в случае пожара

Весь мир был у его ног. Максим, повернув голову, смотрел через пыльное, в разводах заднее стекло автомобиля, который, сбросив скорость, взбирался на пригорок. За стеклом остался город: кашляющие ядовитым дымом трубы, россыпи случайно разбросанных серых домов — вечер ещё не спустился, потому даже жёлтый электрический свет не раскрашивал жилые кварталы, — чахлые деревья и вереницы машин на петляющей автостраде. Город, расплавленный душным маревом, удалялся и оставался на задумчиво поднятой ладони. За рулём, то и дело ругаясь под нос, сидел Вепрь; Максим, когда отъезжали, запрыгнул на заднее сидение, а рядом примостился Гай, хмурый и сосредоточенный. Машина дёрнулась на ухабе, и Максим вновь посмотрел вперёд: в паре сотен метров над оградой и жидко растущими деревцами возвышался серый куб… Центр. Когда-то Гай вёз сюда его, желторотого птенца, который улыбался всем и каждому, ещё не зная, что за улыбку в этом мире дают сапогом под дых и пулю в грудь. История сделала круг, и невнятное начало накрепко сплавилось с уверенным концом. Свернув на парковку, машина плавно пристроилась между бронированным лимузином и разваливающимся грузовиком. Покосившись на Гая — тот сидел, напряжённо держа ладонь на кобуре, — он ещё раз спросил, заранее зная ответ: — Может, останешься? — Про шансы вернуться повторять не стал. — Нет, — Гай коротко мотнул головой. Поднял взгляд и привычным жестом потянулся к воротнику Максима, застегнул пуговицу. — Ты опять, — он поднял правый уголок губ, и Максим улыбнулся ему в ответ. Только ему. С подножки автомобиля он спрыгнул легко — как прыгают в бездну, заранее зная, что парашют не раскроется. План был чуть сложнее, чем три копейки: ровной строкой прошить здание, предъявляя один фальшивый пропуск за другим, и только когда последняя дверь неумолимо отрежет их от мира — прорываться с боем: не зная схемы, не зная противника, но зная финал. Страшно не было. Вепрь теперь был в курсе, что, если за двадцать минут ничего не произойдёт, надо как можно скорее убираться и что все люди живут на внешней поверхности шара — хоть и не поверил. Отчаянный задор будоражил кровь, но вместе с тем на поверхность сознания поднималось что-то мутное и тоскливое, все недели подготовки к штурму таившееся в глубине. Когда он и Гай влетели в коридор, вдвоём против шестерых, сердце стучало медленней выстрелов, безошибочно находивших цель. Один за другим пыльными мешками серые люди оседали на ковровой дорожке перед зелёной портьерой. Глухая тьма за ней и едва заметная кнопка вызова лифта. Быстрое контролируемое падение в коробке. Тоннель. Гай — всё это время он прикрывал максимову спину с бомбой в заплечном рюкзаке, — дёрнув кадыком, проглотил таблетку и коротко глянул на наручные часы. Когда Максим оказался в лаборатории Странника, он быстро понял, что химическая защита от излучения действует не только на «выродков», просто прежде никто не предлагал её остальным. Так что Гай тоже мог пройти депрессионный барьер — и иметь в запасе ещё восемь минут. По тоннелю мчались, едва касаясь пола — пусть подмога тем шестерым с автоматами и не пройдёт через барьер. Генераторы, массивные дуры, на низких частотах призывно гудели, подрагивая от нетерпения, в тупиковом зальце. Примитивные донельзя. Но Максим ночами, когда Гай уже сопел, головой уткнувшись ему в бедро, впечатывал в себя все книжки по местной электронике, дабы быть готовым к любому раскладу, любой схеме… Он дал себе одну секунду выдохнуть и сгорбился над мигающей панелью. Когда он разогнулся, расправляя плечи, едва не сведённые нервной судорогой, вся Страна Отцов, скованная цепью башен, от Заречья до хонтийской границы, от океана до Алебастрового хребта, слегла под тяжестью депрессионного поля. На ногах стояли только двое — и Гаю оставалось около пяти минут. Он уже вытянул из рюкзака, освободил от промасленной бумаги бомбу и замер наготове, в одну секунду способный сорваться с места и бежать. Губы сжаты в тонкую белёсую линию, и потемневшие глаза запали на осунувшемся лице. Над бровью шрам — только чудом осколок не задел глаз. Чудом не задел сердце. На этой выжженной земле так редко случаются чудеса, и одно из них они совершали прямо сейчас. — Мак, запускай и уходим! У меня четыре минуты. Он не шевельнулся. Обритый и исхудалый, Гай выжил вопреки дурману лучей и танковым гусеницам, вопреки ядовитому дыму и воронкам взрывов, немому грохоту и оглушающей тишине. Он выжил и вернулся домой, но больше не фыркал с усмешкой в ответ на максимовы глупые шутки и не оглядывал собравшихся, горделиво приподняв подбородок. Разве те, кто сотворил это с его Гаем, заслуживали чуда? — Что случилось? Мак, нам надо уходить, Мак! Ведь и сам Максим — робинзон, гвардеец, террорист, каторжник и кто-то, кем он ещё не успел стать — не был и не мог быть прежним. Если древние правы и есть в человеке невесомая субстанция, именуемая душой, то каждый на этом огромном радиоактивном могильнике кто долотом, а кто и голыми руками отламывал от неё по кусочку, пока не остался один каркас, без забав и мечтательности. Жизнь — хотя нет, не сама жизнь, но лапищи каждого, жаждущего заполучить себе обломок максимовой души — изуродовала его до неузнаваемости, но он продолжал стоять. — Мак, времени нет! Я не понимаю, что… Как там сказал Колдун — ему надо слегка подрастянуть совесть? Чтобы та не трещала от объёма и направления задач, продиктованных разумом. А ещё что свобода сама по себе не означает счастья. Или это уже в тон ему додумал Максим. — Массаракш, сделай уже хоть что-нибудь! Я же не могу оставить… Однажды он пообещал, что научит так бестолково бросавшихся на смерть повстанцев жить. Теперь ведь он мог столь многим больше. Не только жить, но и быть счастливыми, но и… Мысли, прежде медленно ворочавшиеся под давлением на глубине, сейчас разворачивались перед ним в живописные картины в доли секунды. В первую очередь, отстранить ушлого Прокурора, порешить с Отцами, а следом… — Мак, меня сейчас срубит, пожалуйста, скажи, что ты взорвёшь бомбу! Гай — одни тревожно распахнутые на пол-лица глаза и перекошенный криком рот — крепко вцепился в плечи Максима побелевшими пальцами. И ведь не смог, не стал сам, без отмашки запускать часовой механизм. Легко высвободившись из захвата, Максим аккуратно сжал его дрожавшие плечи и так твёрдо и уверенно, как никогда прежде, наконец ответил: — Нет, мы сделаем иначе. И, когда Гай под ударом депрессионного излучения осел в максимовых руках, ласково прижался щекой к его горящей щеке. Опустил его на пол и, решительно отмеряя каждый шаг в гулком бетонном коридоре, направился к лифту в радиорубку.

*

Её днями были каждый второй и пятый на неделе. С недавних пор ему пришлось забыть про выходные, и главной роскошью, что он мог себе позволить в удачные дни, был четырёхчасовой сон. Раньше он и представить не мог, что бывает столько работы — если бы вместо него было пять, десять Максимов, и те едва ли справлялись бы с завалами дел. Но всё же два раза в неделю он позволял себе выдохнуть, на час-полтора заглянув к ней в гости. Каждый раз Рада улыбалась, когда он появлялся в дверях и, как прежде, беззаботно махал ей рукой. Она обнимала его, приветствуя и прощаясь, и сердце её колотилось, как у маленькой птички. В заточении у Странника до неё не доносилось никаких сведений из внешнего мира, так что теперь она с жаром расспрашивала Максима обо всех событиях дней минувших и сегодняшних. И он, сам себе стерев морщинку со лба, рассказывал, сглаживая углы. Была война, но кончилась, и они вернулись домой. Соседи могут напасть снова, но им есть, чем отражать атаки. Власть Отцов свергнута! У Максима при поддержке подполья получилось скинуть зажравшихся олигархов в погонах — тут он распалялся, но быстро успокаивал себя, чтобы не пугать Раду, — и поквитаться с ними. Пока граждане не смогут сами избрать новое правительство и главу, по мере сил он и лучшие люди из штаба подполья станут исполнять эту обязанность. Больше никого не преследуют, не травят рейдами за то, что у них болит голова. У него уже готова программа демилитаризации — только жизнь немного устаканится, и домой смогут вернуться все. А дальше строительство, открытие новых школ и университетов, очистка природы от загрязнения и радиоактивных отходов… Всё будет. И все обязательно будут счастливы. Рада кивала ему, и губы его расплывались в улыбке. Она нахмурилась только однажды: когда Максим, покачав головой, сказал, что из-за напряжённой обстановки в столице ей пока опасно покидать дворец. Но он попросил её не печалиться, и она, закусив губу, понимающе кивнула, только в глазах что-то поблекло на мгновение. Рада вообще была очень понятливой. В первые же дни её навестил дядюшка Каан в шерстяном костюме с иголочки, с блеском в помолодевших глазах. Вся прежняя квартира вновь перешла в его единоличное владение, и, хоть он успел мимоходом пожаловаться Максиму, что одному в этих комнатах пусто, но долго благодарил за расселение соседей. Он рассказывал племяннице, как с концом войны с удвоенной силой кинулся на исследования — университет впервые за годы получил приличное финансирование, — как ему удалось доказать возраст какого-то океанического ископаемого и как он наконец утёр нос коллеге Шапшу. А больше ничего не рассказывал. Чтобы Рада не тосковала, Максим поручил украсить её комнаты цветами и кустами. Когда он ещё работал в лаборатории Странника — кличка его, даже в мыслях, скрежетала об извилины, — то узнал, что биологический отдел занимается возвращением к жизни вымерших растений. Он попросил ребят выделить ему по паре образцов каждого и превратил маленький дворец в джунгли. Беседуя, они бродили в зарослях монстер, фикусов и папоротников, присаживались отдохнуть под ветвями пальмы, любовались орхидеями и гибискусами в кадках. Точнее — местными растениями, которые напоминали ему монстеры, орхидеи и гибискусы. На «лилии» и «розы» у Рады оказалась аллергия, и ему пришлось забрать широкие керамические горшки в свою спальню. Максим очень любил прогуливаться в джунглях, так напоминающих ему земные, и Рада разделяла его любовь. И его веру в то, что скоро всё совсем наладится, разумеется, разделяла. Максиму казалось, в вечера с ней он дышит полной грудью. Одно только бросало тень на эти счастливые час-полтора. В первую же спустя недели разлуки встречу Рада спросила, когда она сможет увидеться с Гаем. Склонив голову набок, он объяснил, что Гай тоже рвался повидаться, но занят ещё сильнее самого Максима, ведь никому больше тот не может так доверять. Рада приняла ответ, но, варьируя формулировки, спрашивать не прекратила. «Когда Гай сможет ко мне заглянуть?», спрашивала она. Максим рассказывал ту правду, что не могла её потревожить: Отцы-захватчики не могли так просто упустить своё место и привилегии и отчаянно сопротивлялись новому порядку. Гай принёс неоценимую пользу, нейтрализуя все их попытки вновь узурпировать власть. «Гай никак не освободится?», спрашивала она. Гай очень-очень занят, рассказывал он. Представляешь, как сложно навести порядок в армии и гвардии после революции? То-то же. Она не понимала, но смиренно кивала. «Что там братец, не вспоминает обо мне?», спрашивала она. Волнения на южной границе, рассказывал он, заставили Гая срочно покинуть столицу. Невероятно сложно в молодом государстве выделять время на частную жизнь. «Максим, я очень скучаю по Гаю, отправь его ко мне, пожалуйста», говорила она, и серые глаза, в точности как у брата, блестели. Он рассказывал, как Гай путешествовал едва ли не к устью Голубой Змеи, чтобы выследить приспешника Отцов, который удерживал Раду, но безуспешно. И пока не выйдет поймать врага, он не смеет видеться с сестрой. Рада кивала. Максим просил её делиться, чем она занимается в его отсутствие. Рада удивительно много читала — всё, что попадалось ей в руки: от старинных сборников поэзии до справочников по физике, медицине или инженерному делу. С удовольствием он слушал её пересказы: так ладно, акцентируя важнейшее, она излагала что угодно своим мягким голосом. Иногда поправлял, если в книге, о которой она говорила, были грубые ошибки. Она принимала исправления к сведению. В одну из встреч, в пятый день недели, когда они устроились под навесом пальмовых листьев возле спящего фонтанчика, Рада попросила его: — Ты ведь никогда не рассказывал, как вам удалось свергнуть власть Отцов… Расскажешь? На ней было длинное тёмно-синее платье с растительным узором по вороту и манжетам, волосы она распустила, убрав за спину. Обычно он не обращал внимания на её внешний вид, но нынче отчего-то заметил, как особенно она бледна в синем. — Рада, милая, — вкрадчиво начал он, — не обо всём сейчас можно говорить так прямо. Однажды об этом напишут в учебниках, но пока что-то должно оставаться тайной. — Но мне ведь можно? — склонив голову набок, она, не опуская взгляда, пристально смотрела ему в глаза с прежде незнакомым выражением. — Мне надо знать. — Радость моя… — Максим, мне надо знать. — Лицо Рады на момент исказилось, словно она изо всех сил пыталась не расплакаться, но снова выровнялось и выцвело. — Я чувствую благодарность к тебе и не знаю, куда деться от этой благодарности. Скажи, мне надо знать, Максим… — В другой раз. — Одним движением он соскочил со скамейки и посмотрел на неё совсем сверху совсем вниз. Напряжение, сковавшее тело, в одну секунду отпустило её, и она легко поднялась вслед за ним. — Ладно. — Пожав плечами, Рада замерла взглядом в точке где-то за его ухом. — Ну что, до новой встречи? — спросил он, слегка виновато растянув губы в улыбке. Не хотелось прощаться так, но их время выходило. — До новой встречи. — Рада прижала его к себе в невесомых объятиях. Сердце у неё колотилось, как у птички-колибри. Вдохнув тёплый запах её волос, Максим стал отстраняться — и только в последний момент, на чистых инстинктах сумел поймать руку. Что-то острое впилось в его ладонь, и Рада забилась, как в силках. Удерживая её одной правой рукой, он разжал кулак левой и увидел тонкой ниточкой стекавшую по запястью кровь — царапина, затянется к вечеру — и шпильку, обычную длинную шпильку для волос, наподобие китайской, и очень острую. Рада метила в горло, понял он. — Что ты сделал с ним?! — В тёмных серых глазах не осталось ни капли разумного. — Что ты сделал с ним такого, что мне нельзя его видеть?! Отчаянно она вырывалась, выламывая руки, но стоявшая в тени охрана уже подоспела, приняв её от Максима и вколов в шею шприц с успокоительным. — Что ты сделал с ним?! Что ты сделал с нами? — Рада трепыхалась в руках охранника, и волосы неаккуратными прядями падали ей на лицо. — Просто признайся, я благодарна тебе, просто признайся! Неумолимо она слабела, оседая в чужих руках, и прежде, чем сознание оставило её, Максим опустил наконец оцарапанную руку — шпилька тонко звякнула о камень, — приблизился и, склонившись так, чтобы чувствовать её рваное дыхание, сказал: — До новой встречи.

*

Круглые зелёные глаза напротив смотрели, не моргая. В них не было страха — все эти недели Максим так мечтал увидеть страх в глазах врага, но видел лишь ярость и глухую уверенность. Максим смотрел в дуло пистолета. В полурасстёгнутой рубашке, безоружный и спиной жмущийся к кровати с балдахином — Странник специально подгадал, когда он будет беззащитней всего. У ног лежал труп Гая — он тоже не успел схватить пистолет. — А его-то за что? — спросил Максим, кивнув головой вниз. — Он просто исполнял, что я скажу. — За то, что исполнял, что ты скажешь, — мрачно отозвался Странник. — Должно же у меня быть хоть какое-то сострадание к человеку. Он выдохнул. — Как это связано с… — Руки выше! Каким образом ты собирался удерживать страну без маломальской политической программы? Странник, массаракш, действительно был страшен: на костлявую долговязую фигуру в едких сумерках ложились длинные тени, вздыбившиеся на крючковатом носу, оттопыренных ушах и обтянутом кожей черепе. И пистолет. Верилось, что этот, в отличие от Чачу, знает, что надо в голову. — Моей политической программой, в отличие от тебя и твоих Отцов, было не мучить, не бить людей, не кидать их в топку, а воспитывать. — Он нашёл в себе силы на язвительный тон. Отчего-то вместо того, чтобы стрелять, Странник хотел говорить с ним. Он проделал огромный путь от устья ядовитой реки, пробился через все заставы и кордоны, наверняка положил немало народу и оказался в сердцевине самого охраняемого здания столицы, чтобы поговорить. А значит, Максим будет говорить, незаметно, сантиметр за сантиметром, отступая к кровати. Главное — не смотреть вниз. — Ну, своего ручного гвардейца ты хорошо воспитал. — Не смотреть вниз. — Он почти добрался до меня у Голубой Змеи. Глядеть на него больно было. И противно. Тебе не противно? У Странника были кустистые безупречно седые брови и застывшие, абсолютно неподвижные глаза. Нельзя было отводить взгляда от его лица, чтобы он не отводил от максимова. — Я, по-твоему, должен с криками рухнуть на колени? Я собрал работающее правительство из лучших штабистов. Аккуратно перенёс вес с носка на пятку. Оставалась пара движений. Ковёр был таким мягким и, должно быть, так хорошо впитывал кровь. Крови было немного: одна тонкая, совсем почти чёрная струйка, стекающая со лба. Ковёр всё впитает. — Все твои лучшие штабисты разбежались кто куда, болван. Правду говорил зловещий Странник, куда уж правдивей. Каждому и каждой в обмен на сотрудничество Максим дал таблетки, покрывающие почти всё время лучевых ударов, но они уходили. Один за другим эти бедные люди, которым он подарил шанс всё изменить, уходили, растворяясь в хаосе новой жизни и надвигающемся с океана предчувствии войны. Они уходили, не оставив и нити, за которую их можно было бы вытянуть обратно, бросив его с горсткой беспомощных управленцев и среди народившихся, как грибы, заговорщиков. — Предатели. — Показательно он скривился. Аккуратно, невесомо переступил с носка на пятку. На скулах Странника заиграли желваки. Икроножными мышцами Максим наконец упёрся в изножье кровати. — А его, — Странник мелко кивнул вниз подбородком, — сестра, что повесилась в твоей золотой клетке, тоже предательница? Не смотреть вниз! Медленно оторвать ногу от пола и пяткой дотянуться до кнопки на ножке кровати. Раз. — Стоять! Выждать несколько секунд в дрожащей тишине. Два. Сейчас верный человек в Центре врубит чёрное излучение, и… Ничего не происходило. Странник не падал, схватившись за голову, оземь; неподвижной античной статуей вечно гневного бога он врос в пол. Неужели, нашёл защиту? Или Центр уже в его руках? Или?.. Сердце стучало набатом. Если сейчас броситься на пол и схватить его за ногу, он не успеет выстрелить, и крохотный, но шанс… Но только максимов взгляд метнулся, голос гаркнул: — И не думай. — Глаза Странника ожили: тот смотрел, зло прищурясь. — Junge, was hast du getan? — Alles, was notwendig war, — бросил он в ответ. А потом понял. А потом он понял и чуть не задохнулся в липком цветочном аромате — запахи и звуки вернулись и ударили в один миг. Лилии и розы, железо, пот и пыль, два неровных дыхания. От рези, подобной циркулярной пиле, в грудной клетке не получалось глубокого вдоха. Не получалось вдоха. Он стоял посреди онемевшей спальни, и первые багряные всполохи рассвета дрожали на светлых обоях и узорчатых листьях, на голом черепе человека, пришедшем вовсе не убивать его, и на мертвеце, который однажды любил и верил. Максиму снова было двадцать, и его руки стягивала чужая засохшая кровь. — Наигрался, Каммерер? Как тебе вообще в голову пришло... — Перекошенное лицо плавилось в колыхавшемся багрянцем мареве. — Всё, пришло время отвечать за дела. Чего стоишь? Быстро подошёл ко мне. Максим не мог сдвинуться с места. — Быстро, говорю! Для чего-то способный слышать и видеть, он накрепко был впаян в пол. Чтобы подойти к взбешённому человеку, пришедшему за землянином Каммерером, нужно было перешагнуть через тело Гая, а он не мог. Никак. Весь мир был у его ног.