Моя великая вина и вечная скорбь.

Не камень Пальцев фаланги. Позвоночник, увы, не остов. Да не об этом: Новый Завет или Веды. Я бы предал тебя, мой ангел, я бы предал. Предавать удивительно просто. Серый туман зашевелился, скользя между колоннами и бронзовым столом, за которым в данный момент отсутствовали члены Клуба Таро. Клейн отложил в сторону молитвы своих верующих, написанные на бумаге, и тихо выдохнул, закрыв глаза. Он чувствовал усталость, но не в том смысле, что это было изнурительно или меланхолично, а в том, что у него было время закрывать глаза и на время отрешаться от своих проблем. Готовясь к Судному дню, Шут выполнил несколько сложных заданий, постоянно поддерживая барьер Мира Духов. Тишина теперь царила в замке Сефиры, даже Духовные черви вели себя странно тихо. Слишком тихо. Ангел мой, пойми: горечь обидных жалоб, Их громкое эхо, Я не могу спрятаться в своих смятых доспехах. Я не могу спрятаться в своих смятых доспехах, Я не могу спрятаться, Я не могу спрятаться, Я не могу спрятаться! Он провёл руками по лицу и посмотрел на свои тонкие пальцы в черных перчатках. Когда Клейн в последний раз как следует отдыхал? Сердце Клейна внезапно сжалось. Он вспомнил похожий момент и обхватил себя за плечи, как будто ему вдруг стало холодно. В течение пяти лет он спал и не вспоминал об этом, но сейчас... Подходящая атмосфера, да. Это просто то, что росло в моем узком сердце... Кроме этих надоевших слов, у меня больше ничего нет для тебя. Просто помимо этих надоевших слов… Просто, кроме этих надоевших слов, у меня больше ничего нет для тебя., У меня больше ничего нет для тебя… Клейн с грустью подумал о том, как бы он отреагировал на удар в спину от тайной марионетки сейчас, а не тогда. Он действительно хотел увидеть реакцию... неожиданности. Но... он испытывает только непонятную тоску по своей марионетке Герману Воробью, своему Благословенному, самому преданному безумному верующему. "Я не сержусь на него. Он просто хотел, чтобы я отдохнул, потому что они ни за что не оставили бы меня в покое... Нет, нас обоих, в покое. Мы оба были измучены, устали и слабы... Теперь я сильнее и знаю, что могу победить". Клейн пошевелил пальцами, и серый туман сгустился, создавая образ, знакомый до последней складки его одежды, оживляя тайную марионетку. Глаза Германа открылись, управляемые нитями, и Клейн почувствовал, как у него упало сердце. Просто кроме этих уставших слов, Просто кроме этих уставших слов, У меня нет! У меня нет! У меня нет… Тёмно-карие глаза за очками в золотой оправе с цепочкой были безжизненными, холодными и безразличными, в них не было и намека на жизнь. Это было совсем не то, что он увидел тогда, в разрушенном городе, когда перерезал нити духовного тела Германа. Этот взгляд был усталым, пустым, а лицо, похожее на мраморную маску с резкими чертами, не выражало никаких признаков усталости. Но это было в глубине его глаз, в плотно сжатых губах, и у него не было другого выбора, кроме как принять смерть от рук своего Бога. Клейн отступил назад, опустив голову. Марионетка не сводила ничего не выражающего взгляда. Настоящий Герман Воробей смотрел прямо на него, хотя и был очень, очень уставшим. Таким же уставшим, как и сам Клейн. "Ты - это я. А я - это ты". Но затем он убил Германа. Он убил это искусственную человечность, он убил всё, что делало его Благословенного живым. Он убил не марионетку, а человека. Он был настоящим и живым всего несколько минут, прежде чем погиб в руинах. Это осознание обрушилось на него, как многотонная плита. Руки Кляйна задрожали и сжались в кулаки. Марионетка не может жить сама по себе. По сути, это труп, лишенный духовности и собственного разума. Это не отказ от независимости, это норма - они должны подчиняться контролю кукловода, не имея возможности двигаться. У них нет собственной воли, нет выбора. Кукловод делает выбор за них. "Как поздно я это понял, ха..." Этой соли мы съели пуд, Хватило бы и горсти. Марионетка Герман Воробей послушно последовал за движением ниточек, подошел к Клейну и положил руки ему на плечи. Клейн обнял его в ответ. Это была всего лишь имитация объятий, как будто его обнимал манекен. Теперь это послушание и покорность были почти невыносимыми. Что еще он мог сделать, чтобы исправить ситуацию? Ничего. Марионетка не могла ожить по его команде и стать полноценным живым существом. Если не... Он взмахнул рукой, рассеивая туман, в котором находилась был марионетка. Он потянулся в историческую пустоту, притягивая к себе худую руку Германа Спарроу в черной перчатке. Некоторое время он держал глаза закрытыми, затем посмотрел на Клейна, но затем отвел взгляд. Клейн выдохнул. Становилось лучше... по крайней мере, на какое-то время. - Все в порядке. Тебе не о чем беспокоиться. Мы в безопасности в Замке Сефиры. - Клейн начал говорить осторожно, пытаясь завязать разговор. Плечи Германа опустились, когда Клейн взял его за руку, снимая перчатки. Он осторожно переплел их пальцы. Она ничем не отличалась от марионетки, но его пальцы медленно сжались в ответ. Это наполнило пустоту ощущением покоя. - Милорд, я... Клейн нежно притянул к себе мгновенно напрягшегося Германа, обхватил его голову руками и погладил по волосам. - Все в порядке, я же сказал тебе. - нежно, без упрека. - Не думай о прошлом. Теперь все кончено. Герман послушно замолк, и Клейн заменил стол и стулья на огромную мягкую кровать. Он ложится сам и тянет его за собой, укладывая рядом с собой. Его Благословенный снимает очки, ботинки, и плащ и ложится рядом с ним. Клейн обнял Германа и закрыл глаза. - Я здесь. Спи, все хорошо. Не бойся отдохнуть и ни о чем не беспокойся. Спи, мой Благословенный, спи. Герман медленно и глубоко вздохнул, обнял своего драгоценного Бога и тоже заснул, тихо и умиротворённо, не боясь, что его внезапно разбудит что-то ужасное или кошмарное. Клейн поцеловал Германа в лоб и заснул рядом с ним. Навсегда суждено мне запомнить: Твой задумчивый взгляд И лёгкую поступь… Предавать удивительно просто… Предавать удивительно просто… Когда он проснулся, кровать была пуста. Все вещи Германа исчезли вместе с ним в исторической пустоте. Клейн свернулся калачиком на кровати в одиночестве, снова ощутив потерю и разрыв своей связи с Германом. Это больно, это действительно больно. Неприятное чувство не исчезло, и даже марионетка с лицом авантюриста не заменила бы настоящего Германа. - Я справлюсь. - Он тянет нити, обнимая марионетку Германа. - Я обещаю тебе, со мной все будет в порядке. Марионетка с неживым видом обнимает в ответ, цепляясь, повинуясь нитям. Клейн не скрывал своих слез и тоски по тому, кто ушел навсегда.