Бесит.

Папочка-гений, Мистер-бесподобный-Фокс говорит. Опять. Его голос – скрип ножа по стеклу. Каждое слово. «Бдительность, сынок»; «Тактика, Эш»; «Дикие звери не носят штанов, Эш». Да заткнись ты. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Уши топорщились сами. Напряглись. Горели. Вся морда – одна сплошная судорога. Хотелось вгрызться во что-нибудь мягкое. В его идеальную, ухоженную шерсть на загривке. Показать клыки. Зарычать. Но нельзя. Он же Мистер Фокс. Бесподобный. А я? Я – Эш. Пыль. От чего? От его бесподобности. Тлеющий костер злости под тонким слоем пыли. Он несет свою мудрость. Глаза блестят. Он доволен собой. Бесит. Бесит его поза. Бесит, как он шевелит усами, обдумывая очередную гениальную глупость. Бесит этот вечный оптимизм, как плесень. Почему он не видит? Не видит, что мир – дерьмо. Вонючее, липкое дерьмо, в котором мы копошимся. А он – «О, какой чудесный день для авантюры!» Сдохни. Потом пришел. Кристо-талантливый-и-идеальный-ферсон. Кузен. Безупречный. Супер-лис. С первого взгляда – ненависть. Чистая, как спирт. Горит в глотке. Он вошел, и воздух сгустился. Стал ватным. Тяжелым. Дышать тяжело. Он весь – сплошное «посмотрите-какой-я-классный». Осанка. Взгляд. Эти… мускулы. Фальшивые. Должны быть фальшивыми. Ни у кого не бывает всего такого идеального. И он говорит. Голос. Тихий. Уверенный. Как удар тупым предметом по башке. Не орет, как я. Не скрипит, как папа. Он изрекает. Мудрости. Простые. Очевидные. Как будто он открыл Америку. «Ветер дует с востока», «Земля здесь рыхлая». Да?! Правда?! Вау! Гений блин! Папа смотрит на него. Так. Как никогда не смотрел на меня. В его глазах – этот блеск. Тот самый, который должен быть для меня. Но нет. Он для Кристоферсона. «Вот это да, племянник!» – вырывается у него. Искренне. Восторженно. «Настоящий атлет! Умница!» Щелк. Внутри что-то. Оно трещит. Как сухая ветка. Ком в горле превращается в раскаленный шар. Челюсти сжались так, что больно. Когти впились в землю. Вот он. Вот этот момент. Когда твой собственный отец смотрит на какого-то придурковатого родственника с таким обожанием, с каким должен смотреть на тебя. Только на тебя. Ярость. Белая. Горячая. Затопила все. Залила глаза. В ушах – звон. Гул. Как от падающей бомбы. Хочется завыть. Заорать. Разорвать эту его самодовольную морду когтями. Показать папе, кто здесь настоящий! Кто здесь его сын! Кто должен быть лучшим! Но я молчу. Только дрожу. Мелкой, злой дрожью. Как провод под напряжением. Смотрю на них. На папу, сияющего, как идиот. На Кристоферсона, этого самовлюбленного урода, принимающего похвалу как должное. Они – картина. Идиллии. Отец и… сын. Настоящий сын. А я? Я – пыль. Пепел. Тлеющий уголек. Готовый вспыхнуть. Взорваться. Устроить такой пожар, что от их бесподобности останется только черная, вонючая копоть. Вот оно. Чувствую. Динамит в груди. Фитиль подожжен. До взрывал «Пять, четыре..». Сейчас. «Три, два..». Сейчас рванет. «Один, ноль…». Ничего не происходит. Я все также стою и дрожу. От злости. От наполняющей меня. Словно разряд тока. Нужно что-то сделать. Я сплевываю на пол. Слюну. Что кажется на 99% состоит из кислоты. Будто я мог бы плюнуть в моего милого кузена и он бы расстроился в ней. Но я плюю на пол. И ухожу.