Debts?

Кабинет Панталоне пахнет старыми деньгами, кожей и холодным металлом. Воздух звенел от напряжения, пока Регратор медленно, с наслаждением, листал отчет о миссии в Ли Юэ. Тарталья стоял перед массивным дубовым столом, стараясь придать своему лицу выражение наплевистской бравады, но кончик его левого сапога нервно постукивал по паркету. — Двенадцать миллионов моры... — голос Панталоне был сладким, как испорченный мед. Он снял очки и протер линзы шелковым платком. — Интересная цифра. Объясни мне, мой дорогой, на что именно ушла сумма, эквивалентная годовому бюджету небольшого города? Я вижу позицию оперативные расходы… пять миллионов. И еще одну, столь же расплывчатую… семь миллионов. Тарталья фыркнул, скрестив руки на груди. —В Ли Юэ всё дорого. И информация тоже. Пришлось арендовать лучший ресторан, заказывать самое выдержанное вино… — Для бывшего Архонта, который к тому же подозревает тебя в сговоре с Фатуи ещё до того как леди Сеньора озвучила свое предложение — Панталоне мягко прервал его. — Результат? Подозрения только усилились. Путешественник, если верить донесениям, теперь считает, что ты слюнтяй, пытающийся купить расположение всех подряд. А еще… — Он поднял со стола чек. — Парча из облачного узора, нефритовые подвески… неограненные корни лазурита необычной формы? Это что за камешки, Аякс? — Чжунли… э-э… посмотрел на них с интересом, — Тарталья покраснел, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Нужно же было поддерживать легенду! — О твоей легенде я пожалуй промолчу. — улыбнулся Панталоне. Его улыбка не достигала аметистовых глаз. — Речь о твоей гордости. Ты будешь её жевать, как последнюю гадость. Встань на колени. Тарталья закатил глаза, с неохотой опустившись на колени перед столом. Он ожидал унизительной лекции, возможно, вычета из жалования. Он не ожидал, что Панталоне плавно встанет, подойдет к нему вплотную и пальцами с острыми когтями расстегнет свою ширинку. — Что ты… — Тарталья рванулся было подняться, но по всему его телу пробежал разряд магии, сковывающий волю. На его запястьях щелчком возникли полупрозрачные наручники из сконцентрированной моры, не дающие ему пошевелиться. Он не мог активировать ни Глаз Порчи, ни даже сжать кулаки. — Это что за фокусы?!.. — Страховка, дорогой. Ты слишком импульсивен. — Панталоне мягко провел пальцем по его щеке, затем взял его за подбородок. Его уже полуэрегированный член касался губ Тартальи. — Открывай. — Иди к черту!... — прошипел Тарталья, сжимая челюсти. — Стоимость услуги только что возросла на полмиллиона, — безразлично заметил Панталоне. — Плачь, дорогой. Каждая слезинка это минус сто тысяч моры к твоему долгу. Сопротивляясь каждым мускулом, Тарталья пытался не позволил засунуть горячую плоть в рот. Ему было противно, унизительно, но тело предательски реагировало на близость мужчины. Панталоне медленно, наслаждаясь, вошел в него, и Тарталья почувствовал, как его щека раздулась, заполненная плотью. — Ах, какая прелесть. — с наслаждением прошептал Панталоне, одной рукой сжимая его рыжие кудри. — Твои щечки так очаровательно надуваются. Прямо как у сердитого хомячка. Он двинул бедрами, глубже входя в его горло. Тарталья подавился, из его глаз брызнули слезы, оставляя мокрые дорожки по пунцовым щекам. Он пытался сохранить достоинство, но все, что он мог это издавать хлюпающие, сдавленные звуки. В отчаянии он слегка прикусил губами нежную головку. Панталоне коротко вздохнул от удовольствия. —вот как, милый? Хорошо. Продолжай. Он снова зашел глубоко, и на этот раз уперся в самое горло, прежде чем выйти. Кончиком члена он мягко, почти нежно, ткнул в ямочку на щеке Тартальи, оставляя влажный след. — Так-то лучше. Вылизывай. Привыкай к тому, что твой рот служит не только для хвастовства. Тарталья, чувствуя, как по его внутренностям разливается унизительное судорожное тепло, уже не мог думать о достоинстве. Он думал только о том, как бы не подавиться, и о том, как его собственное возбуждение, оставленное без внимания, мучительно пульсировало в такт движениям Панталоне. А тот лишь улыбался, глядя, как его дерзкий, неукротимый младший Предвестник на его глазах превращается в покорного, плачущего и задыхающегося мальчика, чей долг теперь исчислялся не только деньгами.