My house is where you are

      Унылый свет позднего осеннего дня пробивался сквозь запотевшее окно. Феликс сидел на широком подоконнике, поджав ноги, и смотрел, как внизу, на мокром от дождя асфальте, мелькают зонтики, торопливые силуэты, мигают фары машин. Пахло городом — выхлопами, сыростью, чужим кофе из соседней кофейни. Это были запахи его старой жизни. Те, что он когда-то почти забыл, считая их частью фона.       Теперь они резали обоняние. Были чужими и пустыми.       Ровно месяц. Тридцать два дня и бессчетное количество часов.       Его разум, словно заевшая пластинка, снова и снова прокручивал один и тот же отрезок времени. Слепящая вспышка амулета в лазарете, головокружительное падение сквозь вихрь, нестерпимая боль в груди от разрыва. Очнулись они посреди заброшенного пустыря на окраине, в грязи, под холодным дождем. Чонин, бледный как смерть, залитый кровью, едва дышащий. Его собственный отчаянный крик, мобильный телефон с дрожащими пальцами, сирена скорой, режущая тишину ночи.       Потом — белые стены больницы, едкий запах антисептика, леденящий душу гул аппаратуры. Дни ожидания у дверей реанимации. Врачи с усталыми лицами, их непонятные, пугающие слова: «множественные травмы», «внутреннее кровотечение», «риск сепсиса», «искусственная кома для снижения нагрузки». Он сидел на жестком пластиковом стуле, сжимая в руках тот самый амулет, теперь холодный и безжизненный, и чувствовал себя худшим предателем в мире. Он спас брата. Но потерял всё остальное.       Чонин выкарабкался. Медленно, мучительно, но выкарабкался. Тело молодое, крепкое, воля к жизни — сильнее. Месяц в больнице, потом еще недели дома, наращивая силы. Физически он почти восстановился. Шрамы, конечно, остались — страшные, когтистые полосы на спине и боку, напоминающие о когтях медведя. И еще один шрам, самый первый, самый важный — аккуратный полумесяц под челюстью, след укуса Криса. Брат постоянно, почти неосознанно, трогал его пальцами, особенно когда задумывался или смотрел в окно. Его глаза, прежде такие озорные и живые, теперь часто были пустыми, устремленными куда-то вдаль, за пределы этой квартиры, этого мира.       Они вернулись в свою старую квартиру. Бабушка, поседевшая за эти месяцы от горя и страха, рыдала, обнимая их, не веря своему счастью. Друзья приходили, звонили, пытались вернуть их в привычное русло — обсуждение сериалов, мемов, планов на выходные. Мир пытался принять их обратно, залатать дыру, которую они в нем оставили.       Но дыра была не в мире. Она была в них.       Квартира была прежней. Тот же потертый диван, книжные полки, фотографии на холодильнике, след от фломастера на обоях, оставшийся с их детства. Но она не была домом. Дом пах бергамотом, тёплым деревом и дымом очага. Дом звучал смехом волчат, спорами у кузницы, тихим шепотом Джисона над травами. Дом — это были сильные руки, которые держали его по ночам так крепко, что, казалось, никогда не отпустят.       Здесь было тихо. Слишком тихо. Не было этого фонового гула жизни стаи, дыхания леса за стеной. Не было этого чувства принадлежности к чему-то большему, древнему и живому.       Феликс закрыл глаза, и перед ним снова встало лицо Хенджина в последние секунды. Его темные глаза, полные такой мучительной, бесконечной любви и готовности отпустить. Его голос, хриплый от сдерживаемых эмоций: «И потому что я люблю тебя… я отпускаю тебя». Этот поцелуй — прощание, в который они вложили всю свою душу, всю свою недожитую жизнь.       Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как подступает знакомая, горькая волна тоски. Она была физической — сжимала горло, давила на грудь, выедала изнутри. Иногда по ночам он просыпался от того, что ему не хватало воздуха, и его рука инстинктивно тянулась к другой стороне кровати, находя лишь холодную простыню. Он ловил себя на том, что принюхивается к воздуху, безнадежно пытаясь уловить знакомые ноты бергамота в запахе городской пыли.       Амулет лежал в верхнем ящике его комода, завернутый в ткань. Он больше не светился, не теплел. Он был просто куском металла. Билет в один конец, который сработал. И обратного пути не было.       За его спиной раздался мягкий шорох, потом шаги. Он не обернулся. Он узнал их. Тяжелее, чем раньше, менее уверенные, но все те же.       Чонин подошел и остановился сзади. Он не говорил ничего, просто обнял брата сзади, положив подбородок ему на макушку. Его объятия тоже изменились — стали крепче, как будто он боялся, что Ликс тоже исчезнет, растворится в этом чужом мире. От него пахло лекарственной мазью для шрамов и чем-то горьковатым — его собственным, невеселым теперь запахом, в котором почти не осталось сладких персиковых нот.       Они молча смотрели в окно на тускнеющий вечерний город. Свет фонарей начинал зажигаться в сырых сумерках, отражаясь в лужах.       — Скучаешь? — тихо спросил наконец Чонин. Его голос был низким, без привычной озорной искры.       Феликс не стал притворяться. Не стал говорить «о чем ты?» или отмахиваться. Они прошли через слишком много, чтобы врать друг другу.       — Да, — выдохнул он, и это одно слово прозвучало как признание в самом тяжком преступлении. Преступлении против своей старой жизни, против бабушки, против всего, что здесь считалось нормальным. — Ужасно скучаю.       Чонин тяжело вздохнул, и его пальцы непроизвольно снова потянулись к шраму на шее. Жест был настолько привычным, что блондин чувствовал его, даже не видя.       — Я тоже, — прошептал младший. — Каждый день. Просыпаюсь и жду, что услышу, как он возится у очага или ворчит на кого-то за дверью. Жду, что за стеной начнется спор Минхо и Чанбина из-за какой-нибудь ерунды. Жду запаха хлеба из пекарни. А тут… — он махнул рукой в сторону окна, — тишина. И этот вечный гул. Как будто мир мёртвый.       Феликс кивнул, положив свою ладонь сверху на руки брата, сцепленные у него на груди. Они стояли так, два островка потерянности в море знакомых, но чужих вещей.       — Мы дома, — сказал Ликс, пробуя это слово на вкус. Оно было горьким, как полынь.       — Это не дом, — возразил Чонин с такой же простой, беспощадной честностью. — Это клетка. Золотая, с бабушкиными пирогами и Wi-Fi. Но клетка. Там… там была свобода. Настоящая. Страшная, дикая, но настоящая. И были они.       «Они». Хенджин. Крис. Джисон и Минхо. Чанбин с его вечным неодобрительным взглядом, который на самом деле скрывал заботу. Даже та противная Соён была частью того живого, дышащего мира. Здесь не было никого, кто мог бы понять, что такое феромоны, что такое тихая мелодия связи между альфой и омегой, что такое чувствовать своё место в стае.       — Что нам делать, Нинни? — спросил Феликс, и в его голосе впервые зазвучала беспомощность. Он всегда был старшим, тем, кто принимал решения, защищал. Но сейчас он был сломлен.       Чонин помолчал, а потом произнес, глядя в темнеющее небо: — Не знаю. Жить, наверное. Бабушке мы уже столько страха принесли… Мы обязаны попытаться. Для неё.       — А для нас? — тихо спросил блондин.       — Для нас… — Ян вздохнул. — Может, просто носить это в себе. Как шрамы. Снаружи и внутри. Помнить. И… надеяться, что там, в том лесу, они тоже помнят. Что он… что они… — он запнулся, не в силах выговорить очевидное. Что альфы, отпустив их, обрекли себя на такую же пустоту.       Феликс закрыл глаза, и перед ним снова всплыло лицо Хвана — сильное, властное, с тенью седины у висков, которую он замечал только в самые тихие моменты. Он представлял, как тот стоит у окна своего дома, смотрит на лес, и его рука инстинктивно ложится на то место у груди, где должно лежать другое сердце. Ему было физически больно от этой мысли.       — Он сказал, что любит меня, — прошептал Ликс, и голос его снова задрожал. — И отпустил. Зная, что я, возможно, никогда не вернусь. Какая же это должна быть сила… и какое одиночество.       Чонин крепче прижался к нему. — Крис… он даже не попрощался как следует. Просто дал тебе амулет. А в глазах… я никогда не видел, чтобы кто-то так боялся. Боялся не за себя. За меня.       Они снова замолчали. Сумерки окончательно победили день, превратив комнату в полутёмное пространство, где только бледные лица отражались в стекле.       И пока они сидели, тишина квартиры перестала быть такой удушающей. Она наполнилась их общим молчаливым пониманием, их общей тоской и их неразрывной связью — не только кровной, но и связью людей, прошедших сквозь одно и то же невозможное чудо. Это было началом. Первый шаг в их новой, сломанной, но всё ещё живой жизни.

***

      Дни тянулись, серые и однообразные, как осенний дождь за окном. Феликс устроился в небольшую кофейню в двух кварталах от дома. Место было уютным, пахло свежесмолотыми зернами, корицей, карамелью и теплым молоком. Эти запахи были густыми, насыщенными, почти осязаемыми — они не заменяли ароматы леса и бергамота, но хотя бы не казались пустыми. Они что-то значили. Здесь пахло жизнью, пусть и совсем другой.       Работа отвлекала. Нужно было улыбаться клиентам, запоминать заказы, взбивать молочную пену, перемалывать зерна. Монотонный гул кофемолки, шипение пара из крана, тихая фоновая музыка — всё это создавало белый шум, заглушавший на время гул в его собственной голове. Люди приходили и уходили: студенты с ноутбуками, уставшие офисные работники, влюбленные парочки. Они болтали о своих делах, смеялись, спорили. Феликс слушал обрывки их жизней и чувствовал себя призраком, наблюдающим из-за стекла за миром, к которому он больше не принадлежал. Но это было лучше, чем сидеть в тишине квартиры, где каждый угол напоминал о потере.       Вечером, закончив смену, он шел домой, застегивая куртку от пронизывающего ветра. Улицы, освещенные неестественно яркими фонарями, казались ему декорацией к чужому спектаклю. Он поднимался по знакомой лестнице, чувствуя, как с каждым шагом привычная тяжесть снова опускается на плечи. Грусть, тоска, чувство невероятной потери — всё это ждало его за порогом, как незваный, но неизбежный гость.       Сегодня было так же. Он открыл дверь, снял мокрую обувь и направился в гостиную, уже готовый к тишине и одиночеству. Но в квартире пахло не тишиной, а домашней едой — тушеными овощами и свежим хлебом. И было слышно тихий, серьёзный разговор.       Ликс заглянул на кухню. За столом, под теплым светом абажура, сидели бабушка и Чонин. На столе стоял пузатый чайник и три чашки. Бабушка выглядела особенно сосредоточенной. Её лицо, изрезанное морщинами забот и недавнего горя, было спокойным, но в глазах горела решимость. Чонин сидел, сгорбившись, крутя в пальцах пустую чашку. Его взгляд был прикован к скатерти, но напряжение в его позе было видно невооруженным глазом.       — Ликс, иди, садись с нами, — мягко сказала бабушка, не как просьбу, а как констатацию факта.       Блондин, скинув куртку на стул, послушно подошел и опустился на свободный стул. На него пахнуло теплом, чаем и чем-то ещё — тревожным ожиданием. Он посмотрел на Чонина, но брат не поднял глаз.       Женщина вздохнула, долгим, усталым вздохом, полным прожитых лет и невысказанных волнений. Она посмотрела на одного внука, потом на другого. Её взгляд был острым, проницательным, лишенным старческой туманности.       — Я ваша бабушка. Я носила вашего отца под сердцем, пеленала вас обоих, вытирала слёзы и знала каждую царапину на ваших коленках, — начала она тихо, но так, что каждое слово падало весомо. — Я пережила войну, похороны мужа, исчезновение своих мальчиков и чудо их возвращения. Моё сердце, детки, изношено, но оно ещё бьётся. И оно видит. Видит то, что вы пытаетесь скрыть за улыбками и «всё в порядке».       Она сделала паузу, давая словам осесть. Феликс почувствовал, как по спине пробежал холодок.       — Вы вернулись. Физически. Я каждый день благодарю все высшие силы за это. Но вы… вы не вернулись до конца. Вы оставили там, где бы это «там» ни было, самые важные свои части. Вы ходите по этой квартире, как тени. Смотрите в окна, будто ждёте кого-то. Чонин трогает этот шрам на шее, — она кивнула в сторону младшего, — так, будто это не просто отметина, а святыня. А ты, Феликс… — её голос дрогнул, — по ночам, когда думаешь, что я сплю, я слышу, как ты плачешь. Тихо, в подушку. От боли, которую не могут вылечить никакие наши врачи.       Слёзы выступили на глазах у Ликса. Он опустил голову, не в силах выдержать этот любящий, всевидящий взгляд.       — Я не понимаю, что именно с вами случилось, — продолжала бабушка. — Вы говорите про медведя, про заблудившихся в лесу, про какой-то старый сарай, где вас нашли. Но в ваших историях нет… души. Нет той искры, что была в вас раньше. Вы говорите, но недоговариваете. И я больше не могу на это смотреть. Не могу смотреть, как мои жизнерадостные, дерзкие, любящие жизнь внуки чахнут здесь, будто у них забрали и сожгли самое дорогое — часть их души.       Она вытерла ладонью внезапно навернувшуюся слезу, но её голос окреп: — Я не требую полной правды. У каждого есть тайны, которые слишком тяжелы, чтобы их выносить на свет. Но я требую от вас честности перед самими собой. И я не позволю вам похоронить себя заживо в этих четырёх стенах из чувства долга перед старухой.       И тогда она потянулась к сложенной на соседнем стуле своей старой, вязаной шали — тёплой, пёстрой, пахнущей нафталином и лавандой. Она положила её на стол перед собой. Её пальцы, узловатые от артрита, медленно разворачивали ткань, слой за слоем.       Феликс и Чонин смотрели, завороженные, не понимая.       И вот шаль раскрылась. В центре, на тёмной шерстяной ткани, лежал Он.       Амулет.       Тёмный, почти чёрный, шероховатый. С грубо выбитым изображением волка, застывшего в рывке. Но в отличие от того, что лежал в столе у Феликса, этот… жил. Из глубины камня, из глаз волка, исходил мягкий, пульсирующий золотистый свет. Он был тусклым, как свет далёкой звезды, но неоспоримым. Он освещал морщинистые руки бабушки и отражался в их широко распахнутых глазах.       В кухне повисла гробовая тишина. Даже тиканье часов на стене казалось оглушительным. Ликс не дышал. Его сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке, ударяя о рёбра. Он видел этот свет. Чувствовал его — не тепло, а некую вибрацию, тонкую, едва уловимую дрожь в воздухе, от которой зашевелились волосы на руках.       Чонин первый нарушил оцепенение. Он медленно поднялся, опираясь руками о стол, его лицо было белым как мел.       — Откуда… — его голос сорвался на шёпот. — Бабушка, откуда это у тебя?       Женщина смотрела на амулет с печальным, но твёрдым выражением.       — За несколько дней до того, как вы вернулись, ко мне пришёл старик. Очень старый, в очках, сгорбленный. Он сказал, что знает вас. Что вы были у него в магазине. Он принёс эту… вещицу. Сказал, что мои внуки должны будут сделать выбор. Очень трудный выбор. И что я, как их родной человек, не имею права держать их, если их сердца и души зовут их в другое место. — Она подняла глаза, и в них стояли слёзы. — Он сказал: «Отдайте им, когда увидите, что они умирают здесь заживо. Ключ должен быть у того, кто готов открыть дверь». Я не поняла тогда его слов. Боялась этой штуки. Думала, это какое-то колдовство, из-за которого вы пропали. Прятала её. А потом вы вернулись, и я увидела… увидела, как вы угасаете. И поняла. Он был прав.       Феликс не сводил глаз с амулета. Его рука сама потянулась вперед, но остановилась в сантиметре от него, боясь прикоснуться. Этот свет… он был таким же, как тогда, в антикварном магазине. Как в тот миг, когда его мир перевернулся.       — Он… работает, — прошептал он, больше для себя. — Он живой.       — Да, — просто сказала бабушка. Она взяла амулет, и свет, казалось, обвил её пальцы, не причиняя вреда. Она протянула его Феликсу. — Бери. Это ваш шанс. Шанс вернуться туда, где вы оставили свои сердца.       — Бабушка, мы не можем… — начал было Чонин, голос его срывался. — Мы не можем тебя бросить! Ты одна! После всего, что мы тебе принесли…       — Я не одна! — резко, но без злости, перебила его женщина. — У меня есть друзья, соседи, память о вашем деде и мысль, что мои мальчики счастливы и живы — по-настоящему живы! А что вы мне принесёте, если останетесь? Вечную скорбь по несбывшемуся? Пожизненную тоску? Я вырастила вас не для этого! Я вырастила вас сильными и любящими! И если ваша любовь, ваша жизнь там — то и ваше место там!       Она встала, её невысокая, тронутая возрастом фигура вдруг показалась им невероятно мощной. Она обошла стол и взяла за руки сначала Феликса, потом Чонина.       — Послушайте меня, мои дорогие. Жизнь — это не только безопасность и крыша над головой. Это ещё и риск, и выбор, и счастье, даже если оно страшное и непонятное другим. Я прожила долгую жизнь. И знаю одно: хуже смерти — это смерть души при живом теле. Я вижу, как ваши души томятся здесь. И я не позволю этому продолжаться. — Она сжала их руки. — Вы должны пойти. Сделать то, что требуют ваши сердца. Я буду молиться за вас. Буду ждать весточек (какими бы странными они ни были). И буду знать, что где-то там, в другом мире, мои внуки не просто существуют — они живут, любят, дышат полной грудью. Для меня этого будет достаточно. Это и есть самое главное материнское, бабушкино счастье — знать, что твои дети счастливы.       Слёзы, которые они все сдерживали, хлынули потоком. Феликс обнял бабушку, прижавшись к её худым, но тёплым плечам, чувствуя знакомый, родной запах лаванды и детства. Чонин присоединился к ним, и они стояли втроём в центре уютной кухни, в круге тёплого света, плача — от горя, от благодарности, от освобождения и от страха перед тем, что ждёт впереди.       — Мы… мы даже не знаем, сработает ли он на двоих, — сквозь слёзы выдохнул Феликс, глядя на амулет, который теперь лежал на столе, мягко светясь, как живое сердце.       — Будто вы знали, что он сработает вообще, когда в первый раз взяли его в руки, — мудро заметила бабушка, вытирая им лица краем своей фартука, как в детстве. — Вера и желание — вот что двигает мирами. А у вас, я вижу, и того, и другого — через край.       Она заставила их сесть, налила свежего чаю и начала суетливо собирать им «узелок в дорогу» — бутерброды, яблоки, тёплые носки. Её движения были быстрыми, деловыми, будто она провожала их не в неизвестность другого мира, а просто в долгое путешествие.       Ликс и Чонин молча наблюдали за ней, а потом переглянулись. В глазах брата блондин увидел не страх, а ту самую, почти забытую решимость. Озорной огонёк, смешанный теперь с глубиной пережитого. И надежду. Жгучую, болезненную, но надежду.       Они встали. Феликс взял амулет. Металл был тёплым, почти живым на ощупь. Вибрация от него отдавалась в костях, отзываясь на что-то глубоко внутри него.       — Мы любим тебя, бабуля, — сказал Чонин, его голос был хриплым. — Больше всего на свете.       — Я знаю, солнышко. И я вас. Поэтому и отпускаю. Теперь идите. Пока я не раздумала и не спрятала вас обоих в чулан, — она улыбнулась сквозь слёзы и сделала шаг назад, давая им пространство.       Братья обнялись крепко, на мгновение. Потом Феликс взял Чонина за руку. Он поднял амулет, глядя на грубое изображение волка, на его светящиеся глаза. Он вспомнил тёмный, мудрый взгляд Хенджина, силуэт волка на поляне, запах бергамота и обещание: «Навсегда».       — Держись крепче, — прошептал он брату.       И, не дав себе времени на сомнения, он сжал амулет в ладони и мысленно, всем своим существом, захотел туда. К нему. Домой.

***

      Тишина в доме Джисона и Минхо была уютной, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. Хан стоял спиной к двери, грея руки над огнём, а альфа, присев на корточки, аккуратно подкладывал в пламя новые щепки. Их тени плясали на бревенчатых стенах, и в воздухе витал знакомый, успокаивающий микс жасмина, дыма и кедра.       В эту мирную картину, словно призраки из забытого сна, вплыли две тени. Феликс, затаив дыхание, приоткрыл дверь, и они с Чонином бесшумно проскользнули внутрь. Идея младшего брата устроить сюрприз казалась сейчас одновременно безумной и единственно правильной. Сердце Ликса колотилось так, что, казалось, его слышно на весь дом.       Он видел знакомые спины. Видел, как Минхо поправляет полено, а Джисон, вздохнув, вытирает руки о тряпку. Ком в горле мешал дышать. Он сделал шаг вперед.       — Джисон? — его голос прозвучал тише шепота, сдавленно, но в тишине комнаты он разнесся явственно.       Пара у очага замерла, будто превратилась в камень. Потом, очень медленно, они обернулись.       Сначала на их лицах отразилось лишь обыденное любопытство, сменившееся мгновенным непониманием. Глаза Джисона, широко распахнутые, скользнули по Феликсу, потом по Чонину, стоявшему чуть позади с дурацкой, напряженной улыбкой. Прошла секунда, другая. Мозг отказывался верить.       И тогда лицо Хана исказилось. Его губы задрожали, глаза наполнились слезами, а из груди вырвался сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон, чем на что-либо другое.       — Нет… это… это невозможно… — прошептал он, отступая на шаг, будто от призрака. — Я сплю. У меня галлюцинации от этих проклятых гормональных чаев…       — Не галлюцинации, Хан-и, — сказал Феликс, и его собственный голос наконец обрёл твердость. Он сделал шаг навстречу. — Это мы. Мы вернулись.       Это было всё, что нужно. Сломанный звук превратился в громкое, душераздирающее рыдание. Джисон бросился вперед и вцепился в Ликса так крепко, что у того хрустнули ребра. Потом одной рукой он притянул к себе и Чонина, втиснув их обоих в одно объятие, из которого, казалось, никогда не выпустит.       — Боже мой, боже мой… как?.. как вы здесь?.. Я не верил… мы все не верили, что вы… — слова тонули в истеричных всхлипах. Он отстранился, схватил блондина за лицо, изучая каждую черту, снова обнял, плача ему в плечо. — Скучал… я так по вам скучал, солнышки мои, вы даже не представляете…       Феликс, сам плача, гладил его по спине, чувствуя, как под пальцами что-то изменилось. Тело Джисона, всегда такое стройное и гибкое, было… мягче. Осязаемо мягче в районе талии. Когда Хан наконец отстранился, вытирая лицо рукавом, взгляд Ликса сам собой опустился.       И застыл.       Под просторной льняной туникой Хана угадывался небольшой, но явный, округлый выступ. Небольшой, но уже заметный. Не просто лишний вес. Это была иная, знакомая форма.       — Джисон… — выдохнул Феликс, его глаза округлились от потрясения.       Омега, заметив его взгляд, смущённо покраснел и положил ладонь на свой живот в немом подтверждении. Его слезы сменились сквозь них пробивающейся, сияющей улыбкой.       Минхо, всё это время молча наблюдавший, кашлянул и подошёл, обвив Джисона рукой за плечи. На его обычно насмешливом лице играла смесь гордости, нежности и лёгкого смущения.       — Мы сами-то только пару дней до вашего… исчезновения узнали, — объяснил он, его бархатный голос звучал непривычно мягко. — Думали, как всем преподнести тогда. Но не успели.       Новая волна слёз, теперь уже от чистого, щемящего счастья, накатила на Феликса. Он снова бросился обнимать Джисона, а затем и Минхо, бормоча бессвязные поздравления.       — Щенки! — воскликнул Чонин, всегда находивший нужные (или не очень) слова. Его лицо тоже сияло, хотя глаза были влажными. — У вас будут щенки! Один? Или сразу стая? Представляю, как Минхо будет носиться с ними, пытаясь сделать из каждого маленького воина!       Хо фыркнул, но в его взгляде мелькнула та самая, хищная нежность будущего отца.       Потом его выражение стало серьёзным. Он посмотрел на братьев, потом на дверь.       — Ладно, хватит сантиментов. Вы тут почему, собственно? А не там, — он кивнул в сторону поселения, — где вас, по идее, должны уже разрывать на части от нетерпения?       Чонин засиял ещё сильнее: — Сюрприз! Мы хотели сделать сюрприз!       — Сюрприз, — медленно повторил Минхо, закатывая глаза так выразительно, что, казалось, они вот-вот застрянут у него в черепе. — Прекрасно. Просто великолепно. Вы знаете, во что они превратились за эти месяцы? В тени. Ходячие тени с глазами, полными какой-то вечной, ледяной пустоты. Хенджин работает как одержимый, только чтобы не думать. А Крис… Крис почти не говорит. Патрулирует. Даже когда не его смена. И смотрит куда-то вдаль, будто надеется увидеть там… — он не договорил, махнул рукой. — Но раз уж вы решили устроить театр, то сегодня — идеальный день.       — Почему? — спросил Феликс, всё ещё не отпуская руку Джисона.       — Праздник Лунного Затмения. Старая традиция. Когда луна прячется, и стая играет в прятки в лесу. Потом — общий пир у костра. — Хо усмехнулся, и в его улыбке появился знакомый озорной огонёк. — Участвовать обязаны все. Даже альфы. Особенно особенно стражи. Чтобы помнили, что они — часть стаи, а не просто её бездушные защитники. Им, конечно, этого не хочется. Но традиция — на то и традиция. Так что ваши альфы сейчас где-то там, в лесу, вероятно, сидят под ёлкой и ворчат на судьбу. Идеальный момент для вашего дурацкого сюрприза.       Он быстро объяснил план: он отправится «случайно» наткнуться на альф и как бы невзначай заманить их к старому озеру на опушке — месту, традиционно считавшемуся нейтральной стартовой точкой для игр. Джисон же выведет братьев туда заранее.

***

      Озеро в лунном свете было серебристо-чёрным, зеркальным, отражавшим тёмные ели и кусок звёздного неба, где луна действительно начинала уступать место тени. Воздух был пронзительно чистым и холодным, пахло хвоей, прелой листвой и тихой, затаившейся магией ночи.       Феликс и Чонин стояли у кромки воды, слушая, как Джисон, оставшийся в тени деревьев, мягко подбадривает их. Сердца колотились в унисон – от волнения, страха, безграничного нетерпения.       И тогда они услышали. Не звук, а скорее изменение в атмосфере. Воздух сгустился, наполнился напряжением и… запахом. Сначала далёким, едва уловимым. Потом сильнее.       Бергамот. Тёмный шоколад. Власть и пустота. Дым. Кедр. Глубокая, сильная боль.       Ликс замер, не в силах пошевелиться. Ян же инстинктивно сжал его руку.       Из чащи, метров в двадцати от них, бесшумно вышли две огромные волчьих тени. Они остановились, застыв, как изваяния. Один – чёрный, как сама ночь, с серебристым отливом на гриве. Другой – массивный, серый, будто вытесанный из скалы.       Их глаза – тёмные, бездонные и янтарные, горящие – были прикованы к фигурам у озера. В них не было ни злобы, ни охотничьего азарта. Только шок. Глубокий, всепоглощающий, леденящий шок.       Прошла вечность в несколько секунд.       И тогда Чонин, не выдержав напряжения, дёрнул брата за руку и с громким, нарочито беззаботным смехом рванул в сторону леса.       — Эй, волче! — крикнул он через плечо, его голос звенел в ночной тишине. — Попробуй поймать! Отвык, наверное, за то время, пока я пропадал!       Серый волк, Крис, вздрогнул всем телом, будто его ударили током. На мгновение в его янтарных глазах промелькнула знакомая насмешливая искорка, задавленная месяцами горя, а затем – чистейшее, животное изумление. Он издал короткий, хриплый звук, похожий на лай, и бросился в погоню, его мощное тело растворилось между деревьями вслед за смехом Чонина.       Феликс остался один. Он не бежал. Он даже не мог пошевелиться. Его взгляд был прикован к чёрному волку, который всё так же стоял неподвижно, будто корнями врос в землю. Только его грудь тяжело вздымалась, втягивая воздух, а ноздри трепетали, пытаясь уловить, распознать, поверить.       Шаг. Медленный, неуверенный. Ещё шаг. Волк приближался, не сводя с него своих тёмных, горящих глаз. Казалось, он боялся, что видение рассыплется, стоит ему подойти ближе.       Он подошёл вплотную. Его огромная голова была теперь на уровне груди Ликса. Тёплое, влажное дыхание коснулось его кожи. Волк медленно, почти благоговейно, провёл холодным носом вдоль его руки, потом поднял голову, чтобы вдохнуть запах у его шеи. Дрожь пробежала по могучему телу.       И тогда тело волка задрожало, исказилось знакомым, величественным превращением. Через несколько секунд перед Феликсом стоял Хенджин. Высокий, статный, в простой тёмной одежде. Его лицо было бледным, а глаза… в этих тёмных, бесконечно глубоких глазах бушевала целая вселенная эмоций: неверие, надежда, мучительная боль и та самая, сокрушительная любовь, которую Ликс видел в последний раз.       Хван поднял руку. Она дрожала. Он медленно, будто боясь обжечься, коснулся пальцами щеки Феликса. Прикосновение было тёплым, реальным.       — Ликси… — его голос прозвучал хрипло, сломанно, словно он давно не пользовался им для чего-то, кроме приказов. — Это… ты? Ты правда здесь?       — Я правда здесь, — выдохнул Ликс, и слёзы снова потекли по его лицу. Он прикрыл ладонью руку альфы на своей щеке. — Я здесь. Я вернулся. Домой. К тебе.       Это слово, словно ключ, открыло что-то в Хенджине. Его лицо исказила гримаса такой глубокой, неподдельной боли и облегчения, что Феликсу стало не по себе. Альфа сжал его в объятиях с силой, которая могла сломать кости, но для омеги это был единственный якорь в бушующем море чувств. Он вжался в его грудь, впитывая знакомый запах, ощущая под щекой бешеный стук его сердца.       — Не могу поверить… Не могу… — Хван бормотал, зарываясь лицом в его белые волосы, покрывая его кожу прерывистыми, горячими поцелуями – в лоб, в виски, в глаза. — Я думал… я боялся мечтать… Каждую ночь… каждую…       Он отстранился, чтобы снова посмотреть на него, его пальцы впились в его плечи, будто проверяя, не мираж ли.       — Не отпускай, — прошептал Феликс, цепляясь за него. — Больше никогда не отпускай.       Хенджин в ответ издал звук, похожий на рычание, и снова притянул его к себе. Они стояли так, сплетённые воедино, у серебристой воды, под наступающей тенью луны, и время для них остановилось. Весь мир сузился до этого объятия, до слёз, смешивающихся на их щеках, до шепота имён и бессвязных слов прощения, тоски и любви, которые они наверстывали за все потерянные месяцы.       Наконец, альфа оторвался, но не отпустил его. Он прижал его лоб к своему, закрыв глаза, их дыхание смешалось.       — Твой мир… твой дом…  — с трудом выдавил он. — Ты всё оставил? Ради… ради этого? Ради меня? Ты не жалеешь?       Феликс посмотрел прямо в его тёмные, всё ещё полные мучительной неуверенности глаза. Он видел в них тень того самого решения – отпустить, чтобы спасти. Видел цену, которую альфа заплатил.       — Мой дом там, где ты, Хенджин, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как клятва. — Ты – моё небо, моя земля и воздух, которым я дышу. Я сбежал из золотой клетки, чтобы вернуться в твои объятия. И ни о чём не жалею. Никогда не пожалею.       В глазах альфы что-то надломилось окончательно. Лёд растаял, уступив место такому потоку тепла, любви и безоговорочного обладания, что Феликс почувствовал головокружение. Хенджин не сказал больше ни слова. Он просто снова притянул его к себе, и на этот раз его губы нашли губы омеги в поцелуе, который был не прощанием, а возвращением. В нём была вся тоска, вся пустота прошедших месяцев и вся яростная, бесконечная радость воссоединения. Это был поцелуй, который ставил точку в разлуке и начинал новую главу – главу, где больше не будет «прощай», а только «навсегда».       А вдалеке, из чащи леса, доносился смех Чонина и короткое, хриплое, но уже привычно-ворчливое рычание Криса, который, судя по всему, уже почти «поймал» своего озорного омегу. И над всем этим висела тень луны, которая пряталась, чтобы дать начало новой жизни – жизни, в который они все, наконец, смогли бы быть вместе.