Хозяин Леса и Болота

      Поверие гласит: сплети венок из двенадцати трав, поверх установи свечу да пусти по реке. Чем дольше свеча горит — тем дольше проживешь. Чем дальше венок уплывет — тем счастливее брак и крепче суженный любить будет. Потонет — вытащи из воды, сквозь него в ладони воды набери, умойся — вода унесет несчастье в любви, что сулит потонувший венок, — да вновь пусти. Прибьется к берегу — совсем скоро жениха иль невесту найдешь. Поймает кто — тот и судьба твоя.              Так шептали девушки. Так говаривали старухи. Так смеялись юноши, прыгая в реку да ловя венки, посылая воздушные поцелуи краснеющим девицам. Обряд совсем нелепый, глупый, но такой завораживающий, когда венок из цветов да пахучих трав полевых плывет, подпрыгивая на волнах, поблескивая в черной реке отсветами свечи, что невольно замираешь, а душа стремится дальше, вслед за венком, за светом, за судьбой. Бежать вдоль берега мимо смеющихся девушек, огибать заливающихся хохотом парней да смотреть лишь вслед огоньку, пока не пропадет он в тени вековых деревьев, куда гибкая река, урча и мурлыча, прячется от назойливого внимания, точно оробелая невеста. В лес ходить нельзя: опасно. Там нечисть, духи и нимфы, что утащат и превратят в кривой дубок. Там лесные тролли, неприкаянно скитающиеся да живьем съедающие путников. Там Хозяин Леса и Болот, что ведет за собой, торопит, путает голубыми огоньками, заманивает в топь, а после смеется, пока ты захлебываешься в трясине. Потому провожай венок, беги за ним, но в чащу — ни ногой.              Праздник окончания сбора урожая — великое празднество. В последнюю ночь Самайна все оканчивают работу, загоняют скот, пируют да веселятся. Жгут костры — пылает новолунная ночь! — гадают — какую же руну выведет жрец? какое наставление даст, пока не началась Темная половина года? — танцуют без устали, поют во всю глотку — прогоняют порождения тьмы смехом и плясками. Жгут полынь, чтобы духи обходили стороной, гоняют скот меж двух костров, дабы очистились от грязи и пережили зиму. А сколько угощений! Собирается вся деревня, выстраивают в ряд коров, гусей, кур, овец; и ходит жрец, и трясет курильницей, и качает головой, коли животинка до следующей Светлой половины года не доживет. И тут же — раз! — слетает башка. Мясо — запасы на зиму, но из нескольких туш можно и явства наготовить. Фрукты, овощи, хлеба, вино — ешь да пей, сколько влезет, готовься встречать с новолунием зиму.              Танцы вокруг костра, обряды — это Минги любил. Он только вошел в тот возраст, когда все, что придает мужчине очарование, начало пробуждаться в нем. Тонкая полупрозрачная рубашка, исписанная рунами и искусно исшитая узорами, скрывала не до конца оформившуюся, совсем еще мальчишескую фигуру да нарочито небрежно обнажала ключицы, неплотно запахнутая. Каштановые густые кудри падали на плечи, и медово-золотая кожа выдавала в нем обласканного солнцем любимца лета. Он был молод, задорен; вот только слишком юн, чтобы осознать, какую красоту щедро подарила ему матушка-природа. Эта новая, неизведанная сила пышущего жаром тела была еще не известна ему, он не понимал еще, как ей пользоваться, и оттого мальчишка пытался выглядеть уверенно, храбрился, приглаживая волосы и вступая в круг неистово танцующих парней и девушек. Кокетливые смешки и ласковые руки танцующих людей, кружащих вслед за собой, вызывали в нем лишь робость, рождая практически детскую растерянность, но юноша уверенно шел, ступал босыми ногами по примятой траве, кружась с остальными и широко улыбаясь, пока румянец ложился нежной прелестью на высокие точеные скулы.               — Пускай его! — кричали, смеясь, друзья. Минги трясся на берегу, сжимая несчастный венок. Он выглядел несуразно на фоне идеальных, красивых венков остальных, которые покачивались на волнах или уже игриво лежали в руках суженных, капая холодной черной водой. — Ну же!              Юноша, спотыкаясь, спустился к реке, наклоняясь на аккуратно кладя свое творение на воду. Тот остался на месте, и смех друзей вызвал смущение. Минги потянулся и толкнул его кончиками пальцев. Свеча приветливо моргнула, заискрилась, а потом венок, крутанувшись, с тихим бульканием ушел под воду.               — Мой, мой лицо! Ну же! — закричали наперебой из-за спины, и даже незнакомые голоса примешались к этой мешанине: другие, увидев это, принялись подбадривать молодого человека. — Лови его! Ну!              Прыгнул в воду; вода ледяная, колючая пустила мурашки. Капельки от разбивающихся о ноги волн падали на бедра. Наклонился и выудил венок, осторожно опуская его на воду вновь. Продел руки, набрал воды и плеснул в лицо. Улюлюкание, крики поддержки, веселый смех — еще раз умылся, выпрямляясь. Вода, запутавшись в волосах, податливо потекла по широкой груди холодными струйками. Отцепил промокшую насквозь свечу и кинул на берег.               — Другую дай! — крикнул, и мальчонка какой-то с готовностью бросил. Поймал ее мокрыми руками, прикрепляя к венку. Сплести его нужно было ровно из двенадцати трав: каждый месяц — каждая травушка. Тринадцать — нельзя, сам себя сгубишь. Но Минги, увлекшийся, совершенно забыл о том, что нужно добавить какой-нибудь гибкой тонкой травы, например, тот же вьюн или плети ивы, и его венок получился, бесспорно, богатым; привлекал ромашками, васильками, колокольчиками, осокой, вот только свечу вплести было невозможно. А потому, воровато озираясь, точно задумал какую-то пакость, незаметно утащил травинку вьюнка, выбрав самую непримечательную, чтобы не бросалась в глаза да спуталась с остальными. На эту, тринадцатую, он и крепил свечу. — Вот же!.. — цокнул языком. Свеча поджигаться не хотела. Ног он уже почти не чувствовал: продрог до костей в ледяной воде. Наконец огонек взвился, затрещал, заискрился, застрекотал, и юноша вылез из воды, глядя на то, как его пышный венок наконец поплыл своей дорогой.              Друзья ударили по плечам, навалились со всех сторон, подшучивая: уж несколько девиц приценились к венку, наблюдая и выжидая, когда же он прибьется к берегу. Смущение окрасило щеки его очаровательным розовым. Побрел вдоль реки, выпутываясь из рук. Его завораживало это: непроглядно черная тьма воды, золотистый отблеск, роскошные цветы и несчастный вьюн.               — Ах ты ж!.. — заругался, стоило огоньку свечи, куснув воздух, погаснуть. Руки еще были мокрыми.               — Видать, намочил, пока ставил, — раздалось на ухо.               — Ох, братец, — засмеялся кто-то с другой стороны, — дурной знак, дурной: два раза, гляди, потухла!               — Да поверье это все, — перебил девичий голосок. — Минги-я всех-всех переживет. Сплюньте, гады!..               — А ты, поди, больше всех хочешь, чтобы его веночек-то прибился!..               — Ну-ка, цыц, — вторил другой женский голос. Певучий и мягкий. — Балабол! Сестрицу мою уж замуж позвали.              Минги их не слушал. Сердце колотилось в радостном предвкушении: ему вот только позволили гадать, участвовать в обряде!.. Все прошлые годы в день праздника Самайна он наблюдал лишь из окошка дома, как девушки да юноши плетут венки, как танцуют и веселятся, и вот он, завороженный, окрыленный, бежал за своей судьбой. Приметы приметами, но как прекрасно видеть задорно играющий на волнах травинками да лепестками веночек, что из-под рук твоих вышел, что к судьбе тебя ведет. А тот все плыл да плыл, все никак к берегу приставать не хотел. Кто-то радостно хвалил его, мол, вот оно счастье: как долго плывет! Уж точно невеста любить его будет преданно и безмерно! Повезло юнцу, что так долго ждал чарующего момента.              Все прыгали вокруг костров, пили и ели, кричали, гоготали, горланили песни, а венок скакал, бежал все дальше, призывно покачивая потухшей свечой. Минги с тревогой смотрел ему вслед и ускорял шаг, уже срываясь на бег: лес все ближе, нависал ветвями-лапами, пытался сцапать когтями-листьями. Иголки хвойные уж в ступни впиваются, а юноша все дальше от огней, разрезающей тьму, от горького запаха жженой полыни, что нечисть отгоняет, бежит за венком, за судьбой своей, очарованный. Будто зовет что-то, тянет, настойчиво за руку ведет. Точно Хозяин Болота, о котором легенды да сказки слагают.              Не ходи, дитятко, в лес, не ступай на кочки, не прыгай по берегу: оступишься, поскользнешься, упадешь — тут же в объятия попадешь, из которых не выбраться. Хозяин-то тебя очарует, опутает тиной болотной, утянет на дно. Только поминай, как звали. Ты, юноша, беги, сбивая дыхание, беги за венком, что уж и не разглядеть во мгле, но помни: свеча-то потухла. Осторожнее следует быть в обители нежити. Поговаривают, когда-то Хозяин Леса и Болота этот был человеком, прекрасным мужчиной, что красотой и манерами всех околдовывал. Прозвали его колдуном даже оттого, что прекрасным был, точно неземное творение. Побрел он однажды, говорят, в лес, да угодил в болото, оттого и пропал бесследно: только видят порой темную фигуру в окружении голубых огоньков да черные длинные волосы находят на кустах смородины и ежевики. Отмахиваются другие, пока им эту страшилку рассказывают, да смеются: не мог Хозяин Леса да Болота человеком быть. У твари этой сроду души не было!              Минги петлял, отодвигая ветви от лица, торопился, в воду прыгал, если по берегу не пройти было. Замерз, продрог, но упрямо следовал вдоль реки. Вот только потерял-таки венок свой, и оттого крутился на месте, не понимая, куда мог деться. Только-только был перед глазами — и уже пропал. Неужто к берегу прибился?.. Да кто его в этой чаще найдет? Злится, разворачивается и пытается отыскать венок в зарослях камыша. И угораздило же его забрести в эту глушь. Благо, путь обратно найти проще простого. Венка, однако, не было. Ни в камыше, ни в рогозе, ни в осоке, ни с этого берегу, ни с другого: специально залез по пояс, упрямо стискивая зубы от холода, да стоял, высматривал. Уж свечку-то белую во тьме можно было разглядеть. Но, нет. Ничего. Зло махнул рукой и развернулся, выползая на берег, насквозь промерзший.              Хотел было пойти в деревню, как увидел, точно светлое что-то мелькнуло в стороне. Неужто свеча? Бросился вперед, в крутому повороту реки, заозирался. Волосы растрепались, лезли в глаза и мешали смотреть по сторонам, но он лишь за уши заправил и продолжил крутить головой, чтобы увидеть знакомый отблеск. Увидел. Дальше по реке. Побежал, радостный и довольный. Вот сейчас он найдет венок, притащит в деревню, зажжет новую свечу, и снова пустит. И в этот раз поближе к берегу, чтобы какая-нибудь кроткая красивая девушка подобрала, краснея и смущаясь. Или какой-нибудь рослый умелый парень с обворожительной улыбкой. Ох, как все ново, как интересно! Замечтавшись, упустив огонек из виду вновь, оступился и кубарем покатился со склона прочь от реки.              Охнул, ударившись головой, еле как поднялся и тут же осел обратно на землю: голова кружилась, все тело болело, колкая тянущая боль вспыхивала то там, то тут. Присмотрелся и ужаснулся: все руки в крови, из-под подранной рубашки проглядывают ссадины. Ох и накричит же на него матушка!.. Она же несколько ночей не спала, вручную каждую руну вышивала, чтобы сына от злых духов защитить. И вот труд ее безвозвратно испорчен.              Задрал голову, оценивая, сможет ли забраться обратно, но отметил, насколько склон крутой, и понял, что ему крайне повезло, конечно: упав с такого обрыва чудом шею не свернул. Вздохнул, осмотрелся и, приметив вдалеке, кажется, более пологий склон, ведущий обратно к реке, побрел в его сторону. Ноги не слушались, голова гудела, тело саднило. Он брел куда-то, уже не разбирая дороги, но, кажется, в верном направлении. Во всяком случае, его тянуло вперед, что-то заставляло идти, спотыкаясь, настойчиво влекло. Холодно, мокро, больно… Черт бы побрал этот злосчастный венок!              Вышел куда-то и угодил ногой в воду. Моргнул, опустил голову и непонимающе нахмурился: разве мог он набрести на реку, не поднимаясь по склону? Но понял вмиг, что это не река, когда ногу его обняла тина и трясина, утягивая. Болото!.. Попятился в ужасе и только хотел повернуть обратно, как заметил венок. Замер, негодник, неподвижно на поверхности болота. Досада и горечь заполнили легкие: и как его сюда отнесло? Минги был уверен, что это именно его несуразный венок, а не чей другой. Знакомый вьюнок — несчастливый тринадцатый из всех трав — неаккуратно петлял среди цветов, накрепко призявав слегка подтаявшую свечу. Погасшая еще в деревне, она насмешливо поблескивает влажным фитилем.              Не успел ничего сделать, как венок вмиг скрылся под водой, точно утащил его кто-то, сидящий в трясине. Минги зло фыркнул и пнул ветку: ну и ладно. Больно ему нужно. Пускай! Новый совьет. Еще лучше и красивее.              Холодно и больно до ужаса. Он выдыхает и даже пара не видит. Странно… зима вот-вот должна постучаться в двери, последние пару недель только облачка пара из носа и рта да вырывались. Неужто здесь настолько тепло — или тело его такое холодное, — что ничего не происходит с воздухом? Кровь застилала руки, стекая багряными лентами на землю и растворяясь в воде болота. Сбитые ноги болели нещадно. Ему показалось, точно огоньки зажглись в ряске и подпрыгнули, пропадая в воздухе, прячась.               — А я гадал, что за прелестное создание навестило меня…              Голос мягкий, ласковый, теплый и журчащий, точно парное молоко. Минги оглянулся, но никого не увидел. Повернулся вновь, стараясь высмотреть среди деревьев человека, говорящего с ним. Ни страха, ни ужаса — лишь, что странно, умиротворение и душащее спокойствие. Любопытство.               — Покажись! — храбро крикнул, делая шаг вперед и едва не оступаясь. Неустойчиво покачнулся — ушибленная голова закружилась, и в глазах потемнело, — но крепкая рука схватила за локоть, придерживая и тут же отпуская, стоило юноше встать ровно. Минги вздрогнул, обернулся, но снова никого не увидел. Лишь голубой огонек кротко вспыхнул на мгновение ярче и тут же растворился в ночи.               — Коли пожелаешь… так покажусь, — повернулся вновь лицом к болоту и застыл, когда из болота потянулась когтистая рука, а следом за ней из-под воды вынырнул мужчина.              Длинные черные волосы, сливающиеся с мраком трясины, темные глаза, нежная улыбка на обескровленных пухлых губах; он был прекрасен, без сомнения. Он держал в руке венок. Свечи не было. Вьюн печально покачивался. Ни капли грязи, воды или налипшей ряски; идеально чистый, точно только-только сплетенный. Неужто…               — Нежить!.. — выдохнул Минги, отступая и все же поскальзываясь.              Упал прямо в заросли дягиля, отползая. Мужчина вышел из воды, запрокидывая голову, искренне смеясь так чисто и ясно, точно услышал презабавнейшую шутку.               — Уж сразу нежить, ишь ты!.. Молодняк какой пошел, — опустился на корточки и с хищной ухмылкой подполз. — А сам-то ты кто тогда?               — Ч-человек… — он был шокирован лишь первые мгновения, но страха все еще не было в груди. Мужчина был красив, высок, статен, двигался плавно и аккуратно, и черные одежды стелились следом, точно потоки мутной воды. Отбросил волосы за спину и нацепил потерянный венок на голову Минги.               — Прям уж человек? — пропустил спутанные каштановые волосы сквозь когти, вычесывая листочки и соринки. — Я ведь и сам когда-то им был.              Сверкнули зубы, и мужчина наклонился, приподнимая запястье юноши. Коснулся языком ран, слизывая кровь и не отрывая кипящего взгляда от плывущих глаз Минги. Тот смотрел на то, как нежить слизывает его кровь, в наслаждении причмокивая губами и облизываясь. Вот же!.. Неужели сам Хозяин пожаловал? Недаром говорили детям: не мой пораненных рук и ног в лесной воде. Хозяин Леса и Болота жуть как человеческую кровь любит: до нитки высушит, в лес заманит вновь, исцарапает ветками, изрежет колючками, издерёт корой. Места живого на тебе не будет!               — Так ты… — выдохнул, когда тот подобрался ближе, обдавая ледяным дыханием и слизывая кровь с ключиц и горла. Схватил человека за шею, задрал голову, впутавшись в волосы когтями, и принялся мелко покусывать плечи и горло, точно желал клыками вцепиться да всю кровь выпустить, чтобы устроить пирушку над бездыханным телом. — Ты… — сглотнул, стоило рукам изучающе скользнуть по боку, царапая, а языку опуститься на истерзанную грудь. Несколько глубоких царапин еще сочились кровью, и к ним приложились холодные губы. — Хозяин здешний? Господин мертвых топей?               — Можно и так величать, раз хочешь, — отозвался, отрываясь и сыто облизываясь. — Что ж ты, милый, — подцепил чужой подбородок, — веночек-то свой теряешь?              Минги моргнул, охая. Мужчина вновь захохотал, ледяными ладонями вцепляясь в лицо человека и расплываясь в белозубой улыбке. Выражение лица его было добрым, трогательным, радушным. Голос был ласковым, но нрав — ох, не врали сказки матушки!.. — жесток. Такой, что не приручишь, не укротишь, не сломишь. Но сейчас, любуясь юношей, Хозяин улыбался робко, покорно, смотрел ранимо и чувственно, как жених смотрит на невесту, годами трепетно любимую.               — Поймал я твой венок, красавец.              Минги ответил ему легкой усмешкой.