Покажи мне другой путь

Он идеально помнит, какая прекрасная тогда была ночь — тёплая и светлая. В такие дни, кажется, совершенно исчезают проблемы, и несчастье невозможно. Бывает такое время, очень редко так случается, что весь окружающий мир абсолютно восхитителен, и хочется наслаждаться этой благодатью, отбросив все печали. Но, к сожалению, судьба жестока и не смотрит на погоду. Хотя, признаться, рыдать на морозе было бы гораздо неприятнее. — О, Архонт, молю, укажи мне другой путь, — тихо всхлипывал мальчик, прижимаясь всем телом к каменной молчаливой статуе, — если он не сможет отказаться, то мне же... Мне же придётся… — ребёнку даже не хотелось произносить вслух свою участь, — я ничем не хуже дочери лавочника, я верю в тебя и люблю тебя не меньше, даже больше, чем мальчишка из роскошного дома на конце улицы. Не такая у меня судьба, ты бы для меня такую не выбрал. Прошу, прошу тебя, не оставляй меня… — ещё долго шептал что-то давно остывшему после дневного зноя камню. Он не может без сожаления думать о том, как искренне верил тогда. В ту ясную безветренную ночь он был уверен, что каждое слово обязательно будет услышано, что он не одинок в своём горе. Всё вокруг ему казалось тогда предзнаменованием, добрым знаком, вестью о том, что не нужно бояться. Но наутро статуя осталась статуей, в те времена у богов были дела, которые важнее судьбы одного человека. И потом, в день яркий и солнечный, почти волшебный, мальчишка, как он думал, последний раз оглянулся на родную гавань, заходя на борт корабля.

***

— Так вы, Доктор, предлагаете мне выделить несколько годовых зарплат хорошего рабочего вам на идею, начало описания которой не сходится с концом? Я, возможно, молод и неопытен, но умею читать, — от раздражения он немного дёргает уголками сжатых губ в стороны, из-за чего на его лице возникает полуподобие улыбки, — исходя из отчётов моего предшественника, вы запрашивали средства на что-то подобное, прошу меня простить… — роется в документах на столе, — вот они, чудно… Дважды. Когда только заняли свой пост и несколько лет назад. Вложения стоили результатов? — В Сумеру было неспокойно, каждая попытка начать исследования превращалась в изучение отовсюду сочащейся скверны или погружение в механические чудеса павшего королевства, — вытаскивает из стопки торчащий отчёт, он хорошо читается и даже выполняет все свои функции, но ничего, кроме исключительной практичности, в нём нет, — чёрным по белому каждая копейка и длинный список того, как много хвалят в Снежной мои открытия. — Я прекрасно знаю о гениальности ваших открытий, поэтому и не могу так быстро согласиться на такую тему, — вздыхает, — желаете изучать великое наследие древности? Я весь ваш, ни в чём себе не отказывайте. Отравляющее знание из-за предела звёзд? Прошу. Осколки небесного тела? Пожалуйста. Но, извините, вряд ли существующие существа, похожие на странный куст или капусту… и свои проблемы решающие песнями… Есть хоть один человек, кроме ребёнка, который и палку за змею принимает, подтверждающий их существование? — Аранары — крайне скрытные существа, с ними трудно сладить. Особенно когда их лесу угрожает опасность. Я рад, что вы принимаете меня за идиота, но эти «мелкие листочки, которые поют и дарят цветочки», вы и представить себе не можете, на что способны, — сам с замиранием духа вспоминает свою с ними встречу, эту невероятную способность прикасаться ко снам, дарить успокоение, иногда даже слишком сильное, — боюсь, если кто-то из взрослых и имел честь встречаться с ними, он даже подозревать об этом не может. Пару моих особо активных людей задрали тигры, когда они провалились в сон посреди джунглей. — Поедете практиковаться в пении? Я понимаю, сердце учёного тяготеет к исследованиям, но и вы меня поймите, — расчистив от лишних бумаг рабочую поверхность, недавний неизвестный муж хозяйки ресторана в Ли Юэ, теперь младший и слабейший из предвестников, Панталоне отдаёт распоряжение заварить гостю недавно полученный в подарок сумерский кофе, сам он больше склоняется к чаю, — вернёмся к вопросу. Я искренне восхищаюсь вашими трудами, Доктор, глупо оспаривать ваш ум. Но, простите меня тысячу раз, аранары для меня ещё пока слишком. Я читал ваши работы, большинство доступных мне. Почему из прекрасной цивилизации пустыни, скрытого в тумане наследия Инадзумы и аранар вы выбрали последнее? Почему раз за разом продолжаете выбирать? Это простой интерес, я ничего не имею в виду, просто не могу вас понять. — Будто казначей, половину жизни проведший по локоть в крови разделанных животных и пропахший острой специей, может понять меня, — закидывает ногу на ногу, показывая своё надменное превосходство, — будь я только учёным и больше никем, нашёл бы титул поприятней. Но меня беспокоят человеческие жизни. Если вы правда читали мои работы, то знаете, сколько я положил сил и времени на изучение Элеазара, — он не зол, нет, этот разговор даже не раздражает его так сильно, как выводила из себя болтовня прошлого обладателя кабинета, — эти "росточки" способны облегчать болезнь, не излечивать, от такого нет лекарства, но замедлять развитие. Я хочу знать почему. Я должен знать как, — наконец приносят напитки, густой запах дорогого кофе наполняет комнату. Этот аромат вытаскивает из глубин памяти Дотторе воспоминания, — я могу до дрожи в руках копаться в разного рода интересностях, могу жизнь посвятить изучению чего угодно. Но смысл от учёного, если нет людей, способных его услышать? — Насколько я помню, болезнь редка и даже в самом регионе на неё махают рукой, — обычно он не терпит и намёка на малейший душок кофе, но, в честь такого визита, сегодня делает исключение, — в Снежной о ней никто и не слышал. Вы так желаете избавиться от недуга ради блага кого? Пары десятков сумерских детишек? Мне показалось, что вы не столь благородны. — Уверяю, вы не знаете человека благороднее меня, — делает пару глотков, сдерживаясь, чтобы не выпить всё залпом, — любой мой поступок совершён только ради будущего. Элеазар не грипп и не часотка, это нечто большее, смахивающее на божественную кару. Стоит мне узнать, как выдернуть с корнем заразу, эти небеса больше не смогут смотреть на людей свысока. — Так вот каков второй предвестник? Скажешь прямо, не поверят, что вы к людям относитесь лучше, чем к подопытным собакам, — тоже отпивает, аккуратно, растягивая удовольствие и чувствуя каждую малейшую нотку, — когда я спускался к вам недавно, в лаборатории стоял крик. Ужаса. И боли. — Великие цели требуют великих жертв. Сколько жизней удалось спасти благодаря тому, что грибы и ягоды сначала скармливали собакам и кошкам, а не тащили в рот! — совсем расслабившись и утонув в уносящих в детство запахах, он ставит локти на стол, в глаза прямо смотрит, кружка его опустела в считанные мгновения, — кого вынесешь из огня: жену или любимую собачку? Нет, лучше так: собачку или младенца-сына? — довольно суживает глаза, как сытый и греющийся под солнцем огромный тигр, — мне плевать, что обо мне болтают. Пока я вытаскиваю с того света их детей и матерей с отцами, они мне простят любую жертву. Люди — это ценный, но расходный материал. — Неужели любым человеком пожертвуете, если понадобится? Я не был бы удивлён, услышав подобные слова от бога, может быть, адепта, но вы разве сами не являетесь человеком? — находиться так близко, лицом к лицу с коллегой, предвестнику неудобно и не совсем приятно. Он хотел бы отодвинуться, отвести взгляд, но ситуация не позволяет, — ничего тёплого к себе подобным не чувствуете? — Вы не поняли меня, мой дорогой, — веселья ради выкидывает обращение, никак не подходящее к ситуации, — любая потеря является потерей, даже если она закладывает основу для дороги к великим свершениям. Мне, конечно, жаль всех тех, кто расстаётся с жизнью или рассудком. Но если я изуродую десятки и этим самым не дам жизни загубить тысячи, можно праздновать победу. Да и вам ли меня упрекать? Каждый знает, что в Снежной деньги рождаются из крови, слёз и криков агонии. — Каждая мора, как и любое из творений богов, предназначена лишь для того, чтобы купаться в человеческой крови. Чем богаче человек, тем больше он может спрятать за золотыми горами. Звонкие монетки прекрасно скрывают любые пороки, я не виноват, что люди этим пользуются, — пожимает плечами, — но врачи обычно более аккуратны со своими пациентами. Хотя, если так подумать, любая вещь познаётся в сравнении, правда? Что значит сотня мёртвых тел, когда требуется излечить болезнь самого мира? Я вас правильно понял? — Абсолютно точно, — наконец отодвигается, убирает руки с чужого рабочего стола и облокачивается на спинку стула, — я могу рассчитывать на ваше содействие? — Я могу надеяться, что вы решили пощадить мой скептицизм и отказаться от аранар? — он уже знает ответ, но отношение своё показать нужно, — для меня нет большей чести, чем помощь в осуществлении ваших идей, я рад выделить вам деньги даже на самые смелые теории... — Это не детские сказки. Я точно знаю, что они влияют на болезнь, — настаивает. На самом деле, он мог бы давно надавить авторитетом, как делал это раньше, приказать. Но такие действия являются крайней необходимостью и противоречат научному подходу, — эти создания так же ценны для науки, как Гео Архонт необходим для чеканки денег. — Ради изменения судьбы этого мира, я так полагаю, — помолчав не более минуты, он подписывает уже давно подготовленные документы со всеми распоряжениями, ставит нужные печати. Мужчина сразу понял, что на авантюру придётся согласиться. Если не из-за угроз, то для налаживания отношений, — на время исследований я весь ваш, только, прошу, никаких пятен кофе на официальных документах, я прикрепляю их к своим отчётам, — Дотторе, пожалуй, бывает немного неряшлив, когда погружён в работу с головой, — в письмах ничем вас не ограничиваю. — С вами приятно иметь дело, — довольно забирает бумажки из чужих рук, — привезти вам, может быть, гостинцев? — находясь в хорошем расположении духа, учёный позволяет себе немного веселья, — помня вашу прошлую специализацию, дайте мне немного времени, — постукивает костяшками пальцев по подбородку, изображая задумчивость, — на Большом базаре, я уверен, найдётся что-то интересное. — Единственное, о чём я мечтаю, Доктор, это ваш успех, привезите мне стоящие результаты исследований, — он давно привык к фамильярности, таким его из себя не вывести, — и не притащите с собой дипломатических проблем, вот что самое главное. Всему остальному буду рад безумно.

***

Он хорошо помнит, какое тогда было утро. На самом деле, погода была самой обычной, тихо капал тёплый дождь и на улице было свежо, дышалось легко и свободно. С каждым часом становилось всё жарче и душней, мальчишка хотел успеть разобраться с делами до того, как солнце добежит до зенита. — Вутау. Отец тебя искал, — дочка хозяина, быстро смахивая слёзы с лица, окликнула его, — я сама схожу к лавочнику... Забудь сегодня о работе, — кинувшись ему на шею, она обняла так, будто больше никогда не увидит. — Хозяин не в духе? — удивившись такому странному поведению, парень обнял в ответ, попытался успокоить, — подожди немного, не беги. Глаза все красные, слёзы ручьём скатываются… — не найдя ничего лучше своего длинного рукава, он быстро привёл девушку в состояние, близкое к порядку. — Иди, не стой со мной тут! — подумав о чём-то, возможно увидев кого-то в маленьком окне с простенькими шторками, дочка хозяина отскочила, — иди, немедленно иди, там тебя ждут! Тебя… — отвернулась, пряча слёзы, убежала. — Не человек, а вечная истерика, — бросив недавней собеседнице в след несколько недовольных слов, он наконец собрался зайти в небольшое строение, — от неё одни слёзы да ругань, так много рыдает, что скоро море из берегов из-за неё выйдет, — поправил простую, но приятную глазу одежду, открыл дверь, но лицом к лицу, а точнее, лицом к плечу, столкнулся с кем-то. Каждую мельчайшую деталь этого лица, увиденного в ту секунду, он будет помнить бесконечно: светлую, кажущуюся белой, кожу, короткие русые волосы с пробивающейся местами сединой, скучающий взгляд, плотно сжатые губы, придающие лицу какое-то надменное выражение, серые широкие глаза. Но, самое главное, — массивный нос, который совершенно не подходит ко всему остальному. Юноша в мыслях пошутил, что огромную картофелину шутки ради надели на лицо незнакомца. Из воспоминаний стёрлись необычная шляпа, сильный акцент, даже яркие, совершенно отвратительные духи, из-за которых хотелось от этого человека отвернуться. Но лицо, такое странное, словно собранное из двух разных частей, отпечаталось на веках. Стоит закрыть глаза, и оно здесь, перед тобой, смотрит так голодно и дико, будто ты не человек, а главное блюдо званого ужина.

***

— Я рад, что вы доверяете мне настолько, что совершенно спокойно продолжаете трапезу в моём присутствии. Но, насколько я помню, это не считается приличным в высших кругах, — скинув шубу и отряхнувшись от снега, мужчина упал на диван, стоящий возле двери. Он выглядел немного растрёпанным, но внимание привлекали его воодушевлённость и странной конструкции шкатулка, которую тот никак не выпускал из рук, — хотя, думаю, дёргать вас прямо посреди обеда в вашем доме в ваш выходной гораздо более дерзко. В любом случае, я не забочусь о приличиях. — Вы, дорогой друг, очень мало о чём заботитесь. Не топчите мой ковёр, имейте совесть, — невозмутимо приняв то, что поесть спокойно не получится, Делец аккуратно промокнул губы салфеткой и повернулся к гостю, — к чему такая срочность? Насколько я вижу, вы только вернулись из своего, самую малость, незапланированного путешествия. И сразу примчались ко мне… Очень мило, я для вас так много значу? — Вы же знаете, как сильно я вас обожаю, коллега. И секунды без вас не могу лишней выдержать, — решив не игнорировать замечание хозяина кабинета, Дотторе нехотя тратит время на то, чтобы сменить уличные сапоги на обувь более подходящую, — я, если память не подводит, что-то написал вам перед самым отправлением… В любом случае, забудьте сейчас о моих прошлых идеях. Когда мы возвращались через Нод-Край, нечто привлекло моё внимание, я отделился от группы, вам уже доложили, — решив закончить с прелюдиями, сразу переходит к делу. — Если исчезнуть прямо посреди пути, никому не сказав и слова, вы называете "отделиться", у меня есть некоторые претензии к тому, кто научил вас языку Снежной, — немного помедлив, мужчина медленно, даже немного лениво подходит к гостю. Но не садится рядом. Вместо этого он облокачивается на спинку дивана, оставляя за собой право смотреть на второго предвестника сверху вниз, — удивите, — требует, даже не спрашивает. — С удовольствием, — ничуть не смущённый, даже довольный таким положением вещей, он продолжает, — я думал написать вам, я хотел. Но, поймите меня правильно, решил, что не имею права портить ваше первое впечатление своими предположениями, — даже не глядя открывает необычный замок и аккуратно, будто делая предложение возлюбленной, поднимает крышку, — подумал, что никакая бумага не заменит собственные ощущения. — Весьма прелестная вещичка, — рассматривает полупрозрачный шарик, состоящий из неизвестного материала, — но стоила ли она затраченных усилий? Что это? — Будь я философом, смело ответил бы "истина", но я учёный, а потому не буду углубляться в такого рода размышления. В нашей замечательной автономной области это называют "лунным колесом", — сейчас он совершенно спокойно отдаёт эту вещь в руки банкира, но одним богам известно, сколько своих сил и чужой крови он истратил, чтобы до неё добраться, — по своей сути является тем, что мы привыкли называть "глазом бога". Но это гораздо чище, гораздо приятнее подачек небесного трона. — И в чём же состоит самое главное отличие? В длине поводка? — довольно скептически относится к необычному предмету, но держит его бережно, всё же это чужой труд, — нет, ради ещё одной цепи на шее вы не стали бы жертвовать стольким временем… — задумывается, — если это, как вы выразились, "истина", то стоит ли мне допускать мысль о "свободе"? — Вы прекрасно знаете, что до "свободы" нам идти столько же, сколько скарабею взбираться на вершину гробницы царя Дешрета. Наш путь состоит из тысяч, десятков тысяч шагов. Сейчас у вас в руках один из них, — устало вздыхает, поправляет маску, немного сползающую с лица. Во время исследований крепление повредилось, и не было времени привести его в нормальное состояние, — подобную мысль допускать стоит, но только допускать. Как идут дела у вас, в столице? Мне нужно что-нибудь знать? — Нет, не думаю, ничто не выходит за рамки обыденности, — вернув чудной предмет учёному, он обходит диван полукругом и садится на его край так грациозно, будто собирается позировать художнику, — но в следующий раз, прошу, уведомите меня, если захотите внезапно "отделиться". Я всегда затягиваю отчёты, касающиеся именно вашей деятельности, любые поправки возможны, если я о них догадываюсь. — Конечно-конечно, за мои выходки спрашивают с вас, бюрократия и ещё раз бюрократия, знаю, — отводит взгляд куда-то в стену, ему не стыдно за свои поступки, но совесть, признаться, немного мучает, — вечно забываю про бумажную волокиту и необходимость докладывать о каждом малейшем шаге… И я правда безмерно благодарен вам, мой дорогой, за то, что вы из раза в раз спасаете меня от этого. Мне с вами сильно повезло. — Не скромничайте, давайте же. Вам повезло, Доктор, что я искренне восхищаюсь вашими идеями, что мы с вами мечтаем об одном и том же, — вздыхает немного недовольно, но в большей степени обречённо, — вам повезло, что вы, что бы ни случилось, вернётесь к исследованиям с мыслью: "Панталоне разберётся". Вам повезло, что любую вашу мысль я приму с улыбкой, что сам объясню на собрании, куда ушли бюджетные деньги. Вам со мной безумно, невероятно повезло. Ещё раз прошу вас, пожалуйста, иногда намекайте на то, что творится в вашей голове, я не читаю мысли. — Возитесь со мной, как с вредным ребёнком, в самом деле, — такое положение вещей его вполне устраивает, снимает лишнюю ответственность, но некоторая гордость не позволяет совсем уж безнаказанной оставить эту наглость, — до меня доходит с первого раза, я вас понял. Клянусь, с этого момента все мои мысли будете узнавать сразу после меня самого. Мгновенно, ярко и красочно. — О большем и мечтать невозможно, — улыбается, задумывается, пробегаясь глазами по комнате, о чём-то вспоминает, — и я, конечно, совсем забыл о гостеприимстве, извиняюсь. Вы не голодны? — Голоден конечно, я к вам, как говорится, сломя голову примчался, — сразу оживляется, — на что мне рассчитывать? — На что-нибудь быстрое, меню нужно составлять до начала трапезы, — быстро дёргает на себя сонетку, проходит чуть меньше пары минут, и за дверью слышится торопливый топот, робкий стук, — заходи, — говорит он громко, но не кричит. — Господин... Господа предвестники? — из-за двери немедленно появляется запыхавшаяся девушка, на вид ей не дашь больше пятнадцати, — чем могу быть полезна? — Веруша, будь добра, кофе для гостя и... — не зная, что лучше приказать, умолкает, задумывается. — Что угодно, лишь бы горячее и можно было наесться, — продолжает за коллегу, избавляя его от размышлений, — и, милая, никакого молока и прочей гадости, просто кофе. — Как прикажете! — звонко отвечает, широко улыбаясь, так, будто работа приносит ей удовольствие, — могу идти? — Да-да, беги, — быстро махает рукой, отпуская служанку, — распорядись потом разобраться с ковром. — Как прикажете! — ещё раз весело произносит, выскакивает за дверь и аккуратно, без единого лишнего звука закрывает её за собой. — Итак, как порядочный хозяин я обязан развлекать вас до того момента, пока не принесут еду, — отодвинув от стола и развернув стул, садится к гостю лицом, — что насчёт вашего основного исследования, Доктор? Что там с наследием великой расы, которая оставила свой огромный след на пылающих землях Натлана? Насколько я помню, в регионе до безумия неспокойно, никакого сопротивления не должно было быть. — Чёрная мерзость спутала все карты, — вспомнив о своих исследованиях, сразу раздражается, — в обычных пернатых тварях нет ничего интересного, а все стоящие особи сломя голову несутся к вулкану. Буду честным, я думал спуститься в жерло, но что-то... Или кто-то помешал, весьма настойчиво. Я решил не разбрасываться солдатами. — Вы писали про вещь, весьма похожую на Куувяки, она называлась... вла... флаг... — роется в памяти, — флакистон? Нет, нет, флогистон, точно, — следя за немного заметными изменениями в чужом лице, быстро приходит к нужному ответу, — просветите? — Первозданная элементарная энергия, которая легко принимает любую форму: от мысли до смертоносного оружия, — вертит в руках лунное колесо, будто на нём что-то написано, — в Натлане могут использовать её, но, замечу, весьма примитивно. Я видел неплохой уровень мастерства у Архонта, но эта женщина, Кочанина, не была настроена на сотрудничество, — вздыхает, убирая сферу обратно в необычную шкатулку, — в любом случае, к этим исследованиям нужно будет вернуться. Когда шумиха уляжется, думаю, стоит поближе познакомиться с Пепельным морем. — Земля, покрытая пеплом и прахом тысяч воинов... Я не удивлён вашим выбором, скажу прямо, я ожидал его, — его спокойствие аккуратно заменяется заинтересованностью, — но, прошу прощения за вопрос, что с Архонтом? Насколько сильно она была недовольна вашим визитом на её земли? — Ничего страшного, не беспокойтесь, — сразу отмахивается, не хочет тратить время на разговоры о вещах, ему безразличных, — у Натлана сейчас нет времени на разборки с другими государствами, сами с трудом держатся. Она не выдвинет претензий, мы помогли в борьбе с бездной. Не безвозмездно, конечно, но о размере цены она не скоро узнает, — усмехается, — и ничего не докажет. — Рад слышать. Других вопросов не имею, ваши письма были весьма информативны, — не знает, как ещё занять время, кроме разговоров об исследованиях второго, и при этом не показаться идиотом, — возможно, вас интересует что-либо? — Допустим, интересует, но я уже спрашивал, — без раздражения отвечает, — насколько я понял, за время моего отсутствия ничего интересного так и не случилось. Но, я уверен, вы меня удивить сможете. Повторюсь, как вы? Неужели стали жить так же скучно, как уважаемый Цыплёнок? — Нет, судьба не была ко мне так милостива, — позволяет себе небольшую улыбку, едва заметно качает головой, — что уж тут говорить, ничего из ряда вон выходящего, вы такое не любите. Работа, служба на благо общества… Наконец вбил этим бездарям в голову новый закон, прикрыл несколько весьма противных мест. — Помню, да, вы говорили про несчастных детишек, — находит что-то в памяти, — признаться, ваши принципы меня всегда удивляют, никогда бы не подумал, что подобный вам человек будет так яростно бороться за свободу молодёжи. Знать вами до безумия недовольна, вы знаете? Вы отобрали у них любимых домашних животных. — Доктор, умоляю, не нужно портить мне аппетит этим отвратством, — его переполняет отвращение при любой мысли о таком, — никакие деньги не стоят нашего будущего. Это же дети! Они даже не имеют шанса выбиться в люди своими силами, — раздражённо выдыхает, вспоминая все споры с сильными мира сего, все их мерзкие аргументы, — мы теряем такую огромную рабочую силу из-за того, что старая женщина, у которой годы украли последние крупицы разума, хочет наряжать маленькую девочку в платьица и таскать её с собой по званым вечерам, как диковинную собачку. Или из-за престарелого глупца, которому хочется заполучить в свои руки красивое, свежее детское тело, — сжимает рукой край стола, — как же всё это погано! — Понимаю вас, дорогой мой, но теперь, думаю, с этим покончено, — не ожидая такого эмоционального всплеска от коллеги, предпринимает попытку увести разговор в другую сторону, — что там с новой валютой? Наш проект одобрили? — В процессе, но я рискую на некоторое время впасть в немилость. Верхушка, выражусь аккуратней, не в восторге от моих нововведений, — взяв себя в руки, поясняет ситуацию, — думаю, лицом всего действа придётся стать вам, дорогой друг, они отказать не посмеют. Мне нужно ненадолго уйти в тень, подождать, пока они смирятся с новыми правилами. Меня не любят, мне нельзя слишком светиться. — Какую гадость вы мне предлагаете, коллега, какой ужас, — возмущается больше для возмущения, чем для настоящего несогласия, — вы знаете, как я всё это терпеть не могу. Бесконечная болтовня о всякого рода пустяках и повторение одного и того же людям, которые слушают не с интересом, а из-за того, что перед ними предвестник, к моим сильным сторонам не относятся. Я полагаю, вы планируете использовать меня как огромную палицу, пугающую врагов одним своим видом. — В том числе, но не только, — быстро глянув на огромные красивые настенные часы, прикидывает время до появления на столе еды, — проект важный, многогранный, долгосрочный... Не на год, не на десятилетие, если всё получится, на века. Я простой человек, обычный, в любом случае в гонке со временем проиграю, будет лучше, если вы выступите организатором. — Такое ощущение, что вы завтра в могилу собираетесь укладываться, не будьте к себе так жестоки, — тоже бросает взгляд на часы, — но если вы считаете нужным присуждение авторства мне, я вам поверю. Никак не пойму, почему вы не хотите вписать рядом оба наших имени. — Потому что разговорчики, Доктор, уже нехорошие ходят, а тогда ещё абсурднее пойдут, — вздыхает, — я и так не обделён нехорошим вниманием, мне рано пока так громко о себе заявлять. Знаете ведь, что болтают про меня, про вас, про нас. Ещё успеем вместе глаза людям помозолить, не беспокойтесь. — В таком случае вопрос закрыт, по документам в замечательном подводном заведении развлекаюсь один я, — слышит или чувствует что-то, от этого немного оживляется, — но закончим с делами, намечается самая приятная часть нашей с вами сегодняшней встречи. — Чем же вас кормили в Норд-крае, коллега, что вы так бурно радуетесь обеду? — встаёт, придвигая к столу кресло, — я вас не ожидал, извините, сейчас не найду для вас ничего приличнее. — Меня это мало волнует, — быстро меняет местоположение, — и поверьте, вы не хотите знать, чем в последнее время я питался. Мой визит не был достойно оценён, старался не светиться. — Тогда прошу, рад вас угостить, — замолкает на несколько секунд, дожидается аккуратного стука в дверь, разбирается со слугами, — что-нибудь не так? — Всё замечательно, — быстро пробегается глазами по всему недавно принесённому, — пусть идут. Всего служанок двое: немолодая женщина, лет сорока, и та девушка, которая прибегала в первый раз, Вера. Старшая уже собирается повернуться к двери, плечом дёргает, но молодая быстро хватает её за рукав. Неотрывно на хозяина смотрит. — Идите, идите, — наконец произносит Панталоне, весьма довольный чужим поведением. — Какая преданность, похвально, — когда женщины исчезают за дверью, вставляет несколько слов, — прихорошенькая она у вас, да и вы к ней ласково так, "Веруша", за что такая честь? — Имейте совесть, я надеюсь, вы ни на что не намекаете, — садится напротив коллеги, снимает очки, готовится наконец закончить с едой, — мне стыдно даже думать о том, что я могу вызывать по поводу себя такие мысли. — Ни в коем случае, просто праздный интерес, — осознаёт, как прозвучал прошлый вопрос, — у вас так немного слуг, к вам попасть ужасно трудно. Оно вполне понятно: держать при себе тех, кому не доверяешь полностью, в нашем с вами положении опасно. Молодую и красивую девушку не ожидаешь увидеть, обычно такие моментально по рукам расходятся за хорошую цену. — Это было раньше, но теперь есть я. Деньги должны платиться за честный труд и преданность делу, а не за красивое личико, — без очков он кажется совершенно другим человеком, будто сняли с него слой грима и оставили настоящее, истинное лицо, — я кожей чувствую ваш взгляд, в чём дело? Некультурно, знаете, так пялиться. — Не так часто вас без очков увидишь. — Ваша правда, как вид? — Весьма прелестно, на человека живого похожи. — Позвольте поинтересоваться, а в них я кто? — Забудьте, с языка глупость слетела.

***

Он с тёплой печалью вспоминает тот отрезок своего прошлого, когда тяжёлое детство отступило, а ещё более тяжёлая юность не навалилась неподъёмным грузом на плечи. Как он учился жить, а не существовать. Как стареющий хозяин маленького ресторанчика взял его под своё крыло, стал ему учителем, почти отцом. Как он верил этому мужчине, вспоминает, искренне верил. Вспоминает и с лёгкой грустью его дочь, благодаря которой всё случилось. Тогда он не понимал её резкого, местами странного и глупого поведения, тогда он не знал, что готовит будущее, а она знала, чувствовала. От этого и плакала, от этого постоянно из дома убегала вечерами, и одним Архонтам известно, где её носило. Он был так счастлив тогда, доволен и рад. Он так мечтал об этом спокойствии, стабильности. За любую работу он брался с улыбкой, любая усталость была ему в радость. Он был уверен, что дальше будет только лучше, что надежды оправдались, что судьба не будет к нему так жестока, как была раньше. Он больше не нуждался, но всё равно захаживал к немолодому мужчине, ювелиру, который жалел несчастного ребёнка, всегда делился с вечноголодным мальчишкой мягким куском хлеба и тёплой простенькой похлёбкой. Вдовец, живущий тем, что ремонтирует замочки на чужих цепочках и чистит чужие кольца, уже слишком старый, чтобы делать украшения самому, всё ещё слишком молодой, чтобы лечь в могилу, он остался один в этом мире и был рад даже компании оборванца. Видит бог, не будь мальчик слеп, как крот, он взял бы его в ученики. — Хозяин — хороший человек, пускай и строгий, — разливая чай по кружкам, рассказывал о жизни ребёнок, — он любит меня, как родного принял к себе. Правда, дочь его меня за это невзлюбила, не знаю, что с ней, в последнее время она только и делает, что рыдает ночами и мотает всем нервы, — вздыхал, ставил тяжёлый чайник, из-за которого у него всегда немного подрагивали руки, — я пытаюсь её успокоить, но она ничего не говорит мне, просто ещё сильнее плакать начинает, стоит только меня увидеть. Она всегда была слишком мягкой, но не помню, чтобы видел её такой размазнёй. Может, отец ей недоволен из-за чего-то. В любом случае, не моё это дело. Я так счастлив там, даже думать ни о чём другом не хочется! — Несчастный ты мальчишка, тебе дай крышу над головой, ты и этим доволен, — мужчина медленно подносил чашку к лицу, делал маленький глоток, — все знают, каков этот твой хозяин, работников гоняет, так голосит, что с другого конца города слышно. А ты ему в ноги кланяешься за тот рабский труд, который он тебе поручает… — вздыхал, — но я рад за тебя, мальчик мой, хоть кости из-под кожи торчать перестали. Ты молодец, большой молодец. — Не так он плох, как говорят, может, вспыльчив слишком, но на самом деле не ужасный, — раскладывал в аккуратные, явно дорогие тарелки ту еду, которую сам приготовил. Эта посуда ещё видела семью ювелира, двух сыновей и, возможно, не самую красивую, не самую разумную и идеальную, любимую жену. Всех унесла болезнь, одного за другим, — ко мне он добр, даже ласков, знаешь. Он не кричит на меня, ни разу ещё не кричал. Всему учит, времени столько тратит… Я благодарен ему, очень благодарен, без него не знаю, где бы я был. — Я уверен, и без него бы в люди выбился. Ты сильный, голова на плечах тоже есть, — не спешил притрагиваться к еде, ждал, пока немного остынет, — да и на нём тебе нельзя останавливаться. Я знаю, тебе уготовано лучшее будущее, чем маленький ресторанчик на отшибе города. — Для меня и этот ресторанчик является пределом всех мечтаний, — как бы ему ни хотелось, он не набрасывался сразу на еду, как привык это делать раньше, ждал собеседника, — правда веришь, что я чего-то большего могу добиться? Куда мне, не так давно для меня кусок мяса был непосильной роскошью. — Я в тебя верю, пройдёт время, ты будешь нести мне на чистку дорогие кольца, в этом я уверен, — улыбался мужчина, по голове трепал, — как глупо всё вышло, тебе учиться бы, да когда уже? Умный ты мальчик, хороший, если б мог, взял бы к себе, да сам не в роскоши живу. Но теперь хоть спокоен, не замёрзнешь ночью. — Раз ты так говоришь, то я тебе верю, — тоже улыбался, так просто и немного глуповато даже, — всё хорошо будет, обязательно будет! И выучиться успею, и всего добьюсь. И куплю у тебя что-нибудь, мне твои украшения нравятся. И не важно, что у тебя все с дефектом теперь выходят, всё равно они красивые. — Глупости говоришь, я уже давно не при делах, был бы сын жив, он бы мог, такой разумный был, рукастый, — прикрывал глаза, вспоминал о своём давно погибшем ребёнке. В эти моменты он выглядел совсем старым и совсем несчастным, — да нет его, и такова, значит, была милость Архонта. Нет смысла убиваться по покойнику, услышит и к себе потащит.

***

— Что там в Фонтейне? Говорят, поработали вы плодотворно, — довольно улыбаясь, сам снимает с гостя шубу, сам провожает наверх в гостиную. Он так долго ждал его возвращения, с таким нетерпением дожидался каждого письма, каждой малейшей записочки. — Утолите любопытство? — Я и так вам каждый шаг свой записывал, каждую мысль. Должно быть, моими письмами можно полностью стены вашего кабинета покрыть, — свободно, по-хозяйски располагается, он так часто бывает в этом доме, что выглядит тут на удивление гармонично, не выбиваясь из общей картины, как обычно случается с гостями, — и этого мало? — Мало, абсолютно мало. Какой прок от бумаги? Рано радоваться, но механизм запущен. Подумать: полностью человеческая валюта, которая ничем с богами не связана! — кажется, ещё немного — и он начнёт прыгать от счастья, — хочется от вас лично услышать это, скажите же, что всё получилось. — Никак иначе и быть не могло, мой дорогой, это же наш проект, — признаться, ему нравится видеть коллегу таким счастливым, таким настоящим. — Всё ещё не получилось, но получится. И, позвольте вопрос, от чего я вас отвлёк на этот раз? Весьма интересный костюмчик. — Простое развлечение, отдых, как известно, это смена деятельности, я стараюсь позволять себе уделять немного времени любимому спорту, — чужой взгляд настолько пристальный, что обычный человек бы смутился. Но, привыкший к компании Дотторе, Делец совершенно не обращает на это внимания. — Танцую, в любом случае не важно. Я уверен, вы мне привезли гораздо более интересные новости. — Я вас разочарую, ничего с момента написания писем не поменялось в достаточной степени. Я, конечно, не с пустыми руками. Как всегда. Но не будет ли слишком скучно, если я отдам все гостинцы просто так, не находите? — заговорщически улыбается, — признаюсь, я заинтригован, нечасто увидишь в вас страсть к чему-либо, кроме работы. Что там делают Снежинские детишки на Фестивале Ледяного Очага? — Доктор, в самом деле, за кого вы меня принимаете? — Ему стоило бы обидеться на такое к себе отношение, но настроение не позволяет, да и разве стоит отказывать себе в таком развлечении? — Я предвестник, а не скоморох, имейте стыд! — Ни в коем случае, — специфика работы не позволяет иметь стыд и совесть, ничего с собой не могу поделать, — он не может в полной степени выражать эмоции при помощи мимики, мешает маска, но пожать плечами вполне способен, — ради дорогого друга, прекрасный мой, может, стоит сделать исключение? Заслуживаю же я хоть каких-нибудь поблажек за тяжёлый труд во имя всеобщего блага. — Только ради вас, — не врёт, попроси его кто угодно другой, он бы и думать не стал. Но в последнее время он и сам не заметил, как привык к этому моментами странному, моментами пугающему человеку, как перестал опасаться по его поводу. — И только в этот раз. Надеюсь, подарки будут стоящими. — Они обязательно будут, вы ведь уверены во вкусе второго предвестника? — получая немного осуждающий взгляд, он осекается. — Конечно, тот сумерский механизм, который активировался и немного повредил целостность вашего кабинета, был, пожалуй, слишком оригинальным подарком, но вам он понравился, признайтесь. — Признаюсь, он показался мне весьма занятным, но больше такого рода подарки прошу не приносить мне в кабинет, по крайней мере в рабочее время, — проговорив это, замолкает. Несколько секунд смотрит прямо в почти полностью закрытое маской лицо коллеги, ожидая от него каких-нибудь слов. — Но не об этом разговор, неужели вам так хочется посмотреть на то, как я танцую? Мне приятно знать, что вы интересуетесь моими увлечениями, но я не профессионал, не думаю, что мои умения достойны внимания предвестника. — В самом деле, я не разбираюсь, — отмахивается от этих отговорок, встаёт, подходит, становится рядом, — мне хочется посмотреть на вас, вот в чём дело. Люблю узнавать интересных людей с разных сторон. — Не знал бы я вас так хорошо, дорогой друг, уже начал бы беспокоиться за свою безопасность, — всё ещё весело улыбается, сигнализируя таким образом, что всё в порядке, что коллега не переходит грань дозволенного и не выходит за рамки шутки. — Идёмте тогда, не смею отказывать. — С удовольствием, — немного помедлив, быстро идёт вслед за хозяином усадьбы, — довольно интересное, однако, занятие. Я был бы менее удивлён, будь вы родом из этих краёв, но, насколько я помню, в Ли Юэ придерживаются других взглядов на танец. — Взгляды этих земель мне ближе, — произносит как что-то должное, неопровержимое, — не говорите, что не ожидали, вы достаточно близко знаете меня. Что толку вечно чтить традиции и бесконечно заучивать старые, давно потерявшие смысл движения? На моей родине танец не считается тем, чем он должен быть. Понимаете, Доктор, любое искусство должно рождаться из чувства, а не из веры в богов, развлечения или чего угодно другого. — Полностью понимаю, но, как дети перенимают привычки родителей, так и мы привыкаем к тому, в чём росли, — его настроение сегодня располагает к философии, — вы же к родным краям будто не чувствуете привязанности совершенно, да и то, как быстро вы освоились в снежнинском обществе, просто поражает. Простите мой научный интерес. — Издержки профессии, если вам так интересно, — развеивает сомнения, но делает это, может показаться, слегка неуверенно, — род деятельности обязывает вызывать доверие и чувство уместности. Я, хоть и банкир, в первую очередь работаю с людьми, они должны мне верить. А в этом деле все средства хороши. — Ясное дело, дорогой мой, и всё же мне не это интересно, — заметив, что Делец остановился у одной из дверей, решает не развивать тему, — в любом случае не важно. Я думаю, мы на месте, так ведь? — Именно. Стоит думать, она ещё ждёт меня, не ушла бы без приказания, — войдя внутрь, он замечает девушку, — так и есть, чудно. — Господин, — быстро поклонилась девушка в не столько симпатичном, сколько удобном платье, — господин Второй предвестник, — поклонилась она ещё раз с неменьшей самоотдачей. — Здравствуй, Вера, — он едва заметно кивнул ей. Ему нравилась эта девушка: умненькая, скромненькая, послушненькая, премиленькая, — она вызывала в Докторе те чувства, которые испытываешь к соседскому любимому котёнку, когда заходишь в гости. — Так вы танцуете с ней? Занятно. Могу спросить, откуда служанка умеет? — Здесь бывает скучно до безумия, верите? Жену я оставил в гавани, поэтому некому мотать мне нервы, иногда разгоняю тоску, сам учу её, — говоря о жене, неосознанно крутит кольцо на пальце, — благо, она быстро учится. Вы прекрасно знаете всех моих людей, здесь больше и нет никого подходящего для такого дела. — Не низковата для вас? Для своего возраста она достаточно хорошо вытянулась, и всё же, — Панталоне, несмотря на то, что обычно в Ли Юэ мужчины не отличаются особым ростом, был выше среднего, а коллега его, в свою очередь, выделялся на фоне остальных выдающимися умственными, а не физическими особенностями. Мужчина никогда не стеснялся своего роста, он не был низким, просто обычным, но, постоянно на уровне глаз видя чужой подбородок, не мог не задать вопрос. — Неудобно, но не страшно, она ещё ребёнок, разве можно девушке быть выше в четырнадцать лет? Да и я, как сказал ранее, сейчас не претендую на что-то более высокое, чем хорошее развлечение и разминка для тела, — глянув на по струнке выпрямившуюся, явно смущённую служанку, он решает не мучить её, — но у нас с вами, дорогой друг, ещё есть дела, да и девушка совсем не находит себе места. Верочка, будь добра, музыку. — Вы правы, конечно, — отходит в сторону, находя даже в хорошо освещённой комнате весьма укромное местечко, где его и не заметишь сразу, — меня здесь нет, не смущаю. — Меня вы не смутите в любом случае, но девушке так будет проще, — улыбка медленно сходит с его лица, — давненько у меня не было зрителей, — говорит совсем тихо, произносит мысль, которая быстро пролетает у него в голове и случайно выскальзывает наружу. Сказанное не имеет значения, никто не слышит этих слов. Музыка начинается, спокойная, плавная и всё же с некоторым чувством, больше похожая на детище умов Фонтейна, хотя, будем честными, в последнее время Снежная мало чем отличается от страны воды и правосудия в вопросах подобного искусства. Происходящее вполне приятно глазу, танец идёт хорошо, красиво. Но всё это, сказать по правде, скучно, и скучно не от того, что не соответствует требованиям, а от того, что дальше этих требований не идёт. И, возможно, этот танец мог бы быть хорош, но ему не хватает чего-то, что обычно не описывают материальными концепциями. То, что нужно, поблёскивает в глазах девушки, но разве можно служанке? Как бы ни был добр к ней хозяин, где она, где он? Ей позволено только робко повторять понятные движения, бояться лишний раз притронуться, лишний раз взглянуть неправильно, да и этого много. Кто разрешит ей настоящее чувство? Мужчина же, кажется, совершенно не здесь. Не будь рядом с ним партнёрши, танцуй он совершенно один, мало бы поменялось, почти ничего, только исчез бы лишний груз. Он даже не смотрит на неё, с прикрытыми глазами прислушивается к музыке и идёт за звуком, а не за человеком, в эту секунду находящимся так близко к нему. Будь у него сейчас хоть немного искренности, хоть немного желания показать даже самый маленький кусочек своих чувств, этот танец мог бы быть хорош, но зачем это предвестнику? В любом случае, действо получилось весьма недурным, но откровенно неинтересным развлечением. Единственным, для чего оно годилось, было занятие чем-нибудь рук, ног и болящей головы. А большего, в общем, и не требовалось. — Что вы скажете? — быстро отпустив служанку, мужчина опять переключает всё своё внимание на коллегу, — вижу, вы не впечатлены. — Вы в отличной физической форме, — подходит, перед этим ещё раз поправляя маску, несколько прядей забились под неё и почти незаметно торчат, — но я ожидал танец, а не весьма элегантное занятие спортом. — Прошу меня простить, грешен, но вы были предупреждены. Вера — чудеснейшая девушка и исправно работает, но, к счастью, я ещё не так отчаялся от одиночества, чтобы открывать служанке душу, — он улыбается спокойно, может показаться, что немного грустно, — и где же моя справедливая плата за труды? — Прямо здесь, — быстро отыскав нужную вещь в одежде, несколько напоминающей медицинский халат, аккуратно отдаёт собеседнику маленькую стеклянную бутылочку, сделанную на манер амфоры, — всё для вас. — Какая прелесть! Что это, Доктор? — с интересом рассматривает вязкую на вид жидкость, лениво колыхающуюся за стеклом. Трудно определить её цвет, с одной стороны она отливает золотым, с другой кажется перламутровой. — И для чего? — Вы, мой дорогой, не знаете, через что я прошёл ради этой вещички. Настоящий мокрый ужас, — довольный бурной и восторженной реакцией, начинает свой рассказ, — я писал вам про Ремурию, это чудо родом оттуда. Древние звали жидкость "Ихор", я сразу подумал, что вы не откажетесь от парочки капель "крови богов". Имеет интересные свойства, ещё не полностью известно какие, я работаю над этим, предположительно использовалась для…

***

Он неплохо помнит тот день, когда он впервые попробовал жить, по-настоящему жить, когда подумал: "ужас прошлого меня не догонит". Тот момент, когда началась в его жизни, кажется, единственная нечёрная полоса. Погоды он не запомнил, но, стоит думать, было ясно, по крайней мере не было дождя. В небольшом ресторанчике, имеющем хмурого хозяина, несколько столов и вечный запах переперчёного мяса, было народа меньше, чем обычно собирается по вечерам людей. На одном столе, забытая всеми, стояла видавшая виды чашечка, рядом с ней покоились никем не убранные столовые приборы, с заднего двора слышалась ругань. Мальчишка ни разу не видел владельца местечка вблизи, но по голосу смел подозревать, что это человек с весьма скверным нравом. Да это и не очень важно было для него в тот момент, он искал другого. Другую. Девчушка, маленькая и для дочери повара достаточно худенькая, была тут же, принимала заказы. — А, это ты! — узнав его, она всегда оживлялась, за руку утаскивала в неприметный уголок и болтала безумолку, — нет сегодня дел, цветочек, но посиди и так. Я принесу тебе что-то, подожди, сейчас уйдёт отец — и я быстренько. Тебе повезло сегодня, к нему новый кто-то учиться пришёл, и он ему всё внимание удивляет. Знал бы ты, сколько еды выбросить приказал! Я, конечно, не выбросила, но ему видеть нельзя, он зол будет. — Я не за этим, я сегодня как все, — пересилить в себе желание воспользоваться таким подарком судьбы было трудно, но он сумел, — я заплачу, есть деньги, — ему было безумно стыдно за то смущение, с которым он это произносил, за то удивление, которое на лице девочки возникало. — Так не прошу же, знаю, как у тебя трудно с этим... — немного замявшись, она растерянно говорила, — не себе возьми, матери, я для тебя прятала. Знала, что придёшь как всегда. Мне ничего не стоит, бери даром, пропадёт еда хорошая... — Я хочу заплатить, что в этом странного? Все платят, я ничем не хуже! — такое отношение выводило из себя. Да, он был беден, но это ничего не значило. Он имел право на уважение, он хотел быть больше, чем нищий мальчишка, он мог быть лучше. Ему было необходимо доказать всем, самому себе, что он на чужом фоне не выглядит убожеством. — Я сегодня как и все остальные, простой посетитель. Гость. Ты с них деньги берёшь, возьми и с меня. — Дело твоё, как хочешь, — всё ещё с недоверием брала с него деньги, — в любом случае тебе подождать придётся, я попытаюсь устроить побыстрее, но тут уж… — ругань, прекратившаяся на минуту, слышится с новой силой, — сам понимаешь... — Я жду, иди, — отмахивается от неё и отводит взгляд куда-то в глубины улицы. Он видел, как это делают остальные, приходящие сюда, пытался повторить. Признаться, он понятия не имел о том, как себя стоит вести. В первый раз всё бывает, — давай, шевелись же, не смотри на меня так, — краснел, смущался, отворачивал голову. Словами не описать то, что он тогда чувствовал. Когда сидел, смотря на других посетителей как на равных, когда ел, зная, что еда ему эта как всем досталась, за честную плату, а не из жалости, не благодаря удаче. Эта нормальность окрыляла, он, недавний оборванец, воображал себя нормальным членом общества с хоть сколько-то приятным будущим. Мысль о том, что сегодня он нормально ест, завтра будет есть, послезавтра тоже, поражала воображение. Он тратил деньги и знал, что после этого ещё останется достаточно для жизни. Он был счастлив. С подружкой, а дочь хозяина он привык считать своей подругой, он больше не говорил. Она бегала по делам, он ел. Потом она неловко прибрала за ним стол, но в глаза не смотрела, он пытался было сказать ей что-то, но она не ответила. Так и ушёл. Почти ушёл. На обратном пути, а он привык ходить по неприметной тропинке, проходящей аккурат между стеной ресторана и достаточно широкой канавой, которую никак не перейти, из окна его окликнул парень. На вид он был замученный и несколько взбешённый. — Мальчишка! — он высунулся тогда наполовину, почти вывалился, — срочно! Рыбу чистить умеешь? — А тебе какое дело?! — немного испугавшись, мальчик готов был свалиться куборем прямо в противненький искусственный водоёмчик, — чего тебе? — Хозяин сейчас меня подаст вместо мяса, выручай, ничего не успеваю! Я тебе пару монеток отсыплю, только помоги, некого попросить больше. Тут дело на пару минут, — умоляюще смотрел, — я человек, а не якса, у меня две руки, не четыре. Мне в жизнь не успеть одному. — Я в одежде приличной, — пытался отделаться, — да и куда мне... — Куда угодно! — схватив ребёнка за руку, быстро потянул к себе на кухню. Прямо через окно, — матери отдашь, она отстирает. Давай, не за слова работаешь, за деньги. Купишь цветочек, ей радость. Скорей же, скорей! — Да накажут тебя Архонты, где? — смирившись, засучив рукава и ополоснув руки, приступал, — хозяина не боишься? — А ты работай быстрее, он и не узнает. Отошёл куда-то этот старик, года годами, а голос крепче моего! — возвращался к делам, попутно под нос себе бурчал смесь жалоб и оскорблений, — как закончишь, кинь мне на стол, окликни и вылезай отсюда, как залез. Я тебе сразу с этим отдам. — Что за глупости вечно со мной, — быстро начинал работать, он мог бы отказаться, но раз уж так сложилось, то за пару минут работы от моры решал не отказываться, — да и пусть, денег лишних не бывает. И всё бы было хорошо, чудесно, да вот судьба имела другие планы. Не пойди он тогда той тропинкой, не будь молодой повар так нагл, чтобы затащить на кухню первого встречного, войди хозяин на кухню чуть позже... Кто знает, как бы он жил дальше? Лучше или хуже? — Что ты тут устроил?! Ты, кусок протухшего осьминога... — быстро войдя на кухню и видя постороннего, кричал мужчина, — пошёл вон отсюда! — буквально выкидывал за шиворот парня, — а ты ещё что за фрукт? — обращался к мальчишке. — Молодой человек не успевал, попросил ему, вот, рыбу почистить, — не знал как себя вести и говорил то, что первое в голову пришло, — я и согласился помочь, получилось так. — Сам учишься у кого? Видно, что умеешь, руки хорошо работают, — оглядев гостя, он подавал заключение, — сиди, дорабатывай, всё равно влез куда не просили. Если хорошо справишься, то может и заплачу тебе часть денег того идиота, если плохо, выкину. Понятно? — Понял вас! — быстро сообразил, что предложение выгодное, не решился отказываться, — всё сделаю!

***

— Рад приветствовать вас, прошу, — мило улыбаясь, он отодвигает стул перед весьма широкой и весьма короткой мадемуазель, которая попеременно бывает мадам. Пока она усаживается и не видит, брезгливо отирает с щёк её помаду, оставшуюся после приветствия, — по какому поводу заслужил такой чести? — Дорогуша, все к тебе за одним ходим, знаешь же, — театрально вздыхает, поправляя явно не идущий ей огромный парик, — что за жизнь, сплошная скука! Раньше ребятишки рядом были, а теперь... Знаю я, что теперь молодёжь такая, но болит сердце у старой женщины за ребяток. Теперь они все беспризорниками бегают, слёзы берут, так и хочется взять к себе, приласкать… — Её величество поддерживает такие решения, так лучше, — разливает чай, весьма учтиво ухаживает за дамой, после садится напротив, — я уверен, вы помогаете детям и тем, что часто жертвуете средства в Дом очага. Вы, спрошу, ко мне не по этому ли вопросу? — И по этому, и по другому, но не спеши, дорогой, много у нас ещё времени, — наслаждается чужим вниманием, — мне так тоскливо одной, муж оставил, я снова одинока! Никому не нужна несчастная старуха! Дети разбежались, внуки по свету разъехались... Юристы, адвокаты, экономисты. И никому поместье-то старинное не интересно, никто и имя деда не вспомнит, куда там прадеда. Всё одно знают, всё одно требуют! Всё голосят: «Перестроить! Улучшить!», — причитает, — им и свободу подавай, и равенство. Со слугами за одним столом застала своего мальчишку, со слугами! Какая фамилия, как славен был его прапрадед! Прабабка лично на колени вставала перед молодой царевной, Царицей нынешней, Белого царя видела глазами своими! — Не нервничайте, какой разум у них в двадцать два года? Да и вы не стары ещё, не оскорбляйте себя, какая старость в ваши, — заминается совершенно неловко, — шестьдесят… — Шестьдесят три года от роду, седьмой десяток идёт, вот оно как, — произнеся эту неутешительную цифру, становится угрюмее, — в следующем полвека будет, дорогуша, как замуж я пошла, да сорок семь с того момента, как первого понесла. Всё пережила я, всё видела. И даже выходцев из тёмного королевства, ныне павшего, этими глазами высматривала в разномастной толпе. Подумай, шестьдесят три, сказать страшно! И теперь плохо мне, горько, страшно мне одной, старой и несчастной женщине! Как ушёл из жизни муж мой, старый барин, нет душе покоя, косточки я его оплакала на поле брани тогда, хоть и бивал меня, да всё ж любила, всё ж на крыльце валялась-провожала, всё ж больно было мне от ухода его. И теперь нет никого при мне, совсем никого. Что за дело! Заводила я себе собачек да кошечек, все издохли. Кого медведь задерёт холодной ночью, кем безграмотный грязный нищий отобедает, кто надоест просто…. Знаешь, как бывает с животиной, они ж не куры, не гуси, а так, подивиться пару месяцев и снова с ними скучно, с этими божьими тварями. Брала я себе деточек, из жалости, из любви к милосердию, да теперь и этого запрещено делать. Всё ребятёночки сидят по приютам, всё из семей названных забранные. Холодные, голодные, никем не любленные. Знаешь, о чём говорю, понимаешь ведь! — Понимаю вас, но государыня наша вседержавная как решила, так и должно, — изображая сожаление, опускает брови, подливает сам чаю горячего гостье, после руку на сердце кладёт для большего эффекта, — и моё сердце болит за вас так, как ваше о несчастных детях печётся, — не врёт, знает, что плевать старухе на детей, — могу я для вас что угодно сделать, моя дорогая? Любая ваша просьба станет мне ещё одним законом. Но, прошу, не желайте ничего поперёк указов уже изданных. — Ушёл муженёк мой недавний в далёкое плавание, восемь лет с ним жила я под одной крышей. Сама взяла из приюта сиротой несчастной, сама всему выучила, да он…! Сбежал с молодой гувернанткой правнучки моей, выскочкой фонтейнской, дрянью этой картавой! — её так и распирает от злости, теперь она кажется ещё шире и ещё короче, чем представляется возможным, — а в моём возрасте, понимаешь, неприлично мадемуазелью зваться. Знаешь, может, любимый мой, кого-нибудь славного? Не идут мне старики, я душой свежа, молода сердцем, люблю горячо, как только молодость любить умеет. Найди мне кого, я буду благодарна. Говаривал один мой друг старинный, что из гавани всем известной лет десять тому назад привёз юнца. До жути прелестного! Найти бы мне такого прелестного, как он описывал, я расскажу тебе. Слово в слово, всё запомнила, а друг мой хороший, ты знать это статского советника должен, ведущего род от самих Ковалёвых, врать в таких делах не мастер. — Не спешите, дайте слову время, я с вами долго ещё буду сегодня. Только, позвольте, удивлю вас весьма приятным способом. Прикажу своим людям, они немедленно сделают, простите меня за эту отлучку, надолго я вас не брошу, — немедленно встаёт, к двери идёт, выходит за неё, и скоро стук туфель слышится торопливый, — ты сбегай, скажи подать гостье сумерские сладости, да ты развлеки её каким угодно образом, молодого найдите любого, займите её самым лучшим способом. Пошли, шевелитесь немедленно. Ничего от неё брать не смейте, — быстро указывает нескольким прибежавшим работникам, — если спросит меня раньше времени, предупредите о долге предвестника и зовите сразу. — Отошёл хозяин, уважаемая, будет немедленно, как только долг отпустит, — послышался из-за двери голос молодого парня, который только недавно к нему устроился, — принёс извинения, работа мучает и не щадит. Что я для вас ещё могу сделать? — Эх, молодёжь молодёжью, не сидится им на месте... Посиди со мной, миленький, пожалей старую женщину... — Вот же мерзость! — быстро выходит на небольшой балкончик, холодный воздух ударяет в лицо, заставляет поёжиться. Он такой, как был, без всего, без шубейки даже, один на один с морозом. Его руки, игнорируя жгучую боль от холода, хватаются за ледяные перила, он дышит рвано, как больной, сердце стучит ужасно, — вот же дрянь, вот же отвратство! Скольким наплёл? Сколько знает? Давно помер тот мальчишка, а он всё трещит. Это старое отродье! — кажется, кожа мгновенно прилипает к металлу, но его мало интересует подобная глупость, он всё сильнее и сильнее сжимает пальцы. Всё никак не может отдышаться, успокоиться, чувствует, как противный ужас поднимается из глубин сознания и топит, — держи себя в руках, предвестник, имей стыд, имей совесть, имей честь. Что ты здесь устроил, тебя ждут! Возьми себя в руки, человек ты или бешеная, побитая и хромая собака! — наконец, отшатнувшись от ограждения, обнимает себя руками. Холод обволакивает, успокаивает, держит в узде. — Что вы здесь, коллега, в таком виде забыли? — неожиданно на балконе возникает Дотторе, набрасывает на чужие плечи свою шубу и лениво становится рядом, устремляя взгляд куда-то на заснеженную аллею, — в рабочее время вы не на рабочем месте, удивительно. Ждёте, смею предположить, что снег весь в Снежной от такого растает. — В кабинете слишком уж душно, — укутавшись в чужую одежду, которая ему широковата и немного коротка, он немного расслабляется от неожиданного тепла, — и скверно. Я недавно здесь, и не смею задерживаться. Меня почтила визитом мада… мадемуазель из весьма почтенного рода, нельзя заставлять её ждать. — Вы про ту дряхлую старуху? При мне выражаться не надо, не беспокойтесь, — быстро ухватив мужчину под локоть, не даёт ему развернуться и уйти, — теперь уж постойте со мной, раз я вас застал. Не нравится мне, как ваше сердце стучит бешено, на всю округу слышно. Чем вам так надоела эта женщина? — Помилуйте, дорогой друг, труды замучили. Знаете меня ведь, бываю слишком несдержан, — пытается отвертеться от разговора, — вышел продышаться, успокоить нервы, да только больше зол стал. Мне бежать обязательно нужно, гостья обидится. Никак мне от неё не отделаться. — Почему же никак, я вам на что, дорогой мой? — усмехается, — вы, любому понятно, сейчас не в состоянии слушать о проблемах старости. Идёмте, я вас спасу. — Нет, ни в коем случае, что за наглость будет, что за оскорбление… — запинается, вырывает руку. Благо, Доктор держит совершенно слабо, не чтобы приказать, но чтобы предложить, — работа есть работа, моё время стоит денег, и она заплатила полную цену, не имею права отказывать и возмущаться. Я буду свободен после, заходите, обязательно загляните, но позже. Я ждал вас сегодня, теперь точно знаю, что свидимся. Не прощаюсь. — Не прощайтесь, я буду, — кидает вслед Панталоне несколько слов, — как оставлю, видно любому человеку здравомыслящему, что голова у тебя не на месте сегодня… — вздыхает, — что такого ты услышал, раз глаза на мокром месте? — вдыхает ещё раз, только глубже, — что делаю, что творю? Бегаю за ним ещё глупей, чем влюблённый мальчишка за юбкой, вот пакость. Дела свои есть, но нет, всё к нему! Идиот ты, Зандик, идиот хороший, но что теперь поделаешь? Скажи тебе «я ждал вас» или «рад вас слышать, будьте добры, пишите чаще», так ты сразу и потерял голову. — Хозяин пожаловал! Вот и ваше «быстро»! — продолжается в кабинете оборванный диалог, — вредные у вас работники, признаюсь, — из кабинета пулей вылетает парниша с круглыми глазами и следом от помады на подбородке. Доктор, случайно заметивший его испуганное и немного изуродованное отвращением лицо, криво усмехается. Сам уходит, — так что же, о чём мы были? Напомните мне. — Про приют вы мне рассказывали, дорогая, про приют, вы хотели обсудить вопрос с содержанием сирот, — голос ровный, спокойный и мягкий, будто и не было той почти истерики несколько минут назад, — и про вашу маленькую просьбу помню, помогу чем смогу, найду вам приличного друга, который развеет печали. Лет двадцати, не меньше, сами знаете. А теперь к делам, если не возражаете, но времени ещё немало, я с радостью любые ваши мысли выслушаю…