...
26 октября 2025 г., 10:32
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного мёда,
Как нам велели пчёлы Персефоны.
О. Э. Мандельштам
Привет, это я. Надеюсь, ты не против, если я выговорюсь тебе. Выходит, что даже такому, как я, иногда нужен слушатель. В доме у меня ни к кому душа не лежит, чтобы вот так им её открывать. Они просто не поймут. Да и всё прибывают новые, старые – кого убивают Гости, кто не приживается и уходит, но большинство… забрали эти, из КЧС. Чёрт бы их побрал со всей их системой. Но насчёт выговориться – вот ведь никогда наверняка не знаешь, кто перед тобой: кому в глаза смотришь, чувства изливаешь. Вроде и проверил их, а никогда нельзя быть уверенным – это же всё и обычным людям подходит. Даже не знаю, сколько раз ошибся. Часто жалею, щажу. А оборотная сторона такой жалости понятна. Вот и не хочется ни с кем сокровенным делиться – как-то мерзко от мысли, что выскажешь ему всю подноготную, а он и не человек. Только сразу после твоего ухода приходил один длинный тип. Грубоватым был, но чувствовалось, что мужик хороший. Почему-то ему я доверял и мог бы открыться. Но не повезло – нашёл его труп через пару ночей на диване в гостиной. Прямо под распятием там – помнишь? Ещё у меня есть номер телефонной рулетки. Но это всё как-то… не то, ненастоящее. Эх… Не знал, что скажу это, но не могу я с твоей смертью смириться. Хотя думал, что принял. Всё мне кажется, что где-то ты есть, но уехал. Хотя я каждую ночь из окна выглядываю и вижу, что с твоим домом стало. Помню, обещал позаботиться о твоей дочке. Да, она у меня. Я берегу её. Теперь стала иногда у меня в комнате ночевать ради безопасности. Но всё любит сидеть на кухне. Говорит, это потому, что там твоё любимое место было у меня дома, и она как бы там твой дух чувствует. Бедная девочка. Если мне так трудно смириться, то не представляю, что творится у неё в голове. Я пытаюсь ей донести, чтобы она поскорее уже поняла это. Но мне каждый раз так больно её ломать. На кухне там за ней приглядывают. Я почти полностью уверен, что они люди. Хотелось бы на сто процентов, конечно, а сейчас по-другому никак. Но… её не трогают. Эти точно, они давние. Может, конечно, меня боятся разозлить, потому что я здесь всё-таки хозяин, и я всех перестрелять угрожал, если с ней что сделают. Они и меня не трогают никто. Пока. Сейчас вечер. Я в своей комнате, а она на кухне. Дома остались только настоящие люди. Мне так кажется – всех днём досконально проверил. Чуть позже схожу – посмотрю, как она там. А пока слушай. Никогда не думал, что смогу привязаться к кому-то из них. Не думал, что настолько привяжусь к такому существу, каким был он. Но вышло так, что всего за пару дней для меня, человека хронически одинокого и по природе своей нелюдимого, он стал дороже всех. Наверное, мне стоит сказать тебе спасибо… Без твоего совета я не был бы таким… гостеприимным. Всякий мой день, как правило, начинался с обхода комнат. Я осматривал всех этих людей, справлялся об их самочувствии, выслушивал нытьё и бред. Должен был чем-то кормить, заказывать продукты – хотя бы не всегда за мой счёт, распределять. А доставка здесь так редко заказы принимает, хотя это и удобно, что не надо никуда выходить. Но, честно говоря, заниматься всем этим у меня не было совершенно никакой мотивации. Мне же в этом проклятом доме даже тараканов не хотелось вытравливать. Только чувство долга появилось, когда твоя дочь ко мне пришла. А в тот же день у меня ещё и кот завёлся. Его Гость принёс, представляешь? По указу одного моего странного знакомого. Балерина – такая страхолюдина! Как у какой глубоководной рыбы лицо. И шея – точно у лебедя из кошмаров. Это надо было видеть… Иронично, что по телевизору на днях «Лебединое озеро» крутили. Она по всем признакам подходила. Но всё-таки кот в доме, как мне кажется, – это к добру. У моих родителей когда-то тоже кот был – сфинкс. Ну, ты помнишь. Так что её я не стал отстреливать, а просто прогнал. Себя я, к слову, тоже на признаки проверял. И удивился тому, какие белые у меня зубы. А от большого количества кофеина, оказывается, краснеют глаза. А без него поначалу было никак – такая слабость, жара, но при этом бдительность нужно сохранять. Хотел бы я вместо этого, как раньше, расслабляться с пивком… И, насчёт проверок… было ещё кое-что, не хочу об этом говорить. Хотя для тебя, может, это и имело бы значение. Родственники… Ладно. В общем, задумался – а не гость ли я сам, часом? Но, вроде, тягу к убийствам за собой не замечал. Да и всё это только больше указывает на то, что КЧС признаки, скорее всего, с потолка взяли. Ночью не выспаться нормально: начинают стучать. То доставка, то гости, то бледный гад, то ёбаные КЧС. И надо их анализировать, разговаривать с ними, брать ответственность за все решения. Дверь распахивать по ночам, когда за углом какие-то тени. И тот урод бродит. Всё это так утомляет, ты бы знал. К тому же, остаток ночи спать спокойно невозможно от страха, что рядом кого-то убьют. Или вообще дом подожгут, как… тебе. С утра кажется, что всё в порядке. Светло, спокойно. Но это только видимость такая хрупкая. Солнце убивает, всё вокруг рушится. И у меня внутри – тоже. Может, я уже и вовсе не человек. Они многие ведь тоже не понимают, что Гости. Ровно через неделю после того, как всё это началось… тогда, кажется, был день посёлка городского типа. Так, по крайней мере, гласил календарь. Каких только праздников не придумают! Каких только поводов выпить! А что? Всё верно. У нас с холодненьким «Бобром» каждый день праздник был. Однако красноречивее календаря в тот день, увы, оказался повешенный на фонарном столбе за окном. Так вот, когда я уже кое-кого запустил на свою голову и собрался отойти ко сну, снова постучали. Но, знаешь, робко так, почти по-женски. Даже нет, не по-женски. Эти так могут, что всё сотрясается. А постучали тогда слабо, нерешительно. Ну, подхожу, смотрю в глазок – а там – я даже отпрянул поначалу – что-то вроде зомби, как их в кино изображают. Этакий восставший гниющий труп. По крайней мере, так сперва показалось в темноте. И говорит мне хрипло: «Впустишь, приятель?». Тогда я присмотрелся к нему внимательнее. Вроде как, он был среднего роста, но так скрючился, что казался маленьким. Да, это было страшное зрелище. Я оцепенел и пару минут просто пялился на него, пока он тихо покашливал. У него почти не было губ и волос, а лицо выглядело настолько измождённым, что было похоже, будто ко мне пришёл какой-то полуразложившийся скелет. Но при этом во всём его виде, в дрожи его тела чувствовалось что-то такое отчаянное и… человеческое, что я поинтересовался тем, кто он такой и что с ним случилось. Оказалось, он был пожарным. Одним из тех, что тушили лес днём, когда солнце проявляло самую большую активность. Когда я узнал это, ну, в тот самый момент, ко мне как бы пришло озарение. Что-то как будто ударило в грудь, а потом, когда направлялся в спальню, споткнулся на ровном месте и чуть не упал – так ноги подкосились. Да, наружность уже не раз коснулась меня. Я смотрел на мир из своих окон. Видел тела тех подростков, как горел твой дом… и многоэтажка, которую видно с моего крыльца. В моём доме погибали люди. И… сам я тоже… убивал. Но только нелюдей. По крайней мере, очень надеюсь на это. Произносить такие вещи вслух, оказывается, так… дико. И, вот, понимаешь, ведь, несмотря на это, я всё равно жил в замкнутом мирке, как и всегда. Вся моя жизнь последние годы была – работа, магазин да дом. Даже и не знал толком, что в городе творится, как люди живут. Схоронился в своей скорлупе. Думал, что и катаклизм этот солнечный как-нибудь пересижу в изоляции, и меня он не коснётся. Просто следовал рекомендациям и всё. Да, днём невозможно смотреть в окно. Да, чертовски жарко, душно. Ну и что? Мне-то всегда холодно изнутри. Я не видел, как это происходит. И вот оно коснулось, приплелось прямо на порог моего дома в своей обугленной наготе. Он сказал, что не доставит хлопот, всего лишь пришёл умереть не на сырой земле. Как я мог не пустить его в дом?.. Не смог. Я никогда не встречал таких людей, как он. Никогда. И я не только про внешность. Сейчас, схожу попью воды, заодно твою дочь проведаю и – продолжу.***
С ней всё в порядке, не переживай. Ей там гадалка какие-то свои астрологические сказки рассказывает. Надеюсь, она эти бредни с возрастом забудет. Возвращаясь к нему… Честно говоря, на следующий день я боялся заходить в гостиную, где его расположил. И не только потому, что готовился там труп увидеть. Хотя такая вероятность, безусловно, всегда есть, а в его состоянии – шансы тем более удвоенные, если не утроенные. Но просто… просто думал, что у меня не получится на него смотреть без ужаса, а его это заденет. Открыл дверь – а он словно даже с места не сдвинулся. Как ночью присел на пол скромненько, так и остался сидеть робким комочком. Поднял на меня жалобный взгляд и весь дрожит, обняв себя руками. Когда я приблизился, сказал только тихо «Чёрт, как же жарко…» и закашлялся. Я не мог не поинтересоваться его самочувствием. И он не стал врать, что с ним всё в порядке, не стал отрицать очевидное. Прикинул, что не продержится больше недели. И я тоже, глядя на него такого, не смог его как-то утешить или сказать, что всё будет хорошо. Потому что нет, не было бы. Не было бы… И тут меня чёрт дёрнул его проверить. Очень жалею об этом сейчас, но все же мы совершаем ошибки. Бывает, действуем на автомате без логики. К тому же, я был весь на нервах из-за Гостей. А в ту ночь плохо спал из-за него же. Глаза у него были красные, но это из-за дыма. Руки обуглились, ткани отмирали… Что тут говорить о подмышках. Боже, он даже пошевелиться не мог без боли. Кожа трескалась, рвалась. Я… Да никто из нормальных людей не может представить себе ту адскую боль, что он испытывал. Но при этом он держался и не кричал. Действительно не доставлял проблем. Он, как бы это сказать… Думаю, он сгруппировался так, потому что пытался просто контролировать её, эту боль. Я тогда ещё не до конца всего понимал, а теперь вспоминаю, думаю. И он не лёг бы на диван не из-за скромности, а потому, что более прохладный твёрдый пол – это лишь наиболее стабильное и предсказуемое из ощущений. В общем, почувствовал я себя полным идиотом, надругавшимся над умирающим. Больше проверками ему не докучал. Не мог кто-то в его состоянии думать об убийствах. Только было, что один раз я снимок его сделал. Эта тема с аурами – конечно, безусловная чушь. Так, по крайней мере, я был убеждён до того. Ещё посмеялся, что по телеку такое навязывали. Не первое ж апреля. Никогда по ним людей не судил. Но так, бывало, от скуки с этой камерой игрался. Всё-таки у всех что-то разное получалось. Это необычно. Решил как-то и пожарного щёлкнуть. А он ещё и с юмором парень в его-то положении. Сказал: «Да, конечно. Сейчас получится лесной обугленный труп, так всегда». И знаешь, что получилось? Человек из пламени. С чёрным пятном, будто бумага подпалилась на этом месте. В тот момент я потерял дар речи. Может, так совпало. Но что, если эта камера – и впрямь не игрушка? … Да, он был плох. По-настоящему плох. Даже хирург, который поселился у меня в кладовке, лишь вынес неутешительный вердикт и развёл руками. Ему было уже ничем не помочь. И всё-таки я давал ему обезболивающее. Надеялся хоть как-то облегчить… Но это было уже, как говорят, как мёртвому припарка – причём почти буквально. И всё же… мне было так жалко его. Я какую-то неестественную, больную жалость к нему стал испытывать. До щемления в груди. Со смерти отца не проронил и слезы. И то тогда это было смешано со злобой и жалостью к себе. А тут… Как-то быстро он в меня въелся. На следующий же день я с ним стал проводить больше времени. Поначалу из чувства вины за вчерашнее. Потом он меня заинтересовал собой и уже как-то… не хотелось от него отходить. Не могу объяснить сейчас… что это такое было. Запутался. Не хочу врать ни тебе, ни себе. Ему часто хотелось пить. Я один раз ему дал воду в кружке. Но он её чуть не разбил. Тогда я стал сам поить его. И несколько раз пробовал даже покормить. Видно было, что ему это доставляет мучения. Не хотел истязать его. Но в голове как сорванный подростковый голос какой-то вопил вроде «Пожалуйста, пожалуйста, поешь! Мне не надо, чтобы ты умирал! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Я не знаю, что ещё для тебя сделать!». Он съедал немного жидкой пищи будто из вежливости и отворачивался, говоря, что ему хватит. Я водил его в туалет поначалу. Он поднимался с трудом и шёл, опираясь на стену и на меня. Я удивлялся, как он вообще смог добраться до моего дома пешком. Под конец он так ослаб, что… … Врач тоже помогал частично о нём заботиться. Когда я поддерживал его при ходьбе, понял, что любое прикосновение причиняло ему острую боль. Всё его тело было практически открытой уязвимой раной. В то же время… эти моменты… были единственной возможностью дотронуться до него. Ты бы сказал, что я поехал?.. А я сам не знаю. Уже ничего не понимаю. На второй день он был ещё полностью в здравом уме. Тогда я прилично с ним побеседовал. Он рассказал мне о своей работе, о причинах лесных пожаров и ещё немного о том роковом полдне. Много ругал начальство. Жалел, что теперь не может выкурить сигарку-другую. С иронией каялся, что вот, пожарный – и курил. Для простого рабочего он оказался весьма интересным и начитанным. Знал наизусть кое-какие стихи. Любил музыку и захотел послушать её, пока слух не упал из-за повреждений ушных раковин. Я пообещал получше настроить для него радио. Он… был отцом. Когда он только постучал в мою дверь, сказал, что пришёл сюда, потому что транспорт больше не ходит. Но мне показалось это странным. Ведь, насколько мне известно, тот сгоревший лес не так-то близко отсюда, а он как-то до нас добрался. Но потом… он признался мне, что не пошёл домой из-за своих детей. Не хотел, чтобы они запомнили его таким. Я понимаю его. Если меня в первый раз напугал его вид, то детей отец в таком состоянии мог и травмировать. Почти наверняка. В этом он похож на тебя, знаешь… Когда ты не хотел, чтобы она увидела тела в траве. Следующей ночью я лежал и думал над его решением. Ведь дети осиротели. Если дома с ними нет никого, то они остались совершенно одни. Просто не дождутся отца и так и не узнают… Нет, они решат, что он погиб тогда под полуденным солнцем. И это будет их правдой. И это… Нет, сейчас не об этом. Не могу пока об этом. Я думал, не эгоистичен ли его поступок. Но потом понял… А что он мог бы сделать? Как им помочь? Напугать, придя к ним полутрупом, лечь и разложиться в их доме? Когда он даже пить сам толком не мог… Он был прав в своём решении. Пусть они запомнят его героем. Их папа и есть настоящий герой. Больше всего его терзало то, что ему не дали умереть там, вместе со всеми. Он сгорел и обуглился до состояния живого мертвеца, но ему не дали работать дальше и послали прочь, как будто у него ещё было какое-то будущее. Вакансия освободилась, и в огонь бросили другую жизнь. Он считал, что спас бы хотя бы кого-то, если бы продолжал тушить, пока не упадёт. А иначе – что это за существование? Зачем его оставили скитаться по земле последние деньки? Ведь он не мог ни закончить своё дело ради ушедших товарищей, ни вернуться к семье и всё равно умирал. Так зачем? Это мучило его неимоверно. … Я просто… пытаюсь понять, почему он так запал мне в душу. Думаю, меня восхищали его мужество и альтруизм. По сути, он был просто маленьким коллективным тружеником, как пчела. Чертовски преданным своей работе и своей бригаде. Просто работа была опасная. Но он раз за разом, зная, что однажды может не вернуться, покидал свой улей. Бесстрашно. Лишь ради чужих жизней и природы. Он мог бы пойти на завод, но выбрал стать пожарным. Он горел так ярко, что в конце концов сгорел. Пока я тлел изнутри и сычевал в четырёх стенах. Да, он поносил начальство, но справедливо – ведь все смерти из-за их произвола, и они даже забрали его форму. В остальном же он… почти не жаловался на мир. В его словах было больше всего вины. За то, что не остался тогда с остальными. И поэтому мне стало по-настоящему стыдно. Один факт его существования, как та чёртова смертоносная солнечная вспышка, высветил всё моё жалкое нутро. Я винил в своих бедах всех, но не себя. Варился в своём уютном, маленьком нытье, возводя его во вселенские масштабы. Прятался от мира и от себя. А такие, как он, там снаружи тем временем рисковали всем, что у них было. Поклоняющийся Солнцу мужик, которого я как-то впустил, а потом его забрали КЧС, говорил, что оно поджаривает не просто так, а за грехи. Но я в это не верю. Оно сжигает и невинных. Тот пожарный… у него… Он… Про-сти… Слёзы так давят изнутри, поч-… С детства такого не было… В общем, я считаю, что… у… не-его не могло быть грехов. Солнце, как минимум, несправедливо. А как максимум – грёбаная сука. … Ты м-мо-ожешь винить меня за то, что я… я… е-го впустил. Ведь у нас здесь тоже дети. Твоя дочурка. Но… она видела его лишь мельком, понимаешь. Сейчас уже… не то время. Прости. Но я хотя бы не впустил ж-женщину с… трупом мужа. Это было бы слишком. Труп, разлагающийся в ванне? Нет. … Наверное, сегодня я больше не смогу. Продолжу завтра. Я и так слишком долго уже говорил. Не хочу, чтобы сюда кто-нибудь зашёл – особенно она, – и… К тому же, мне пока нужно время, чтобы… всё… пере-варить. И боюсь, сейчас я м-могу… В-вот ви-идишь? Жалкое зрелище. А-абс-сурдное. … Так что… на сегодня мы закончим. Я схожу за твоей девочкой и, наверное, уложу её спать. До скорого. Береги себя, где бы ты ни был.***
Это снова я. Кажется, сегодня я в состоянии говорить. Я больше никого не пускаю. Нам хватает народа. И КЧС тоже как будто стали обходить мой дом стороной. Но кто знает, сколько продлится это затишье. Она стала повеселее. К ней понемногу возвращаются детские игривость и любопытство, пусть и не в тех пропорциях, какие были до. У нас даже есть одна девчонка. Постарше неё, конечно, но самая молодая из всех. Подросток. Она с ней немножко играет. Как-то, что ли, больше понимает её в силу возраста. И твоя вот ближе к ней обычно держится. Она ещё говорит, что её очень забавляет усатый учёный, который там на кухне засиживается по вечерам. Это про нашего конспиролога. Врач ей тоже полюбился, хотя я думал, дети их боятся. Как-то к нам пожаловала воспитательница. Жутко любила детей и пыталась защитить их от жестокого мира, несмотря на признаки Гостей, но потеряла их. И, похоже, это… то, что она наблюдала за расправой над ними, ужасно её шокировало. Но в последние дни она начала больше общаться с нашей девочкой. И, знаешь, в её глазах я заметил маленькую перемену. Раньше она была очень подавлена и, в основном, плакала. Слишком мягкое сердце, слишком хрупкое. Боюсь, всё могло бы кончиться чем-то страшным… Может, даже самоубийством. Но сейчас, заботясь о единственном ребёнке здесь, она, как мне кажется, немного ожила. По крайней мере, я надеюсь. По-моему, это и для малышки твоей полезно. Она ведь и мать потеряла… Можно подумать, что жизнь в этих стенах медленно налаживается. И мне бы порадоваться, но я, к сожалению, не могу. Вроде бы, я обещал закончить свой рассказ о пожарном? Да. Удивительно, но дни после его появления были наполнены не только жалостью, болью, медицинскими кошмарами и наблюдением за его муками. Бывало, я выгонял из гостиной всех, когда нужно было обеспечить ему тишину и покой или когда он хотел со мной поговорить. А говорил он только со мной и немного с хирургом. Но наши с ним разговоры были более… неформальными и живыми. Он был мне так благодарен, был так уязвим передо мной. Иногда он относился ко мне, почти как ребёнок к тому, кто его приютил. Поэтому мне не хотелось, чтобы с ним хоть что-то случилось. Хотелось защитить его. Может, и не только поэтому… В какой-то момент, когда проснулся, я поймал себя на мысли, что первым делом с самого утра мне хочется заглянуть в гостиную. Чтобы проведать его. А всё остальное подождёт. Вот так вот… Признаюсь тебе в этом. … И если раньше… я не горел желанием вставать с постели и даже открывать дверь спальни – не то, что покинуть её. Сидел и лениво переключал каналы в телевизоре… То через пару дней после его появления с пробуждением сразу приходила бодрость, ноги сами поднимали меня, я одевался, если не спал полностью одетый, и почти распахивал дверь. Всё на одной этой мысли о том, что он – там. Я шёл по коридору мимо комода, и в свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь жалюзи, и этот комод, и чайный гриб на нём, и книги, и стены казались мне такими красивыми… В этот ранний час было так тихо, тепло. Я чувствовал умиротворение, почти как в раннем детстве или в школе, когда уроки пока не начались и класс ещё полупустой. Или даже как когда не надо было идти в школу, а батя был в хорошем расположении духа. В те утра я почти забывал о том, что солнце враждебно. Вдруг вспомнил, как всегда его любил и думал, что оно тоже меня любит, раз греет. Потом я приоткрывал дверь гостиной и ловил его взгляд в этом тёплом свете. И это… было дороже всего. Я не знаю, как описать это чувство. Оно – как бывало в детстве: приходишь в гости к другу и вдруг видишь у него на кухне попугайчика. И уже не можешь думать ни о чём другом, то и дело норовя сбегать посмотреть на ту самую клетку. И возвращаешься в тот дом уже не столько ради друга, сколько из-за этого попугая. Или как когда домой принесли ещё маленького котёнка, и постоянно только и хочется играть с ним. Довольно… плохие аналогии, но я не знаю, как сказать лучше. Говоря так о нём, я чувствую, что проявляю неуважение. Но он превратился для меня во что-то вроде маленькой бесценной тайны, хрупкого чуда, хранящегося у меня дома. Да, вот так. Он… стал для меня убежищем в моём собственном доме. Раз уж меня потянуло на метафоры… Меня удивляет, как тот, кто сгорел, сам умудрялся согревать другого только тем, что он был. Как догорающая свечка, от которой исходил жар, как от камина. Не внешний, а тот, который греет изнутри. … Помню, как принёс в гостиную радио и сел рядом с ним, привалившись к дверце стенки. Удивительно, но оно ещё улавливало какие-то музыкальные станции. Попадалась и классика. Один раз я настроил на случайную частоту и заиграла «Ave Maria». Та, что Шуберта. С печальным, но полным надежды пронзительным женским голосом. Я подумал, что было бы странным слушать её здесь: слишком возвышенная песня. Сам же я не верующий, да и не подумал бы так про него. Хотел переключить, но он коснулся моей ладони и сказал: «Оставь». «Что ж, – подумал я. – Повезло, что не „Лунная соната”». Отпустил ручку и посмотрел ему в глаза. В эти покрасневшие от лесного пожара. Они у него, по правде говоря, были зеленоватыми. В тот момент я обнаружил, что не могу разорвать зрительный контакт. Он тоже не отводил взгляда. И мысли тогда были непривычными. Кажется, я подумал о том, какими же они, наверно, были красивыми до того, как это случилось. Каким он, должно быть, был… Да, я не христианин, не поклоняюсь ни Солнцу, ни Смерти. Но тогда, глядя в это худое лицо-череп без бровей и губ, мне хотелось поклоняться лишь Ему. Самому лесному божеству, которое навестило мой дом в странный период жизни. Когда деревья вспыхнули, как спички, лес стал разваливаться, хвоя плавилась и всё усеялось тлеющими трупами животных, тогда в густом дыму он слился с лесом навечно. Душой он остался там, и это всё, что у него осталось. И он выбрал прийти на порог именно ко мне. И как же я, ничтожный призрак дома на отшибе, ему за это благодарен… … Очень боялся его потерять, потому что он вдохнул в меня такую жизнь. Казалось, тогда и её лишусь… … Знаешь, даже что у меня за ритуал был? Вроде бы, кошки, они же защищают от нечистой силы? А этот рыжий вообще какой-то волшебный, раз его появление мне предсказали. Глазастый такой. Словно точно сквозь стены смотрит на поля – не идёт ли там Смерть. Я кормил его консервами, гладил и нашёптывал ему просьбу, чтобы он от моего дома смерть отводил. Ради твоей малой и ради него – только бы дать ему умереть по-человечески. И правда, как будто помогало. … Ещё помню, как его лихорадило день на четвёртый, и я сидел напротив него на полу после того, как напоил чаем. Его трясло, зубы постукивали, и он только обнимал себя в попытках это унять. Я не мог даже принести ему плед или одеяло, потому что это причинило бы ему боль. Я мог только находиться рядом с ним и тихо разговаривать. Он говорил о своём прошлом, говорил о детях. О том, что ему надо было остаться работать, пока совсем силы не иссякнут. Умереть в лесу вместе со своей последней семьёй. Я утешал его. Говорил, что он и так сделал достаточно, ч-что он… ну вот, опять подступило. Да что ж такое… Говорил ему, что он и так самый настоящий герой, проживший прекрасную жизнь. Вот так я сидел и мог только смотреть на него. На его исхудавшее хрупкое тело, что мелко дрожало. И мне так хотелось… Чёрт, так хотелось просто его обнять. Просто протянуть к нему руки и прижать к себе. Но это было невозможно. Поэтому я не придумал ничего лучше, чем, глядя в его глаза, отзеркалить его позу и обнять себя за плечи. Чтобы он хотя бы, увидев, почувствовал… Не знаю. Возможно, это была просто жалость. Жалость к умирающему. Ещё в тот же день он подарил мне ожерелье. Неясно, откуда оно у него взялось и как уцелело. Оно не из камней или чего-то такого. Из пчёл. Мёртвых. И притом, вручая мне его, он произнёс очень красивую фразу. Мне она показалась знакомой. А потом я вспомнил про один сборник стихов, который мне как-то попался на рынке. Он у меня и сейчас есть. Вечером того дня я нашёл то стихотворение и перечитывал. Даже почти выучил наизусть. Там очень красивые слова. Их родина — дремучий лес Тайгета, их пища — время, медуница, мята… Это ожерелье… он хотел отнести его домой. Но не смог, поэтому и отдал мне. Я сейчас перебираю его в руке. Пушистое, сухое… Они ведь все пчёлы. Кто работает в это время. И пожарные, и доставщики. Но некоторые… уж больно жалят. Я отойду. Надо собраться с мыслями, настроиться.***
Вот теперь я готов. Но от этого всё равно не легче… Они его забрали. КЧС. Дело в том, что, когда пожарный пришёл, он дал мне в руки полезную бумажку. Такую же мне сотрудник КЧС всучил, когда забрал прославляющего Солнце. А нужны они были для того, чтобы самому выбирать, кем из народца пожертвовать. Если, может, кому не доверял. Просто выдаёшь им эту явку, и их этой же ночью уводят. А так кого попало забирали. Вот так, чувствую, один раз я его и сберёг. Выдал одному неприятному типу и той, у которой нашёл явные признаки Гостя. А потом этих бумажек у нас больше не осталось – новые не выдали. Ни одной. Твою я прятал как мог. Один раз её увидели, но я им не дал свои лапы к ней протянуть. Не могу предать тебя! Хотя бы ребёнка отвоевал. Этот тип, что заходил, не такой уж зверюгой оказался, о каких воспитательница рассказывала. Ну, чтобы детей в это впутывать. Но всё равно – тот ещё ублюдок. А вот его… Его я уже не смог защитить. Постучали. Как молотком по крышке гроба, тяжело. Я посмотрел в глазок. Не хотел открывать. Знал же, что будет, если открою. Но они так настойчиво, грозно колотили, как будто и так бы дверь вынесли. Пришлось им открыть. Завалились. Стали по комнатам рыскать, как ищейки. И увидел один его в гостиной. Остановился. Ёбаные хищники… Я не хотел его отдавать! Хотел полезть драться за него. Но что бы это дало? Хотел сходить за ружьём, но, казалось, они уже унесли бы его, и я даже не посмотрел бы на него в последний раз. Может быть, и надо было сходить за ружьём… Надо было. Сейчас понимаю: что угодно бы сделал. Я хватал их за руки, кричал. Пыта-ался донести до них, что он скоро умрёт. Е-ему… Ему уже ничего и не нужно-то было, кроме спокойной смерти. Они видели, что он уже совсем плох. Что он бредит, его бьёт дрожью. Он… он мог бы ум-мереть на сле-едующий день или через д-де-нь… в лу-лучшем-м случае. Они забрали всё! Отобрали у человека смерть в мире! У такого бедного хорошего человека. А-а-… Те-еперь он у-умер там, где б-б-… б-боялся больше всего. Он говорил, что там гибнут… Почему они просто не оставили его со мной?! Почему? Ну почему? По-че-му… Пос-с-следнее, что помню – он так… так кри-… чал, когда они его х-хватали. Мне… на-А-адо успо-… А… коиться.***
Я чувствую перед ним такую вину. Что не смог уберечь до самого конца. Когда до его смерти оставалось совсем чуть-чуть. Теперь прекрасно понимаю, что ты имел в виду тогда, сказав мне, что они могли бы забрать твою дочь только через твой труп. И я как-то… не успел спросить его адрес. А надо было. До чего же я тупой, что сразу не додумался. Непонятно теперь, что будет с его детьми. А так, может, я бы смог чем помочь. Хотя, возможно, где-то есть их бабушка – его мать. Остаëтся надеяться только на это. Терять его было всяко тяжело. Так я не увидел его смерти. Но лучше бы это случилось у меня на глазах. Лучше бы проводил его душу. Прости, что твою тоже не смог. … Гостиная опустела. Больше не хочу туда заходить. Я же сказал, что думал, будто вместе с ним лишусь жизни. Лишился. Когда за ними закрылась дверь, моё сердце просто упало, и на его месте образовалась пустота. Именно в тот момент я понял, что… теперь уже никогда не буду счастлив так, как был эти 4 дня. Да, меньше недели, но по ощущениям в этом новом мире бесконечно много. За эти дни я обрёл новый смысл и потерял его. Я опустошился, и у меня больше ничего не вызовет искренних эмоций. Мне жаль. Но я понимаю – это так. Честно говоря, мне хочется лечь и умереть. После него всё стало… ничем. Но я должен жить хотя бы ради оставшихся людей, среди которых и твоя малышка. Должен выполнить свой долг до конца, как он. Иначе выйдет, что его появление в моём доме и его жертва – всё было зазря. Я в ответе за них всех. Но я больше никого не пущу. Если ко мне ещё раз сунется КЧС-ник, я его без раздумий застрелю. Потому что нет Гостей хуже. Я принял решение. Запасёмся провизией, и я заколочу окна. К тому же, становится слишком жарко. Думаю, спустимся в подвал и будем дожидаться хороших вестей, если они вообще будут. Вот я и выговорился. Спасибо, что выслушал. У тебя это всегда отлично получалось. И я тебя не подведу. Надеюсь, ты в порядке, в какой бы из миров ты ни попал. Тот высокий тип из бара как-то спросил меня, что нас ждёт после смерти. Я ответил ему: во что верю, то и будет. Но он размышлял слишком пессимистично и сказал, что это всего лишь мечты. Но всё-таки я верю, что ты сейчас в лучшем месте. Береги себя и прощай. Отшельник кладёт безмолвную телефонную трубку на тумбочку и свешивает ноги с кровати. Выдвигая верхний ящик, видит так и не вскрытую пачку сигарет для пожарного. Тот однажды попросил, чтобы покурить напоследок, и хозяин дома заказал их с первой же доставкой. Рядом – маленькое ожерелье. Он достаёт его, кладёт на ладонь и бережно касается пальцем мохнатого бочка одного из крошечных телец. Он говорит медленно, полушёпотом, и его голос немного проседает и хрипит. — Возьми ж на радость дикий мой подарок – невзрачное сухое ожерелье. Из мёртвых пчёл, мёд превративших в солнце. — Вздыхает. — Мёд… превративших… в солнце. Стемнело. Он поднимает голову, глядит на зашторенное окно и решает встать, чтобы наконец впервые за много лет туда посмотреть.
