Red string

             

***

      

[Selena Gomez — people you know]

             Умирать окончательно не хотелось. Проходить все круги Ада и навечно оказаться замурованным в собственных страхах — тоже. Потому, Сонхун оказался там, где он сейчас. С серебряными ножницами в руках, в полумраке уютно обставленной спальни, над кроватью мирно спящих на разных сторонах кровати людей. Наблюдающий за их спокойными выражениями лиц, пробегающийся глазами по совместным фотографиям на стенах. Ощущающий холод сквозящий меж двух тел. Окно спальни было закрыто плотно. Середина ноября за сомкнутыми шторами. Сонхун достаёт из внутреннего кармана пиджака небольшой ежедневник из чёрной кожи, открывает новую страницу, на которой красными чернилами красиво выведены имена «Дана» и «Юн». И, подцепляя острием ножниц алую нить, соединяющую ладони двух спящих, одним резким движением перерезает её. Делает ещё один срез, чтобы забрать часть нити и приложить её к странице под именами. Нить шипит, светится таким же карминовым, словно прожигает страницу, и остаётся на ней. Теперь навсегда. Девушка морщится во сне, ёжится, словно холод пробрался ей под кожу. Сонхун вздыхает, захлопывая ежедневник и убирая его обратно в карман пиджака. А затем, щёлкая пальцами, исчезает из чужой квартиры, оказываясь в парке в центре Сеула, неподалёку от скамьи, на которой, понурив головы, сидела ещё одна пара. Такой будет очередная его ночь. Такими оказывается каждый его день, с тех пор, как он заключил сделку с Аидом пять лет назад, отказавшись от окончательной смерти, кругов Ада и вечных мук. Думал ли Сонхун, что это возможно? Да, конечно же нет. Удивился ли он, узнав о том, что такая возможность есть? Сонхун не переставал удивляться с момента, как открыл глаза в Аду, уставляясь на высоченный забор из кольев. Когда настоящие Демоны с крыльями, уродливыми лицами и сияющими глазами окружили его, взяли под руки и понесли к главным воротам в Ад. Когда последним воспоминанием в голове отражался болезненный удар в грудную клетку, а на футболке красовалось пропитанное кровью пятно с дырявой тканью. Вздыхая ещё раз, Сонхун подходит ближе к паре, но те молчат. Смотрит только каждый себе под ноги и роняет слёзы поочерёдно. Расстались уже, подмечает Сонхун, опуская взгляд на их руки на скамье, меж которыми были сантиметры расстояния. И едва заметная, очень тонкая красная нить. В блокноте его их имена тоже были прописаны едва заметно, словно чернила на них уже кончались.       — И каков смысл резать вам нить, если вы уже и сами её дотёрли? — бурчит он себе под нос. Но работа есть работа, Сонхун знает. И о наказаниях за её невыполнение знает тоже, а потому, доставая ножницы, режет нить и вкладывает в ежедневник несчастный истончённый обрывок. Резать такие нити не легче, чем самые новые. Они не поддаются даже самым острым лезвиям, тонкие слишком, мнутся, цепляются. Новые же, как провода. Прочные, пружинистые, вминают в себя острие ножниц, и приходится прикладывать усилия. Сонхун не любит к таким приходить. Но у Сонхуна больше нет выбора. Один единственный из возможных он сделал, когда смотрел в бесконечно пугающие глаза огромного чудища, что являлся Аидом. Так он перемещается всю ночь между парами Сеула. Ежедневно. Режет и режет одни красные нити, чтобы кто-то свыше, как сказал Аид, вешал на запястья этих людей новые и новые…бесконечный круговорот красных нитей. Своё скептичное мнение Сонхун высказал ещё в первый рабочий день, пока с каким-то Демоном уплетал стейк на краю песчаного обрыва.       — Чушь это всё получается.       — Что?       — Нити эти красные, — хмыкал Сонхун, откусывая жадно кусок кровавого мяса. — Всю жизнь нам затирают о том, что такое только раз бывает. Встретить своего человека бывает невозможно. А оказалось, что эти нити тебе могут каждые полгода новые навешивать.       — Законы наши в целом странные, — ворчал Демон задумчиво. — Мы рушим то, что создают Ангелы. Они чинят то, что мы разрушаем и это…       — А у кого-то нить одна и на всю жизнь, — не унимался Сонхун. — И какая тогда к чёрту одна любовь на всю жизнь? Как в неё вообще верить можно…       — Поживи с пять веков здесь. Ты и не в такое верить захочешь… Сонхун ничего не знает про пять веков, но от пяти лет такой работы он в любовь верить только сильнее разучился. При жизни он и подавно не был романтиком, скорее скептиком и козлом. Что говорить теперь, когда за эти годы он успел прийти к одному парню уже четыре раза? Знали бы люди, как обесцениваются все эти нити судьбы, страдали бы они тогда так сильно по людям, которых им приходится отпускать? Но, увы, знать им об этом нельзя, потому что тогда Страдание, как Божество, лишится значительной части своего пропитания. А смерти Божества не хотелось бы никому. Так и вертятся все в этом глупом замкнутом круге. Люди, которые из раза в раз страдают, думая, что больше никого и никогда не полюбят, и все, кто на другой стороне, кто работает над этой пресловутой любовью, её разрушением и последствиями. Бюрократия, чтоб её. Даже после смерти главенствует над существами, никуда от неё не деться. Сонхуну дай возможность и он и систему бы обвинил в собственной смерти и том, что случилось после, но увы. Умер он из-за того, что вовремя не отдал деньги за товар, который решил во второй раз в жизни попробовать, чтобы попытаться хоть как-то облегчить себе эту самую жизнь. Только вот не с теми людьми вздумал играть. И жизнь ему по сути облегчили, если так посмотреть. За комнату, в которой он спит — платить больше не нужно. Еда — появляется сама собой по времени. Даже поболтать время от времени есть с кем, и работа в целом не сказать, чтобы пыльная. А чувства…чувств главное нет! И это то, что Сонхуна радует больше всего. Даже, если огорчает некоторых Демонов в Аду. Последняя нить ложится на последнюю страницу тонкого ежедневника и, захлопывая его, Сонхун возвращается в Ад, устало плетясь к каменным ступеням, ведущим в его комнату, высеченную в одной из сотен скал под оранжевым низким небом. У него будет несколько часов на отдых, а потом всё по новой. Сеул не маленький, вся Южная Корея и подавно огромна. Ангелы слишком любят вешать чёртовы нитки снова и снова…и Сонхун…пожалуй, он всё же больше рад тому, что его работа бесконечна. Даже, если временами похожа больше на вечные муки. Он хотя бы относительно жив. Он хотя бы не замурован в скалу и не варится в бурлящем котле с кровью.              

[Dutch Melrose, Benny maybe — rush]

             — А я тебя искал! Он вздрагивает от игривого и довольного голоса, едва только отворяет тяжёлую дверь в свою комнату. С закрытыми глазами сказать может, что на его кровати сейчас разлёгся в очередном откровенном наряде Суккуб. Не вскидывает даже бровь, когда находит того в обнимку со своей подушкой, сидящего на его постели и игриво виляющего кожаным хвостом.       — Что ты опять здесь делаешь, Сону? — вздыхает Сонхун. И не закрывает дверь, в надежде, что Суккуб очень скоро через неё ретируется.       — Не поверишь, жду тебя! Потому, что слоняться по Аду в поисках тебя я устал, — дует накрашенные алым блеском губы Сону, обнимая подушку крепче. — Выходить в мир людей и искать тебя там, мне пока что ещё запрещено и…       — Искать меня даже здесь тебе скоро тоже запретят, — Сонхун бросает пиджак на спинку стула и опирается бёдрами о стол, складывая руки на груди. Замечает, как взгляд Сону из обиженного мгновенно превращается в заинтересованный и голодный, едва только напрягаются мышцы на груди Сонхуна. — Я постараюсь над тем, чтобы тебе выдали и этот запрет.       — Да брось, ну чего в этом плохого? Сону буквально соскальзывает с кровати, откидывая от себя подушку. Он как тень ползёт к Сонхуну, плавно и бесшумно, оказываясь совсем близко и нагло хватаясь когтистыми пальцами за кожаный ремень на брюках. Сонхун старается не дышать сладостью аромата Суккуба и глаза отводит в сторону, разглядывая каменные узоры на стенах.              — Мне даже бить тебя нельзя, — цедит он сквозь зубы, — отойди по-хорошему.       — Есть некоторые ситуации, — тянет Сону, водя длинными когтями по поясу брюк, — в которых этот запрет можно обойти, если очень хочется… Сонхун терпит подобное поведение второй год. Ему, как новичку, нельзя вступать в перепалки и тем более драки с высшими рангами, которыми Суккубы и являются, несмотря на то, что они одни из низших. Нельзя ссориться, хамить, хоть как-то негативно отсвечивать, пока не пройдёт пресловутый испытательный срок. Первые сто лет. Сонхун, втягивая воздух носом и сжимая свои предплечья пальцами, думает, что ещё девяносто пять лет с вот таким Сону — он не протянет точно.       — В чём твоя проблема, м? — елейно тянет Сону, уже отстёгивая ремень. — У нас нет чувств, мы не можем влюбляться или любить кого-то «до», я не залечу от тебя внезапно…       — Ты мне не нравишься, — припечатывает Сонхун. Сону лишь звонко и сладко смеётся, отчего его накрашенные глаза сужаются.       — Больше бреда в жизни своей не слышал. Суккубы не могут не нравиться. В этом и смысл нашего существования.       — Для людей, — Сонхун наконец возвращает ему свой взгляд. Смотрит прямо и неотвратимо в ярко-красную радужку. Удивительно, но у него дрожь внутри проходит, глаза Сону страшные. При всём таком милом личике, глаза эти выглядят — жутко. Распахнутые вот так сейчас — особенно.       — Что это ты хочешь сказать?       — Я больше не человек. Да и когда был им — легкодоступные парни не были моей добычей. Мне никогда не нравились бабочки-однодневки, Сону. И менять это теперь — я не собираюсь. Как и создавать какие-то интрижки в Аду.       — Пару раз заняться сексом на благо моего состояния — это не интрижка, — вдруг начинает шипеть Сону. Раздражается. Сонхун не впервые видит его таким из-за своего отказа, но впервые видит, как миловидные рожки в копне чёрных волос вдруг увеличиваются. Может ли Сону его покалечить?       — На благо твоего состояния, — кивает Сонхун. — Это факт. Моему состоянию это лучше не сделает. А я, прости уж так вышло, эгоист до мозга костей. И, собирая всю волю в кулак, Сонхун мягко, как может, берёт Сону под локоть, отстраняя от себя растерянное тело.       — Сгоняй на два круга вниз? Там куча беспомощных страдальцев, которые будут тебе несказанно рады. Я даже слышал там недавно новеньких завезли. Глядишь, будет с кем поразвлечься.       — Я мог бы тебя принудить, — шипит Сону; Сонхун впервые видт, как выделяются за полными губами опасные, маленькие клыки. — И ты бы даже пожаловаться не смог.       — Что же останавливает? — сужает Сонхун глаза, глядя в полыхающую и ужасающую радужку. Потоу, что ему правда интересно: что останавливает Сону? У него по сути кард-бланш в отношении Сонхуна, тот ему ничего сделать не сможет на своём испытательном. И Сону каждый раз ходит по тонкому лезвию, но так и не преступает грань. Запугивает правда вот так, как сегодня, впервые, но всё ещё не набрасывается на Сонхуна. Почему?       — Не твоё дело, — рыкает Сону. Глаза его вспыхивают в последний раз прежде, чем он виляет хвостом и резко испаряется в облаке багрового дыма. Только тогда Сонхун, наконец, вдыхает полной грудью воздух и расслабляется, полностью садясь на стол и запуская пальцы в волосы. И так каждый раз. И так каждый визит Сону на протяжении двух лет. И, если честно, Сонхун и сам себя уже порой спрашивает: а почему нет? Тот, кого он любит — давно не в мире ни живых, ни мёртвых; жить им тут бок о бок ещё, как минимум, с сотню лет, а то и дольше; Сону даже симпатичный, даже красивый по местным меркам, к тому же верный, он удивительно не спит ни с кем, кроме заключённых время от времени и всё таскается за Сонхуном хвостиком. Но нет. Не лежит у Сонхуна к нему ни душа, ни что-либо ещё. Сону больше раздражает и отвращает. И так с каждым разом всё больше. Встряхивая головой, Сонхун сдёргивает со спинки стула полотенце и идёт к скрытой за шкафом двери в ванную. Не закрывается даже, потому что каков смысл? Сону если приспичит простым облаком дыма телепортируется к нему прямо в кабинку. Такого ещё ни разу не было, конечно, но Сонхун бы, честно, не удивился однажды такому повороту событий. В душе он наконец может побыть собой. Тем собой, которого он ещё остаточно помнит, потому что загробная жизнь, так или иначе, но стирает воспоминания, характер, привычки. Оставляя только что-то ну очень уж въедливое и неизменное. Для Сонхуна это — его язвительность, отстранённость и чувства к единственному человеку в его жизни. Которого уже давным давно в живых нет. Заканчивая очередной одинаковый день, Сонхун падает на постель, глядя в потолок и хлопая в ладоши, чтобы потушить свет. Надеется, что завтра хотя бы одно из дел приведёт его на городское кладбище снова и он сможет побыть там чуточку дольше. Сможет побыть хотя бы пять минут наедине со своей любовью. Ведь это всё, за что он держится. Всё, что ещё хоть как-то сохраняет в нём остатки человека.                     

***

             

[Ghostly Kisses — Empty Note]

                    С раннего утра Сонхуну не везёт. По пути к выходу из Ада он закусывается с каким-то демоном и едва сдерживает себя, чтобы не ответить резко и грубо. Руки в кулаки сжимает, чтобы не вступить в драку, в которую нельзя. Психует, потому что вступается за него никто иной, как Сону. И Сонхун практически материт его при всех, но в последний момент прикусывает язык и сжимает переносицу пальцами. Эта идиотская помощь значила только одно: Сону попросит что-то взамен за помощь в перепалке. И пусть его никто не просил вмешиваться, если бы не он — Сонхун был бы избит. Или вышвырнут из Ада за вступление в драку. Сбегая на работу, Сонхун ненавидит весь существующий мир за то, в какую задницу он попал. Ещё больше ненавидит всё живое и неживое за то, что полдня бегает по работе по чужим квартирам. У него уже в глазах двоится от чашек с кофе, от белых дверей, кроватей и заплаканных лиц. Но декорации не сменяются, всё повторяется, нити одна за другой заполняют сегодняшний блокнот. И только к самому закату, Сонхун наконец оказывается на кладбище, не сразу даже понимая, что там, насколько устаёт и кружит в голове. Он промаргивается и чувствует знакомый холод в сердце, когда находит себя в окружении могил рядом с парнем, сидящим на коленях перед каменной плитой. Вздыхает и думает, что может в целом немного потянуть время и дать парню выплакаться, пока сам он быстро сходит до одной из могил…       — Я так скучаю, Сонхун-и… Весь мир вокруг него схлопывается до одной точки атома в затылке парня, сидящего перед ним на коленях. Мёртвое сердце, казалось, застучало, затрепыхалось в его груди. Сонхун с трудом сглатывает и дрожащими руками сперва открывает блокнот, чтобы взглянуть на появляющиеся имена. Роняет блокнот, едва только чернилами выводится «Ян Чонвон и Пак Сонхун», а на мизинце его становится заметной алая нить. Сонхун смотрит на неё шало и неверяще. Сонхун смотрит также на парня возле могилы и глазам своим поверить не может. Потому что похоронил Чонвона за полгода до своей собственной смерти. Потому что могилу его навещал все эти годы, что работает в Аду. Потому что Чонвон ну никак не может оказаться живым, лить слёзы на его могиле и тем более — иметь с Сонхуном красную нить судьбы. Но вот она, отчётливо видная, тянулась от его мизинца к вполне реальному мизинцу Чонвона. Что вполне реально сидел и плакал перед его могилой. Осязаемый, не прозрачный. Живой. И Сонхун не может остановить себя, когда тянется трясущейся рукой вперёд и касается ладонью плеча. Отскакивает назад резко, как только Чонвон, вскрикивая, оборачивается к нему, расфокусированно глядя заплаканными глазами. Распахивает их в ужасе, понимая, кто перед ним. Сонхуну кажется, что он снова умирает. Раз за разом, каждую новую секунду, что Чонвон смотрит на него, сперва сидя на коленях, а после поднимаясь с них медленно и пошатываясь.       — Быть не может…       — Какого чёрта, — бормочет Сонхун. Только вставая на ноги и оказываясь в паре шагов от Сонхуна, Чонвон опускает взгляд вниз и охает, замечая красную нить. Рыдать начинает сильнее, сжимая пальцы в кулак и прижимая к своей груди. Его глаза полные боли и слёз поднимаются на Сонхуна. Вместе с тем, как поднимаются, расправляясь, за спиной его белоснежные крылья, от одного вида которых у Сонхуна спирает дыхание. И он даже не знает, о чем спросить первым: какого чёрта Чонвон ангел или какого чёрта их нить нужно обрезать, если они…если он всё ещё Чонвона любит. И Чонвон любит его тоже…?       — Хочешь сказать: «ты же мёртв»? — произносит Сонхун пересохшим горлом, неотрывно глядя в заплаканное личико Чонвона и на то, как всё новые потоки слёз текут по щекам.       — Д-да?       — Тот же вопрос… — совсем хрипло шепчет Сонхун, сжимая теперь пальцы в кулак тоже и сгребая нить крепче, натягивая её между ними.       — Они… — облизывает солёные и дрожащие губы Чонвон, наконец опуская взгляд и бегая им потерянно по земле под их ногами. — После сммерти, те кто забрал меня, они спросили…хочу ли я…исчезнуть? Я не знал, что это значит. И сказал «нет». Они…они подсунули мне контракт. Сказали, что…тогда я могу работать на них. И…и спускаться в мир живых. Я ничего…совсем ничего не понимал. А потом…однажды… Чонвон начинает задыхаться, хватаясь за рубашку в области груди. Сонхун сжимает челюсти, глядя на мучения Чонвона. И с трудом, но заставляет свои ноги оторваться от земли. Движется, как каменная статуя, не ощущая своих движений, но движась будто на силе притяжения. Пока руки его не обхватывают трясущиеся широкие плечи. Пока нос не утыкается в каштановую макушку. Такую же реальную, как и пять лет назад, только пахнущую теперь книжной пыльюю и землёй вместо химикатов и вишнёвого шампуня. Чонвон больше не пах наркотиками и неизбежностью. Но ощущать Чонвона в своих руках, спустя больше, чем пять лет…казалось Сонхуну по-прежнему ненастоящим. И слишком уж болезненным. Холод каменной плиты под его щекой не был никогда таким…острым, как мягкие волосы. И до жути пугающим.       — У меня не так много времени, — шепчет в каштановые волосы Сонхун. Напрягается всем телом, когда тонкие пальцы вдруг врезаются в кожанку на его спине. Болезненно добираются до лопаток, вонзаясь в них. — Почему ты здесь?       — Мне…нужно было повязать нить. У Сонхуна в голове отщёлкивает. Ну, конечно. Контракт, крылья…откуда бы Чонвон взял их, если бы не работал Ангелом, перевязывающим красные нити?       — Но, когда я оказался здесь, я забыл обо всей работе, — всхлипывает Чонвон в шею Сонхуна. Руки Сонхуна вокруг его плеч словно деревянные. Ни ослабить, ни крепче прижать. — Я вижу твою могилу всего третий раз, но…       — Когда ты узнал… — почти сипит Сонхун. — Что меня нет?       — В том году. Я впервые попал на кладбище в том году и решил…побродить, чтобы найти свою могилу. Посмотреть на неё…       — Твоя сестра хорошо ухаживает за ней после моей смерти. Я слежу. Чонвон внезапно тихонько скулит и лишь крепче вжимает своё тело в тело Сонхуна.       — Скажи, что ты умер от того, что не смирился с моей смертью. Я поверю тебе. Сонхун закрывает глаза. В горле разрастается ком, а кончики пальцев уже неметь начинают.       — Да, Вон-а, — шепчет он. — Так всё и было.       — И так и будет, — лепечет сквозь слёзы Чонвон. — Я не приму других причин. Сонхун бы усмехнулся, если бы мог, но он лишь с трудом обнимает Чонвона крепче и вжимается носом в каштановую макушку. Чонвон всегда был таким. Намеренно наивным, вечно отрицающим и слишком крепко и болезненно любящим. Это его и сгубило. Любовь к Сонхуну и сам Сонхун его сгубили. А он стоял здесь, спустя пять с половиной лет, рыдал в руках своего убийцы и плакал, всё ещё храня в своём крохотном сердце такие яркие и сильные чувства. Но кто тогда должен разлюбить? Почему Сонхун пришёл сюда оборвать их нить?       — Нам пора, — шелестит он, кое-как расцепляя руки.       — Нет, ещё немного… Прикладывает слишком много сил, чтобы ослабить хватку Чонвона на себе, и держит его за локти, опуская взгляд и пытаясь заглянуть в заплаканное лицо. Чонвон не смотрит на него, мотая головой и отказываясь отпускать. Но Сонхун не хочет нарваться на штраф. Как бы сильно он тоже не хотел остаться, он осторожно отталкивает от себя Чонвона, заставляя его всё же разжать пальцы на своей кожанке.       — Ты тоже не хочешь быть оштрафован, поверь мне, Вон-а, — он отпускает одну руку и дрожашей своей накрывает нежную щёку. Всё такую же нежную, как раньше, мокрую теперь от слёз. Чонвон при жизни, даже после употребления, но и сейчас — бесконечно красивый…       — Наверное…они просто дали нам шанс? — шепчет Чонвон сквозь слёзы, держась за рукав кожанки Сонхуна. — Шанс нормально попрощаться.       — Возможно так и есть…возможно… Сонхуну приходится приложить усилие, чтобы отодрать от себя хватку Чонвона окончательно, когда он наклоняется за блокнотом, поднимая его. Их имена всё ещё режут его глаза, а он должен разрезать их нить. Сонхун достаёт серебрянные ножницы из внутреннего кармана куртки, так бережно и нежно берёт в свою руку ладонь Чонвона и борется с желанием приложиться сухими губами к её нежной сердцевине.       — Я люблю тебя, — чуть слышно произносит он, глядя на их нить, но не на Чонвона. Слышит только, как тот скулит.       — Я люблю тебя… И перерезает их нить почти у самого мизинца Чонвона. А потом и у себя, чтобы наверняка, чтобы точно. Сворачивает её и вкладывает в блокнот. Нить искрится карминовым, как и всегда, впитывается в блокнот, только на этот раз Сонхун не закрывает его. Он смотрит внимательно: чьё имя исчезнет. Кто из них должен разлюбить, а кто мучатся. И вцепляется пальцами в кожу блокнота так сильно, что болеть начинают, потому что совершенно не ожидает того, что видит. Нить на его мизинце растворяется в воздухе искрящейся алой пыльцой. На странице в блокноте остаётся только имя Чонвона. Дрожащие руки тянутся к его ладони с совершенно новой и яркой алой нитью.       — Что? — Сонхун отшатывается. Но Чонвон успевает его схватить, не глядя теперь на него тоже и лишь роняя по щекам прозрачные слёзы.       — Нить, — шелестит Чонвон. — Я должен был повесить здесь на кого-то нить. Но…никого кроме нас тут нет. А моя на месте…       — Нет. Нет, Чонвон, не вздумай! Но Сонхун, как и Чонвон, знает, что так надо. Сонхун смотрит с замершим в глазах ужасом на то, как Чонвон собственноручно повязывает на его мизинец новую красную нить, что ещё не нашла свой конец, и Сонхун не узнает теперь, когда найдёт. Сонхун может только смотреть с замершей влагой в глазах, не имея возможности даже заплакать, и отпускать то, что держал пять с половиной лет в своём сердце. Не ощущая там теперь той же боли, как прежде. Только отголоски тоски, словно отлюбил. Вот так. В одну секунду.       — Обещай мне, Хун-а, — просит Чонвон, отпуская его руку и поднимая на него сверкающие слезами глаза. — Обещай, что на этот раз сбережёшь того, кого судьба подарила тебе.       — Я… Но Сонхун не успевает ответить. Белоснежные крылья за спиной Чонвона приходят в движение, а тело его исчезает в прозрачной золотой дымке одним простым хлопком. Оставляя Сонхуна одного на кладбище, перед его собственной могилой. На его мизинце больше не видна красная нить, и Сонхуну остаётся только гадать: что такого изощрённого придумала для него на этот раз Вселенная и почему не могла оставить их с Чонвоном? Они итак не могли видеться, общаться. ОНи просто могли любить друг друга вот так, на расстоянии, целую вечность… Но все эти вопросы внезапно тонут быстро в круговороте мыслей Сонхуна. Больше не ранят и не задевают сердце, лишь мерцая рябью где-то на задворках сознания. Сонхун больше не страдал, не использовал последние отголоски чувств в себе, которые должны были исчезнуть как только он стал Демоном. Сонхун не чувствовал больше ничего, кроме слабой тоски, как по хорошему прошлому, которое ты отпустил и больше не болит. Сонхун больше не любил Чонвона. И не знал даже, как ему теперь жить дальше.                                  

***

                           

      [Chris Grey — Haunted]

                                  Ему кажется сперва, когда он отправляется обратно в Ад, что если сейчас ему на глаза попадётся Сону, он пошлёт к чёрту все запреты, и скрутит ему голову к чертям. Он готов был быть изгнанным, он больше не держался за светлые воспоминания о Чонвоне и не знал, для чего ему теперь жить. Но, едва только он появляется в большом каменном холле огромной скалы, в которой они все живут, вспыхнувшие агрессия и раздражение также быстро испаряются в нём, как и появились, когда он вдруг видит вдалеке, под одной из каменных арок Сону. И какого-то Демона, что зажимал суккуба в тёмном углу. И Сонхуну в целом никогда не было дела до того, как живут Демоны здесь. Что делают, как ведут себя, чем питаются? Его иногда звал на обед один из Демонов среднего ранга, потому что он был такой же спокойный и отчуждённый, он иногда мог перекинуться парочкой слов с низшими, пока они поднимались по скале в свои комнаты. Но, глядя сейчас издалека на то, как искажено неприязнью личико Сону, как дёргается далеко не от наслаждения и возбуждения его остроконечный хвост, Сонхун вдруг остро ощущает внутри потребность влезть не в своё дело. Он и при жизни порой совался, куда не надо, собственно за что и был убит, но сейчас…       — И то-то я думал, что приду в свою комнату, а меня уже ждут с распростёртыми объятиями, — говорит он хрипловато, когда движется в их сторону, громко отстукивая каблуками массивных ботинок по каменному полу. Высокий и безобразный Демон отрывается от плеча Сону, вспыхивая оранжевым в глазах и скаля на Сонхуна текущие ядом клыки. Словно хищник, которого оторвали от кормления. Красные точки глаз Сону же — вспыхивают надеждой и…внезапно беспомощностью. Суккуб, который перетрахал едва ли не половину Ада, смотрел на Сонхуна как самое невинное существо, просящее о спасении. В конце концов, Сонхун был должен ему за утреннее спасение…       — Меня задержали, Сонхун-а, — жалобно произносит Сону, не сводя с него распахнутых алых глаз. Сонхуну всегда казалось, что они жуткие до безобразия. Сонхуну кажется сейчас, что вот такие, молящие и распахнутые, они выглядят несколько интересно.       — Чего тебе надо? — рычит Демон. Его когтистые руки крепко держат Сону за узкую талию, перетянутую донельзя кожаным корсетом, открывающим молочную кожу плеч и грудной клетки.       — Говорю, ночь мне обещали сегодня. И шляются непонятно где, — взрыкивает Сонхун раздражённо, хмуря густые брови на Демона, что был его на две головы выше.       — Я пытался тебе сказать! — почти скулит Сону, когда когтистые руки на его талии сжимаются крепко, прежде чем наконец отпустить.       — Тц, метку себе что ли вешай, в какие ночи ты занят, — плюётся дымом Демон, отстраняясь.       — Обязательно. Сону едва мявкает это, когда проскальзывает за спину Сонхуна, огибая его бёдра кожаным остроконечным хвостом.       — Не обессудь, — вздыхает Демон, глядя на Сонхуна и пожимая плечами. — Знаешь же сам этих суккубов.       — Знаю, — бросает Сонхун. — Жалею уже, что связался.       — А как иначе тут выживать? — будто жалуется Демон, облизывая клыки с потёкшим ядом. Сонхун едва не закатывает глаза, это точно не то, чего он хотел этим вечером, возвращаясь к себе после слишком уж тяжёлого дня, которого никогда бы не ожидал в загробной жизни.       — Бывай. Он слишком резко разворачивается на каблуках ботинок, хватая Сону до болезненного крепко над локтем, и тащит его буквально из холла прочь, к внешним ступеням, ведущим в комнаты, высеченные в скале.       — Спасибо, — лепечет Сону, растеряв всю свою браваду и даже не издавая ни звука от боли, с которой пальцы Сонхуна впиваются в его бледную руку.       — Квиты. И в самом деле квиты. Сону получил своё за утреннюю помощь, хотя Сонхун уверен, он хотел бы другого, но уж как вышло. Но, вместо того, чтобы бросить его на ступенях и позволить испариться дымом в какое-то более безопасное от Демона место, Сонхун дотаскивает Сону до своей комнаты и рывком закидывает его внутрь, захлопывая за собой дверь. Внутри клокочет что-то неизвестное. Или очень даже известное, просто то, чего он не должен ощущать в загробной жизни, будучи низшим Демоном. Тем более в отношении ко всеобщей шлюшке суккубу, стоящему сейчас посреди его комнаты.       — Планиируешь прятать меня тут до рассвета? — спрашивает Сону. В его чёрных пушистых волосах едва заметны маленькие рога, пока ещё не выросшие на всю мощь, как это бывает, когда суккуб перевозбуждён.       — Можешь поспать на полу, я не против, — хмыкает Сонхун, скидывая кожанку и бросая её на стул. Краем глаза замечает, как остроконечные хвост Сону дёргается, и на этот раз уже в возбуждении и интриге, когда алые глаза впиваются в тело Сонхуна, что предстало перед ним, едва только Демон стянул с себя водолазку.       — Могу. Сону очевидно сглатывает, примерзая глазами к обнажённому торсу. Сонхун легко рассматривает его напряженное лицо, Сону всё равно не поднимает своих глаз от его пресса и груди. Хвост его хаотично заходится из стороны в сторону, хлёстко отбивая по кожаной ткани брюк, в которые затянуты плотно длинные ноги. Сонхун в жизни бы не стал раздеваться перед ним раньше, да ещё вчера. Он выгнал бы Сону взашей, не позволил бы рассматривать себя так откровенно и взбесился бы от очередной попытки дотронуться до себя. Но сейчас он тяжело и медленно дышал, глядя на Сону изучающе, мрачно и задумчиво       — Что-то я не заметил, чтобы ты вёл себя с тем Демоном, как обычно ведёшь со мной, — сквозь зубы цедит Сонхун. Наконец заставляет Сону с трудом, но посмотреть себе в лицо. Зрачки сузились до крохотных точек, оставляя только ужасающе карминовый среди сероватых белков.       — Я, может, и стерва с характером, — бормочет Сону, — но даже у меня есть понимание того, с кем не стоит зарываться.       — И часто с тобой такое?       — Какое?       — Что тебя берут против воли, потому что ты существуешь только для удовольствия? Зрачки в глазах Сону на секунду расширяются до невозможного, чтобы после сузиться снова, а карминвоый сверкает опасностью. Все растерянность и испуг Сону сдувает, как ветром, когда он медленно сужает глаза и делает шаг в сторону Сонхуна. Его хвост уже не беснуется за спиной, а медленно опускается, волочась острым концом по каменному полу. Сону зол. Очень зол.       — Я существую — для своего удовольствия, — рычит Сону сквозь удлинняющиеся крохотные клыки, что обнажаются под полными губами. — Уж не ошибайся в подобном, Сонхун-и, — голос его ядовито-сладкий, когда он подходит к Сонхуну слишком близко. Сонхун голой кожей торса ощущает жар, пышащий от Сону. Адский огонь злости и обиды. Он ещё ни разу настолько сильно не задевал Сону. Но это первый раз, когда он почему-то не боится. Напротив, он вдруг усмехается этой злости на миловидном личике…и хватает Сону за горло, подтягивая к себе и впитывая задушенный вдох удивления.       — Да, я вообще редко ошибаюсь, знаешь, — шипит Сонхун в лицо Сону, склоняясь к нему. Тонкое горло под пальцами такое бархатистое, хрупкое и волнующее.       — Ты чего?! А Сону впервые боится по-настоящему так, как не боялся даже, когда Демон зажал его в тёмной арке. Его глаза перестают мерцать алым, бегая теперь по лицу Сонхуна в поисках ответов на все вопросы, что заполняют тёмную голову. Полные губы со смазанным липким блеском распахнуты в трепетных вдохах. Сонхуна никогда не интересовали одноразовые связи, даже когда Чонвона ещё на горизонте не было, даже, когда он упарывался всем чем только можно и нельзя на чужих квартирах. Его все эти годы так безбожно раздражал лезущий под руку и в кровать Сону, что ему просто принципиально не хотелось отдавать своё внимание. Но сейчас, когда под пальцами Сонхуна трепетал бешеный пульс и сжималось от судорожных глотков воздуха горло, он, кажется, готов был сделать одно маленькое исключение.       — Что? Внезапно перехотел лезть ко мне в постель? — хмыкает Сонхун, разглядывая удивление и растерянность в алых глазах.       — Тебя укусил что ли кто?! — охает Сону, хватаясь наконец тонкими пальцами за запястье Сонхуна. Но хватка на его горле лишь сжимается сильнее, и Сону скулит, жмурясь от неожиданной боли. Руки Сонхуна на его узком горле охватывает полностью, цепко и неотвратимо. Большой палец его медленно и нарочито нежно проходится по бледной коже, задевая челюсть. Сонхун видит, как суккуб дрожит, ресницы закрытых глаз трепещут, а крохотные рога, спрятанные в пушистых чёрных волосах постепенно увеличиваются. Сонхун почти издаёт насмешливое фырчание, замечая, как растёт возбуждение Сону, возможно даже против его воли.       — И каждый Демон может вот так схватить тебя, чтобы обладать? — тихо проговаривает Сонхун, склоняясь теперь к уху Сону. Замечая, как идёт совершенно человеческими мурашками бледная кожа щеки и шеи.       — Нет, — сипит Сону, вонзая длинные ноги в запястье Сонхуна, его голос дрожит. — Только…высшие ранги…       — Не припомню за собой такого.       — Ты…исключение… Это то, что заставляет Сонхуна резко отпустить шею Сону и отстраниться. Его брови хмурятся, а глаза врезаются в порозовевшие скулы и затянутые возбуждение алые радужки. Сону потирает шею, делая глубокие вдохи, пока Сонхун переваривает эти неправильные слова, сорвавшиеся с греховных губ.       — Что ты вообще делал там внизу? Ты обычно ошиваешься среди страдальцев или высших в их скале.       — Меня… — Сону кривит личико, явно вспоминая то, как попался. — Меня позвали туда. Надо было.       — Надо было? — вздёргивает бровь Сонхун, опираясь бёдрами о стол позади себя.       — Да.       — И зачем?       — Ну, не твоё это дело, слушай, — раздражается Сону, вскидывая на Сонхуна хмурый взгляд. Однако рога его всё ещё торчали из пушистых волос, а хвост раскачивался из стороны в сторону. Возбуждение не прошло, но боролось внутри с раздражением. И какой-то тайной.       — Обычно тебе рот не заткнёшь, а сегодня вдруг секретничаешь? — усмехается Сонхун, скрещивая руки на голой груди.       — У меня рот не закрывается, когда я сам этого хочу, — огрызается Сону, потирая шею. — А сейчас я не хочу тебе ничего рассказывать.       — Так может свалишь обратно в зал и подстелишься под того Демона? Зря, я тебя спас.       — Ты?! Спас?! Да ты просто вовремя под руку попался!       — Выметайся. У Сонхуна всегда были границы. Стойкие, каменные, непоколебимые. И сейчас, глядя на снова огрызающегося и бесстрашного Сону, Сонхун пожалел, что на долю секунд за эти свои границы суккуба пустил, хоть и не понял сам как и зачем.       — Чего… — Сону растерянно хлопает глазами.       — Выметайся. Ты не будешь ночевать у меня и прятаться от того Демона, — рыкает Сонхун, отталкиваясь от стола. — Что хочешь делай, мне плевать. Выметайся!       — Но, Сонхун-и… Сонхун только заносит над ним руку, как Сону тут же отскакивает в сторону. Его хвост вновь заходится в страхе, а не возбуждении, а рога прямо на глазах уменьшаются, пропадая в пышности чёрных волос.       — Но я правда не могу тебе сказать, что я там делал! Правда! Пожалуйста…не выгоняй меня… Пальцы Сонхуна на занесённой в воздух руке медленно сжимаются в кулак. Он цыкает языком и бьёт воздух, резко разворачиваясь и уходя в душевой отсек меж двух каменных стен. И ему плевать, если Сону захочет подсмотреть (а от него можно ожидать), ему плевать, что в таких условиях никакого уединения. Ему плевать на всё, когда он сдёргивает штаны и встаёт под горячие струи воды, опираясь руками о каменную стену и свешивая меж плеч голову. Что-то шло совершенно не так. Начиная с их встречи с Чонвоном, разрезанной нити судьбы и повешанной новой, и заканчивая вот таким внезапно податливым и трусливым Сону, которого Сонхун взял и оставил в своей комнате. После того, как спас. Хотя ещё вчера прошёл бы мимо и даже взглядом бы не удостоил бледное тело. Но мысли о Чонвоне теперь тоже не вызывали такой горячей бури в груди, как это было ещё утром. Сонхун знал, как работает разрезанная красная нить, Сонхун знал, что все Демоны лишены чувств и надеялся, что если не спустя пять лет, то хоть десять, он тоже перестанет Чонвоном болеть. Перестанет посещать кладбище, трогать пустоту в своей груди теплыми воспоминаниями. А вышло вот так. И на его мизинце, на который он смотрит, теперь была новая нить, которую он не видел. А в его сердце больше не было места той колючей боли потери, что жрала его последние несколько лет. Чонвон остался мягкой тоской под рёбрами, теплом любовных воспоминаний в сознании и позабытым ощущением кожи под пальцами. Он касался его сегодня, а уже забыл. Но вместо этого, глядя на свою руку под водой, он прекрасно ощущал бархатистость бледной кожи Сону, его бешеный пульс и дрожащие мышцы. Так отчетливо и ярко, будто тонкое горло всё ещё находилось в его крепкой хватке, а не за пару метров от импровизированной душевой. И Сонхун не знал, что будет делать, когда выйдет из душа, а Сону всё ещё будет в его комнате. Больше не раздражающий, как обычно, не бесящий всем своим развратным видом и даже не пытающийся залезть к нему в штаны. Сонхун не знал, что делать с таким взволнованным суккубом, и у него не было даже причин вышвырнуть его из комнаты при таком раскладе. Зато почему-то были все причины снова коснуться. Даже, если причин этих Сонхун сам в себе ещё не отыскал, он просто так чувствовал. Но, когда он выключает воду, оборачивает бёдра полотенцем и выходит обратно в комнатку, Сону внезапно нигде нет.                                          

***

                    

[Asal — Headache]

                                  Сонхун блуждает меж парочек на автомате. Целую неделю он не видит Сону нигде в Аду и тем более в своей комнате, словно суккуб и вовсе растворился. Он режет красные нити с хирургической точностью и холодным разумом. Больше не отвлекается на свои чувства и размышления о том, что правильно, а что нет. Наблюдает холодно за тем, как пары на его глазах отстраняются, расстаются и забывают друг о друге, словно никогда не любили. Совсем, как он с Чонвоном. Быстро и почти безболезенно, словно кровоточащей годами раны и не было вовсе. В конце недели, всё тот же Демон из среднего ранга снова зовёт его на ужин, но на этот раз не на песчаный берег, а на вершину их скалы, чтобы понаблюдать медный закат и поговорить о наболевшем за то время, что они не виделись.       — Я никогда не спрашивал, а кем работаешь ты? — бормочет Сонхун, уплетая свежий стейк.       — Забираю души, — просто говорит Демон, поводя плечами. Его высокая сутулая фигура забавно смотрится на краю скалы, в его огромной ладони бумажный контейнер с мясом совсем крохотный, а при каждом укусе ямочки на щеках углубляются. Сонхун почти фырчит забавно, он совсем не был похож на грозного Демона среднего ранга, тем более забирающего души. Его светлые короткие волосы в вечном беспорядке, и только ярко-зеленые глаза и изогнутые рога выдают в нём Демона.       — Типа…после смерти? — уточняет Сонхун.       — Типа, да, — кивает тот. — Но не простые. А тех, кого убили насильственно. Сонхун немного вздрагивает плечами. Его можно было отнести к таким, его застрелили всё-таки.       — И потом ты приводишь их сюда?       — Тех, кому надо сюда — да. А тех, кому, — Демон показывает наверх, — тех забираю уже не я. Не люблю я свою работу, если честно.       — А почему согласился? — хмурится в непонимании Сонхун.       — Да знаешь, жить так-то хотелось подольше, — фырчит Демон, глядя на Сонхуна насмешливо, но печально. — Прям, как тебе.       — А? — глаза Сонхуна округляются; столько раз они уже ужинали вместе, а он только узнаёт. — Ты что…тоже из людей?       — Ага. Слабых, бесполезных и глупых людей, — вздыхает Демон, вгрызаясь в мясо. — Дорос до третьего ранга, как видишь. И тебе это светит, если задержишься у нас. Сонхун сглатывает кусок мяса в горле. И вопрос, который так и норовит вырваться наружу. Ему до зуда пож кожей вдруг стало любопытно, хотя любопытством всегда отличался Чонвон, но у Сонхуна горит всё буквально. Ему интересно: есть ли у него семья? Нашёл ли он покой и любовь здесь, в Аду? Возможно ли это вообще, ведь Сонхуну зачем-то повесили заново нить…       — Слушай, — опускает он глаза в своей контейнер. — А ты…ну…один тут?       — Спрашиваешь, нашёл ли я себе пару в этой бесконечной обречённости? — посмеивается Демон, кивая. — Нашёл. Спустя двести лет.       — Ого…       — Сложно было. Она из чистокровных. Заведовала тогда как раз моим отделом по изъятию душ. А я возьми, и через двести лет завоюй её сердце, — смеётся кряхтяще Демон. — Вот. Живём.       — Я…можно ещё вопрос? — осторожно подступает к главному Сонхун.       — Мгм.       — Ты когда-нибудь встречал Ангелов, которые надевают нити?       — Болеешь что ли? — выпучивает глаза Демон. — Их, как и нас, никто не видит. Несмотря на то, что мы вроде как из одного теста, но мы не видим друг друга. Да и зачем они нам? У нас тут свободные чувства. Люби, кого хочешь. Тем более любви тут нет, сам знаешь.       — Но ты же завоевал сердце своей?       — Уважение — это не любовь, это крепче. Желание быть вместе, защищать, касаться…это другое. Ты поймёшь со временем. Любовь она…вот ты режешь нити? — Сонхун кивает. — Видишь, любовь пришла и ушла. А уважение и ценность твоей пары — без срока годности. Сонхун хотел бы понять, но искренне не понимал. Частично только если. Вот он любил Чонвона, хотел его защищать, но не уберёг. Хотел его касаться и быть вместе, но не удержал. А теперь, когда нить была перерезана, и вовсе разлюбил, получается. Но получается, новая нить тоже будет не долговечной? И он снова разлюбит. А зачем тогда он вообще её получил? И с кем…       — А чего спрашиваешь? — смотрит на него Демон.       — Да не поверишь, — вздыхает Сонхун, ероша волосы и отставляя контейнер с остатками стейка на камень, и поднимает свою руку на уровень глаз. — Мне неделю назад повесили нить.       — Чего? — почти давится Демон, хватая руку Сонхуна и глядя на неё так, словно нить действительно можно было увидеть. — Шутишь. Ты же вроде там человека своего любил?       — Любил. А вчера я собственными руками обрезал нашу нить, о которой даже не подозревал. А Ангел мне новую напялил. И вот зачем? И почему? Я же Демон, нахрена она мне?        Демон отпускает руку Сонхуна, затем смотрит на руку свою задумчиво, после куда-то вниз, с пару минут молчит. И только потом тихо выдаёт:       — Мы не видим Ангелов…       — Ну да. Но я-то видел.       — Чёрт его знает, Сонхун, — вздыхает вдруг тот, теперь слишком уж задумчиво глядя в своей контейнер. — Сколько живу, а всё ещё многого не понимаю о том, как устроен Ад. Тебя это беспокоит?       — Достаточно, — кивает Сонхун, глядя на свой мизинец и потирая его. — Я не общаюсь ни с кем. Откуда бы нитке взяться?       — Значит, встретишь. Ты только пять лет, как тут. Возьми меня хотя бы в пример. И задумывается теперь Сонхун. Только почему-то внезапно о Сону, которого вот уже неделю не видел. И зачем-то начинал волноваться, как глупый человечишка о ком-то столь же слабом и беззащитном.       — Спасибо за ужин, — бормочет он, поднимаясь на ноги. — Я пойду. Увидимся.       — Обязательно. Сонхун спрыгивает со скалы и растворяется в чёрной дымке, появляясь внезапно посреди того же зала, в котором неделю назад застал Сону. Но зал пуст, наполненный гробовой тишиной и вечерним холодом. И Сонхун идёт дальше, меж темноты арочных сводов, дальше по каменным коридорам, где знает, есть винтовая лестница на нижний этажы скалы, на которых проживают суккубы. Сам не понимает, зачем это делает, но ноги несут его туда. В кромешной тьме по крутой лестнице вниз и вниз, пока до слуха не доносится громкий гогот, звон серебряных бокалов и какой-то чарующей музыки. Сонхун никогда за все годы не был на этаже суккубов. Зрелище было странноватое. Ему сразу вспомнились десятки арт-хаусных фильмов, которые он любил поглядывать в приходах, чтобы совсем уводить мысли от насущных проблем в тёмные дебри. Тут бархатные диваны, тяжелые балдахины и интимный свет от подсвечников по стенам. Сотни тел, переплетенных хвостам, руками и ногами. Сквозь музыку прорывается чей-то смех, громкий голос или звуки поцелуев. Сонхун никогда не был здесь и лучше бы даже не спускался в этот общий бордель, но ноги несли его дальше. Пока чёрные глаза не впились в знакомые острые лопатки, не спрятанные чёрной блузкой или корсетом. Бледная кожа, натянутая на кости, что пестрела багровыми следами от зубов и пальцев. В груди Сонхуна зарождается звериный рык. На этот тихий, едва слышный звук, Сону внезапно оборачивается, застывая в лёгком ужасе и удивлении.       — Погоди-ка, — лепечет он стоящему рядом суккубу, передавая ему бокал и подлетая к Сонхуну. Его хвост мечется из стороны в сторону тревожно. — Ты что делаешь здесь?!       — Теперь понимаешь, как мне не нравилось находить тебя в своей комнате каждый раз? — кусается Сонхун, ухмыляясь колко. Сону хватает его под локоть и уводит в сторону, к одному из свободных диванов, сдёргивая балдахин и скрывая их ото всех. Сонхун теперь вблизи может рассмотреть такие же следы, как на его спине, на его ключицах и груди.       — Что ты здесь делаешь, Сонхун-а? Тебе…       — Что? Нельзя? Почему же? Вход к вам свободный.       — Ты не понимаешь…       — Так объясни.       — Да с чего бы вдруг?! Сону вспыхивает, но не злостью. Сонхун видит бессилие и непонимание в алых глазах. Чувствует, как остроконечный хвост хлёстко бьёт теперь и его по колену, потому что стоит слишком близко.       — Что вообще с тобой такое? — шикает Сону. — То избавиться от меня не мог, а теперь выслеживаешь, как одурманенный.       — Откуда это? — вместо ответа спрашивает Сонхун. Заносит руку вверх и касается ключиц Сону кончиками пальцев. Чувствует, как через всё тело суккуба проходит дрожь, а ресницы его трепещут.       — Ты прекрасно знаешь. Заживёт, — шепчет Сону. Вслед за пальцами Сонхуна, на кожу Сону ложится ладонь, накрывая ключицы и скользя к шее. — Перестань…       — Ты пропал на неделю. Что-то произошло?       — Да, я внезапно осознал, что мне стало неинтересно тебя доводить, — пытается кусаться Сону, но ладонь Сонхуна ложится на заднюю стороун его шеи, ерошит волосы, заставляя рога понемногу увеличиваться, а хвост обвиваться вокруг ноги Сонхуна, пробираясь вверх по бедру. — Сонхун, хватит…       — Если я уйду сейчас — мы больше не увидимся. И я попрошу высших поставить запрет на перемещения в мою комнату для суккубов, — шикает Сонхун, сгребая в кулаке волосы Сону на затылке. Сону шипит и охает, невольно падая вперёд. Его ладони упираются в грудь Сонхуна.       — Уходи. Лучше уходи, Сонхун, правда…        Трепет и волнение в голосе Сону неподдельные, и Сонхун шкурой чует, что что-то не так. Что-то определённо было не так.       — Не смей больше приближаться ко мне, — рычит он в лицо Сону, склоняясь к нему. — И за спасением не вздумай приползать.       — Ты мне не нужен… — шепчет Сону. Морщится, как от боли, и Сонхун непонимающе хмурится, глядя на него, ведь он отпускал постепенно его волосы. Но отпускает совсем, решая не думать. Ведь этого он и хотел всё то время, что Сону его донимал, не так ли?       — Вот и чудно. Он разворачивается на каблуках, отдергивает балдахин и стремительно покидает этаж суккубов, не оборачиваясь И быть может Демон прав. И он встретит свою пару многим позже, а для этого — Сону стоит держаться подальше.                                   

***

                           

[Bad Omens — Dying to love]

                           Но, чем больше дней истекало, тем страннее чувствовал себя Сонхун. С каждой новой отрезанной нитью всё больше тяжести в груди; с каждой ночью, проведенной в одиночестве всё больше сомнений; с каждым взглядом в сторону проходящих мимо суккубов, он всё чаще видел в них Сону. Но при этом, ни разу не видел его самого. Спустя месяц, что показался ему длиннее всех прожитых в Аду пяти лет, Сонхун сам находит Демона среднего ранга, чтобы позвать его на ужин. И поговорить. Опять.       — Я на самом деле просто спросить хотел, — отдаёт Сонхун свою порцию мяса. Демон приподнимает бровь.       — Что, нужен совет? Неважно выглядишь, кстати. Работа тебя совсем измотала что ли?       — Не работа. Не знаю. И Сонхун правда не знает. Ему в целом было плевать на всё, главное он был жив, работал какую-то работу, больше не был зависим от веществ и теперь уже даже от своих давних чувств. Но сон ушёл, как и не было, заставляя его ворочаться до рассвета; аппетит пропал окончательно, изменив форму его тела; а мысли только и крутились, что вокруг всякой темноты и дурного суккуба, что больше не приходил к нему незванно посреди ночи.       — Суккубы. Почему к ним нельзя спускаться?       — Вот те раз у тебя вопросы, — брякает Демон, откусывая мясо. — Потому, что никто этого не любит. К ним спускаешься, а они тебя облепляют, как мухи ленту. В трусы лезут, пометить пытаются. Это раздражает. Не то, чтобы был какой-то запрет. И Сонхун сводит к переносице густые брови. В его голове столько непонимания и вопросов, что он даже не знает, способен ли Демон ему с ними помочь? Но спросить было кроме него некого. И Сонхун продолжает.       — Облепляют? Типа…сразу с порога?       — Да они уже на лестнице тебя чуют, — посмеивается хрипато Демон. — Особенно, если ты не спал ни с кем давно. Тебе там вообще делать нечего. Ты больше пяти лет ни с кем ни-ни. От тебя живого места не оставят.       — Я… — но Сонхун обрывает себя. Чувствует, как сердце заходится быстрее, потому что он прекрасно помнит, как месяц назад он спустился туда. Только никто на него и ухом не повёл.       — М? Хочешь рискнуть? Тогда советую просто выловить того суккуба, который к тебе лез и попросить его о помощи. Поверь, он не откажет.       — Он и выгнал меня оттуда.       — Чего? Теперь растерянность клубилась и в зелёных глазах Демона, смотрящего на Сонхуна так, словно он ляпнул какую-то чушь. И, может, Сонхун и ляпнул. А, может, и сделал.       — Ты был там? Непохоже.       — Говорю же, он выгнал меня, — цыкает Сонхун, подпинывая камешек и пуская его вниз со скалы. — Я спустился как раз, чтобы с ним поговорить. А он послал меня и выгнал.       — Ты… — Демон мотает головой, поворачиваясь даже к Сонхуну всем собой. — Ты уверен, что спускался на этаж к суккубам?       — Да, ну, а то я дурак совсем.       — Хун, но… — он вдруг замолкает, поджимая губы. Теперь в его глазах Сонхун видит переживание, и это его напрягает. — Если ты был там, и тебя никто не тронул, кроме него — это значит только одно.       — Что я проклят? — фырчит Сонхун, качая головой. — Вот всегда это знал, конечно.       — Что ты — его пара. Сонхун давится голым воздухом, уставляясь на Демона глупо.       — Чего? Какая пара-то к чёрту? Я терпеть его не могу и…это взаимно теперь, после всех моих отказов.        Но Демон вдруг отставляет контейнеры с едой и тянется к Сонхуну, беря его за запястье. Сонхун хочет запротестовать, но Демон лишь приподнимает его руку и будто показывает её самому Сонхуну.       — Нить тебе говоришь повесили?       — Да, но…       — И тебя не трогали обезумевшие суккубы, когда ты спустился к ним, — вздыхает Демон, опуская руку Сонхуна и возвращаясь к ужину. — Я, знаешь, наверное даже, если тысячу лет в Аду проживу, а так и не перестану удивляться всякой хрени, которая тут происходит.       — Да быть не может! — протестует горячо Сонхун. Его щёки горят, а сердце вот-вот вырвется из груди. — Он прогнал меня!       — Может потому, что, если кто-то узнает, что вы повязаны, ему придётся заплатить за это цену?       — Да при…да мы же не виноваты, что так вышло!       — Никто не виноват, но законы есть законы. И, если он, как суккуб, захочет быть парой с низшим, а тем более с бывшим живым человеком, ему придётся стать таким же низшим Демоном. Даже, если рождён он был чистокровным суккубом. А у Сонхуна обида в груди кипит, бурлит вулканом. Потому, что выходит, что Сону готов отказаться от судьбоносной пары в угоду своего разнузданного образа жизни? В угоду беспорядочного секса и власти над Демонами? Даже, если Сонхуну всё ещё самому претит мысль об отношениях с кем-то подобным, обида его разъедает, как кислота. Неужто он так плох, что ради него невозможно отказаться от такой паршивой жизни, какой живут суккубы по его мнению?       — Но твой парниша выходит, что предпочёл страдать, чем отказаться от своей сущности. И, знаешь, его нельзя винить. Все чистокровные в Аду эгоисты до мозга костей. Сонхун усмехается холодно, поднимаясь на ноги и глядя на Демона.       — Как-то раз ночью, я сказал ему тоже самое. И знаешь, — зеркалит он тон и слова Демона, — не собираюсь я меняться. Сонхун прыгает со скалы, в воздухе обращаясь в чёрный дым, и оказываясь прямо посреди этажа суккубов. Снова наблюдая мерзкую картину почти что сношения сотен тел. Но наблюдает теперь внимательнее. Что к нему в самом деле никто не лезет, не пытается потрогать. И даже не смотрят в его сторону, словно его там вовсе нет. Он проскальзывает меж диванов и балдахинов, тенью движется вперёд, но не находит среди них Сону, а спрашивать не рискует. И ни с чем возвращается в свою комнату своим ходом. Использовать дым всё ещё было трудно, забирало все силы, и Сонхун позволял себе это лишь в те редкие моменты, когда ужинал где-то с Демоном. Сону вот умел так делать бесконечно, чем бесил его каждый раз, когда Сонхун возвращался с рабочих дней. Сону не делал так уже целый месяц. И, когда Сонхун открывает тяжёлую дверь в свою комнату, он думает лишь о том, что было бы неплохо заглянуть в свой блокнот и отыскать среди пустых страниц где-то их с Сону имена. Попытаться найти способ отрезать чёртову нить, если она правда связывала их двоих. Но мысль застревает в голове, как воздух в горле, когда Сонхун, проходя в комнату, видит сидящего на полу Сону. Стянувшего с постели одеяло и смотрящего сейчас на него совсем неузнаваемо обречённо и болезненно. Его хвост наполовину облез чешуёй и лежал на полу, рога, что таились среди пушистых волос исчезли вовсе, а алые глаза едва ли напоминали цвет раздавленной в воде клубники. Блеклые и наполненные слезами.       — Я умираю, — мямлит Сону. — Ты счастлив?       — Ты идиот что ли? — брякает Сонхун, закрывая плотнее дверь и подходя к суккубу, чтобы сесть перед ним на корточки. Некогда бледная, фарфоровая кожа посерела и местами словно трескалась, как у статуи. Зрелище ужасающее. Но Сонхуну не хотелось отвернуться. И его ладонь почти бездумно накрыла щёку Сону с тонкой трещиной, заставляя суккуба всхлипнуть, роняя кровавые слёзы.       — В тот вечер…когда ты нашёл меня с тем Демоном…я видел Ангела. И что-то внутри Сонхуна обрывается окончательно. Он вдруг так отчётливо ощущает красную нить на мизинце, что тянет его ближе, и заставляет его ладонь сползти с щеки Сону на его шею, сцепляя пальцы крепче на серой коже.       — Вы не можете их видеть, но мы.мы видим каждое создание, — бормочет Сону. — Прикол такой у нас, суккубов. Я думал, что с ума сошёл совсем. Чего бы Ангелу тут делать? А он просто…он мне нитку повесил дурацкую, — всплёскивает Сону рукой. Одеяло спадает с его плеча, обнажая усыпанную синяками кожу с такими же трещинами, как на лице. — Я пытался её снять, но она не поддавалась. А я понятия не имел, кто и зачем мне так поднасрать захотел. И какого хрена вообще Ангелы к нам сунулись с этими нитками? Мы ведь…мы не люди же…оно нам зачем? Сонхун садится сперва на колени перед ним, а после на пятки, осторожно и медленно притягивая Сону к себе, пока он болтает, как и всегда, безумолку. Сону будто на автомате, так и не затыкаясь, льнёт к его груди щекой и позволяет обнять себя. Совсем по-человечески, просто и трепетно. Сонхун осторожно прижимается подбородком к его макушке.       — А потом тот Демон и…когда это я сопротивлялся-то? Мне лишний раз с кем-то переспать — значит быть сильнее, — признаётся Сону. — Но тогда я обезумел от страха. Мне казалось, что меня не должны так касаться. Страшно было, противно и…       — А потом вас нашёл я, — бормочет Сонхун в его волосы.       — А потом нас нашёл ты, — вторит его словам Сону, — приникая ближе к груди. — И у меня словно камень с души упал. Ты…будто только ты и мог меня спасти.       — Глупость какая…       — И я так подумал. А потом…потом ты коснулся меня. Впервые за всё время так коснулся, заставил меня возбудиться. А у меня, кроме всего прочего, так сердце зашлось, что я даже не знал, что оно живое. Трепыхалось так…так сильно… Сонхун опускает одну руку на спину Сону, второй зарываясь в пушистые волосы. Слушает его и сам не понимает, что вообще теперь происходит. И что будет теперь дальше?       — А потом я начал погибать… — шелестит Сону. — Я отказывался от этого всего, как мог. С мамой поговорил, но отрицал до последнего. А…когда я выгнал тебя…совсем стало плохо.       — Те синяки, — догадывается Сонхун. — Их никто на тебе не оставлял?       — Нет. Они стали проявляться сами от всего на свете. Я просто начал погибать…       — Почему ты выгнал меня тогда?              — Потому, что, — печально фырчит Сону в его грудь. — Ты вспомни хоть, как вёл себя со мной всегда. Будто я прокажённый и недостойный. Будто я самое мерзкое существо в твоей жизни…       — Так и было. Я не стану отрицать, но…       — И что, если красная нить была бы не с тобой? А я стал бы тебе ещё противнее.       — Тебе хоть когда-нибудь было до этого дело? — усмехается Сонхун. Опускает взгляд на тело суккуба в своих руках и вздёргивает в удивлении брови. Сииняки и трещины, пестревшие по голым плечам — пропали.       — Всегда вообще-то было, — вздыхает Сону. — Ты, идиот, понравился мне правда с самого начала.       — Ты станешь низшим или умрёшь, — припечатывает вдруг Сонхун. — Такой себе выбор, знаешь? Сону вдруг отрывается от его груди и поднимает взгляд. На его щеке так и осталась тонкая трещина, но кожа уже обретала более белый оттенок, а радужки глаз вновь искрились карминовым. Сонхун смотрит в его глаза, и они больше совсем не кажутся ему ужасными. Они кажутся ему слишком уж близкими, но, когда Сону вдруг целует его, Сонхун понимает — почему. Его рука вокруг узкой талии оборачивается крепче, а губы движутся бездумно сами, отвечая на поцелуй.              

[Silent Planet — Under your skin]

              Сонхун целует его так, как когда-то целовал Чонвона, и понять не может, откуда в нём столько чувств разом? Почему кожа суккуба под пальцами такая вдруг горячая? Его пальцы движутся вверх по острому позвоночнику, цепляя короткими ногтями каждый и заставляя хрупкое тело прогибаться под прикосновением. Руки Сону, как змеи опутывают шею и тянут ближе к греховным губам. И Сонхун поддаётся, приподнимаясь на коленях и целуя Сону глубже, чувственнее, глотая каждый судорожный вдох. Его собственные руки вокруг дрожащего тела, словно тиски, когда он подхватывает Сону под лопатками и роняет на холодный каменный пол, накрывая своим телом и не отрываясь от тянущихся к нему губ. Он позволяет тонким пальцам, вцепившимся в ткань его футболки, потянуть её выше. Стягивает мешающуюся тряпку, выдыхая неровно в распахнутые губы, когда длинные ногти Сону проходятся остро по его плечам и сжимают руки. Кожей к коже, накрывая каждый исчезающий синяк на бледном теле, прижимаясь грудью к груди и трепеща от каждого прикосновения острых ногтей к шее и лопатками, Сонхун прижимает Сону к полу, целуя его теперь горячее и откровеннее. Растворяясь в ощущениях податливого тела, что менялось с каждой минутой, с каждым поцелуем, что становился всё глубже и раскованнее. Сону скулит, едва только губы Сонхуна наконец опускаются по его челюсти к шее, прикусывая чувствительную кожу. Он гнётся под этими кусачими поцелуями, воздух хватает распахнутыми губами жадно и сжимает волосы на затылке Сонхуна отчаянно. Только Сонхун больше не ощущает на коже длинных ногтей. Осыпая горячими поцелуями острые ключицы, он скользит по гнущемуся телу ладонями ниже, почти разрывая на Сону кожаные штаны и сдёргивая их по бёдрам ниже. Накрывает ладонями пышную задницу, не позволяя ей коснуться холода пола. И отрывается резко от груди Сону, поднимая затянутый возбуждением взгляд на потерянное в ощущениях личико. Пальцы Сонхуна скользят по ягодицам, меж ними и выше. Но хвоста Сону нет, как и не было.       — Твой…       — Я сделал свой выбор, — выдыхает Сону с лёгким стоном, когда пальцы Сонхуна вновь скользят меж ягодиц слишком откровенно и так бесстыдно. — Я обращаюсь… И то, как вспыхивает что-то в груди Сонхуна — не поддаётся даже описанию. Как тянет под рёбрами и горит в самом центре. Как кости буквально выкручивает и органы выворачивает наизнанку от осознания того, что происходит с телом под ним. С существом, что было менялось, перерождаясь, прямо в его руках. Поцелуй, с которым Сонхун приникает на этот раз к губам Сону, разъедающий лёгкие. Сонхун крадёт его воздух, разум и душу, сплетая их языки, кусая губы и не собираясь останавливаться. Они будто поменялись местами и теперь Сонхун питался каждым стоном и вздохом, вылизывая рот Сону и вырывая из него всё новые и новые стоны, вместе с тем, как пальцы его ласкали суккуба меж ягодиц всё упорнее. Пока наконец не проскользнули внутрь, выгибая хрупкое тело над холодным каменным полом и выбивая из его горла протяжный и разбитый стон наслаждения. Сонхун впитывал каждый звук, каждый вздох, млея от ощущения тонких пальцев беспорядочно по всему телу. Сону путал пальцы в его волосах, хватался отчаянно за шею и широкие плечи, пытаясь сыскать опору, пока тело его дрожало от каждого толчка длинных пальцев внутри.       — Сонхун… Единственное, что удаётся на резком вдохе произнести Сону, когда поцелуи с его губ пропадают. Остатки порванных кожаных штанов лоскутами разлетаются в стороны под напором крепких рук, что сразу после подхватывают крепкие бёдра, закидывая длинные ноги выше. Сону поддаётся, тягучий, как мёд, он растворяется в руках Сонхуна, едва ли цепляясь ногами за его поясницу. Стонет протяжно, чувствуя, как длинные пальцы раздвигают его ягодицы, а сочащаяся головка напряжённого члена упирается меж них, не мешкая ни секунды, не давая вдохнуть, и осознать происходящее. Толкается внутрь, заставляя Сону вскринуть от давления и наполненности. Больше месяца, с той самой ночи, как им повязали нити, Сону не позволял никому к себе прикасаться. Заставляя Сонхуна думать, что его привычный образ жизни ничуть не изменился, он оберегал впервые в своей многолетней жизни своё тело, как хрупкую и антикварную вазу, даже взглядам чужим не давая на себе осесть. И Сонхун ощущал это, чувствовал всем своим телом, к которому льнул весь Сону, впиваясь пальцами в спину и пытаясь губами найти чужие. Как неохотно под напором растягивались горячие стенки, как стонал Сону на грани боли и наслаждения, как ломалось его тело в позвоночнике от кажого глубокого толчка. Сонхун двигался медленно, но резко, до упора теперь вгоняя член в разгоряченное и податливое тело Сону. Держал его под задницу крепко и буквально насаживал на себя уже, когда тело Сону совсем расслабилось. Когда кожа из фарфорово-белой постепенно стало красивой бледно-розовой, а алые глаза поменяли цвет на тот самый медный закат, который Сонхун наблюдал на ужинах с Демоном. Сону менялся под ним окончательно. И Сонхун не мог от него оторваться. Накрывая всем собой дрожащее от наслаждения тело Сону, Сонхун приникает к его нежно-розовым губам своими и целует так нежно, что под кожей огонь разгорается, поджигая их двоих в этом пламени. Перехватывая Сону под поясницей и бедром, вбивается в его тело на самой грани, ловя губами громкие вскрики и потерянные вдохи. Смотрит в закатывающиеся ярко-оранжевые глаза, сияющие на самом пике насладжения. И припадает лбом к влажному лбу Сону, путая их чёлки и выстанывая невнятное в его губы, когда кончает, сдорогаясь всем телом и заполняя изнутри. Отпускает бедро Сону, чтобы коснуться наконец напряженного и текущего члена, зажатого меж их телами. Едва ли сжимает разбухшую головку и толкается остатками своих сил до упора, мгновенно ощущая на ладони и меж пальцев горячую сперму, что вырывается из Сону с громким стоном и ярким оргазмом. Губы их соединяются теперь в крепком и самом простом поцелуе, крадущем воздух у каждого. И так необходимо завершая этот необычный и внезапный ритуал. Сонхун валится на бок с тела Сону, но даже не думает отпускать. Забраывает его бедро на своё, чтобы быть ближе, стискивает другой рукой крепче талию, и приникает вновь лбом ко лбу, глядя в едва открывающиеся медные глаза. Теперь такие красивые и будто волшебные.       — Этот цвет идёт тебе больше, — едва дыша, фырчит Сонхун, поднимая руку и оглаживая костяшками щёку Сону. Трещин больше не было, только нежно-розовый на мягких бледных скулах. Сону льнёт к нему ближе, обнимая руками за рёбра.       — Теперь мне нельзя спускаться на этаж к суккубам, — шепчет он, закрывая глаза и касаясь носа Сонхуна своим. — Маме придётся встречаться со мной в холле.       — Столько запретов…только потому, что ты выбрал не умирать? Это ведь даже не наша вина.       — Законы не перепишут. Но, можешь сходить к Аиду на аудиенцию. У Сонхуна всё тело дрожью идёт от одного только воспоминания об огромном чудовище.       — Нет уж. Одного монстра в моей жизни вполне достаточно. Сону не удаётся протестовать, и не потому, что он всё ещё слаб, а потому что Сонхун вновь целует его. Сминая нежно розовые губы своими, наслаждаясь теперь каждым изменением в Сону. И теперь…действительно честно признаваясь себе, что нравится. Сону ему до дрожи в кончиках пальцьев нравится. И, если чертова красная нить хоть когда-то истончится, он собственноручно найдёт и привяжет к ним новую. Даже, если ради этого придётся пришить парочку Ангелов и понести наказание.       — Я слышал… — тихо говорит Сону, разрывая поцелуй. — Что есть редкие случаи, когда красные нити даются на всю жизнь.       — Ты в курсе, что мы — бессмертные, да? — усмехается Сонхун. Зарывается пальцами в волосы Сону. Они на ощупь теперь как шёлк, словно он в низшего превратился, а в сирену какую-то.       — А что, уже готов отказаться?       — Да, можешь выметаться. Сонхун смеётся и целует Сону снова, но тот, коротко отвечая на поцелуй, отстраняется, глядя серьезно в глаза.       — Ты думаешь о том, что наши нити не вечные, да? Что они, как и у людей, кончатся однажды?       — Ты сам сказал, что историй, когда нити даются на всю жизнь — не так много, — непонимюще хмурится Сонхун. Ладонь Сону ласково, почти болезненно накрывает его щёку.       — Скажи, да или нет? Ты думаешь о том, что однажды она порвётся и нам придётся расстаться?       — Думал. Это нормальная мысль.       — Значит ли это, что ты будешь со мной, но всегда будешь держать в голове эту мысль?       — Что за поток вопросов? — закатывает глаза Сонхун. Их тела постепенно начали приходить в себя, но теперь в груди Сонхуна был легкий жар раздражения. — Ты всегда болтаешь без умолку, но это что-то новое.       — Сонхун.       — Не значит. Но мне будет не по себе. Я уже знаю, как легко можно потерять чувства, когда режут нить.       — Тогда хочешь…узнать кое-что ещё? Обо мне.       — Да мне теперь о тебе столько всео придётся узнать… Сонхун тянется за новым поцелуем, но Сону цыкает языком и укладывает ладонь на его губы.       — В тебя что ли моя сущность вселилась, — ворчит он. — Это важно, Сонхун-а.       — М? — Сонхун вместо розовых губ, целует нежную ладонь. И Сону морщится, убирая руку.       — Я выбрал тебя, а не смерть. И трансформировался. Я потерял свою сущность и стал низшим Демоном. Да, я могу подняться в ранге быстрее других, но…       — Но…?       — Но я никогда не вернусь в свою форму. Я никогда больше не буду суккубом.       — Мне жаль, если однаджы, ты…       — Заткнись, — шикает Сону, хватая Сонхуна за шею и сталкивая их лбы снова. — Я никогда не вернусь в свою форму, потому что я выбрал не просто тебя, идиот. Я выбрал вечную жизнь с тобой в такой форме. Наша нить никогда не исчезнет. Мы же не люди, в конце концов. Сердце в груди Сонхуна оживает вновь. Колотится так сильно, что Сону должно быть его слышит. Хрупкое тело сжимается в крепких руках так сильно, что Сону невольно скулит от боли в рёбрах, но льнёт ближе.       — Обязательно было держать интригу? — цыкает Сонхун. Он всматривается в личико Сону внимательнее, вдумчивее. В лицо того, с кем никогда не расстанется. Того, с кем теперь проведёт остаток своей вечности.       — Я, может и не суккуб больше физически, но мозг-то мой никто не переделает. Сону усмехается. Сонхун рычит и вновь переворачивает его на спину, вгрызаясь в губы отчаянным поцелуем. Сону смеётся в его губы. А у Сонхуна перед глазами всё время проносится, когда Сону его испытывал. Уже тогда ждал его смиренно в комнате по ночам, приследовал, не отставал и проникнуть пытался под кожу уже тогда. Когда это будущее не просто было неясно, а даже не планировалось. Он уже тогда выбрал Сонхуна, чьё сердце было, казалось бы, навеки занято. Но красные нити работают так странно…       — Ты застрял со мной на всю свою вечную жизнь, — почти горделиво произносит Сону, глядя в глаза Сонхуна и перебирая его влажные темные волосы.       — Даже не знаю, хорошо это или плохо… И Сонхун правда пока ещё не знает. Сонхуну ещё предстоит слишком много всего о Сону узнать по-настоящему. Но он знает одно совершенно точно. Как бы не работали красные нити, их с Сону — будет вечная, и никто этого не изменит. Даже он сам.