неистовыми, безрассудными, и тогда его собственное тело достигло предела. Феликс почувствовал, как глубоко внутри его заливает горячая, обильная пульсация. Альфа кончал с силой, казалось, выжимая из себя все, и с каждым толчком, с каждой новой волной его семени, он, казалось, впивался в него еще глубже. Наконец, с последним, протяжным стоном, Хван обмяк, всей своей тяжестью рухнув на Ликса, но все еще оставаясь глубоко внутри него. Некоторое время в комнате слышалось только их тяжелое, прерывистое дыхание. Феликс лежал, придавленный, с телом, которое еще дрожало от пережитого шока и наслаждения. Внутри все горело, ныло, и он чувствовал странную, приятную тяжесть и полноту. И тут он почувствовал нечто новое. Там, глубоко внутри, там, где все еще находился Хенджин, что-то… изменилось. Набухло. Стало больше, тверже, раздулось, создавая совершенно новые, непривычные ощущения плотной, неумолимой наполненности. Ему стало трудно дышать от этого. Хван, кажется, почувствовал его замешательство. Он приподнял голову, и его взгляд, теперь уже лишенный дикой бури, но все еще темный и интенсивный, встретился с его. — Не двигайся, милый, — прошептал он, его голос был хриплым, но мягким. — Это узел. Сцепка. Феликс смотрел на него, не понимая. Он слышал это слово раньше, в разговорах, но никогда не испытывал на себе. — Бывает… у альф и омег, — пояснил Хван, медленно, осторожно проводя ладонью по его влажному от пота боку. — Во время… особенно сильного спаривания. Мое тело… реагирует. Замыкается в тебе. Чтобы… — он сделал паузу, подбирая слова, — чтобы гарантировать, что мое семя останется внутри. Что ничто не помешает зачатию, если оно… запланировано. Или просто происходит. Он опустил голову, чтобы поцеловать его в уголок губ — нежно, в разительном контрасте с тем, что было минуту назад. — Пройдет. Через полчаса, может, час. Но пока… пока лучше не шевелиться. Просто полежи. Отдохни. Можешь даже поспать. Я никуда не денусь. — Он снова прижался щекой к его шее, его дыхание стало ровнее. — Спи, мой прекрасный, храбрый омега. Ты принял меня. Всего. И я… я теперь часть тебя. На какое-то время. Феликс лежал, прислушиваясь к его словам, к его дыханию, к странным, новым ощущениям в своем теле. Боль, удовольствие, истощение, эта невероятная, интимная связь — все смешалось в один густой, теплый комок в его груди. Он закрыл глаза, чувствуя вес альфы на себе, его тепло, его запах, эту физическую сцепку, которая была сильнее любых слов. Он не испугался. Это было странно, непривычно, немного неудобно. Но это было… правильно. Еще один уровень их связи. Еще одна грань этого дикого, прекрасного мира, в котором он теперь жил. Мира, где он принадлежал этому могущественному существу, а оно, в свою очередь, отдавалось ему с такой силой и такой уязвимостью. И под мерное дыхание Хенджина, под мягкое, успокаивающее урчание, что исходило из его груди, Феликс действительно начал проваливаться обратно в сон. Убаюканный, прикованный, но в абсолютной безопасности. Ведь его альфа был с ним. Связан. Накрепко. Делам придется подождать.
