Неуместно

      — Дженни, это совершенно неуместно.       Ледяной голос Чеён резал по ушам.       Всё в Овальном кабинете казалось холодным, начиная от света, проникающего внутрь через окна, заканчивая цветом стен. Декорацией кабинета занималась именно Чеён, будучи первой леди. Даже температура казалась недостаточно высокой для комфортного уровня. И, несмотря на это, Дженни хотелось избавиться от галстука и пиджака, потому что ей было жарко. Но она не могла позволить себе выглядеть неидеально и несобранно.       Она же президент США. Первая и самая молодая женщина, управляющая Америкой.       Ответственность давила. Сегодня у неё на завтрак не кофе, а бесконечные совещания и утренние планёрки. На обед — написание речи, посвящённой закону о доступности высшего образования и списании студенческих долгов. А на ужин что — международный кризис? Прошлая ночь закончилась бессонницей, бессмысленным ворочанием в неудобной постели королевского размера. Как следствие — мешки под глазами, сонливость и повышенная раздражительность.       Тем не менее Дженни выглядела хорошо. Брючный костюм сидел как влитой, потому что был сшит по её меркам и выбран Чеён, сведущей в искусстве и красивых вещах. Галстук на шее был затянут так, чтобы она могла свободно дышать, но не выглядеть слишком расслабленно. Чёрные лакированные туфли были отполированы до блеска, а волосы, собранные в аккуратный пучок, сияли.       В Дженни Ким всё было идеально. Так казалось на первый взгляд.       — В чём проблема на этот раз, Чеён? — фыркнула Дженни. Сейчас они наедине, и можно было не переживать о том, как она относилась к своей, вообще-то, жене.       На самом деле Дженни понимала, в чём проблема. Этот закон — ключевое предвыборное обещание Дженни, которое столкнулось с яростным сопротивлением Республиканской партии и даже части Демократов. Людям не нравилось, что она хотела говорить честно о социальной справедливости.       — Я считаю, что образование — это не привилегия, а право, — упрямо говорила Дженни. — Чтобы поколение могло строить наше будущее, мы должны освобождать их, а не, наоборот, обременять долгами.       — Ты хочешь, чтобы тебя назвали «социалисткой»? Ты теряешь умеренных избирателей. Вот, в чём проблема, чёрт возьми.       Чеён тоже не заботилась о вежливости и скромности, когда позволяла себе выражаться в комнате президента. Это разовая акция — в честь того, что она недовольна и их никто не видел.       — Я так не считаю.       — А я считаю, — Чеён гордо вскинула подбородок. — Это популизм, Дженни. Твои обещания простые, нереалистичные и дорогие. На одном вдохновении людей никуда не уедешь.       Дженни прикрыла глаза, шумно вздохнув. Вмиг стало ещё жарче, наверное, дело в обжигающем цинизме Чеён. Она заботилась только о результатах, идеальной репутации и голосах избирателей. Ей плевать на искреннее желание Дженни помогать людям, облегчать их страдания и улучшать их жизни. Вопрос, как они вообще поженились, оставался открытым. И очень актуальным.       — И что ты предлагаешь? — вопрос из вежливости. Или от отчаяния. А может быть, ради того, чтобы от неё просто отстали.       Дженни устала. Очень устала.       — Для начала убери всю эту бесполезную пафосность. Скажи, что мы реструктуризируем долги для среднего класса и расширим программы грантов. Звучит солиднее и не так пугающе для Уолл-стрит.       — Это не решает проблему.       — Не в этом смысл, — Чеён закатила глаза так, будто объясняла очевидные вещи несмышлёному ребёнку. — Мы контролируем проблему. Управляем ею. Почему я должна вообще объяснить тебе это? Кто из нас президент?       — Я. Но ты ведёшь себя так, будто всё иначе.       Чеён хмыкнула, с довольным видом откинув светлые волосы назад. Она жила по принципу: «Если Дженни — это голова, то я — это шея, которая направляет голову». На публике она играла роль поддерживающей супруги, но как только двери закрывались, она превращалась в хладнокровного стратега. Этой хитрости её научила жизнь в семье дипломатов. Пак Чеён не просто первая леди. Она манипулятор в образе ангела с большими глазами и светлыми локонами.       Дженни никогда не её любила. По крайней мере, по-настоящему. Их брак был выгоден для каждой из сторон. За годы вместе они отточили навык притворства настолько хорошо, что скоро они сами начнут путаться в чувствах. Между ними царила не любовь с пониманием. Наоборот, они как кошки, шипящие друг на друга и борющиеся за одну и ту же территорию.       — Что-то не так, дорогая? — с насмешкой выплюнула Чеён.       Дженни щёлкнула ручкой, выражая недовольство. Противный звук разлетелся по комнате и растворился в стенах, увешанных портретами и дипломами, заключёнными в рамках. Взгляд, словно намагниченный, притянулся к фотографии, на который был запечатлён торжественный момент — Дженни стала Президентом США. Тогда она решила, что изменит страну к лучшему. Что, мол, в отличие от всех остальных, она будет действовать, а не обещать. Но сейчас она была готова сдаться и уступать Чеён не только в декорации кабинета, но ещё и в речи.       Всего лишь речь, но Дженни словно подвесили над пропастью и сказали выбирать. И если она выберёт Чеён, то предаст себя. Предаст своих самых молодых и прогрессивных избирателей. Всё было проще, когда она была конгрессвумен, а потом и сенатором из Нью-Йорка. Сейчас слишком много ответственности, которая катилась на неё как снежная лавина.       — Так что мы будем делать с речью? — с лёгким нажимом произнесла Чеён.       Вместо ответа — страдальческий вздох. Дженни стыдливо перевела взгляд с фотографии на зашторенное окно, лишь бы избежать пытливой Чеён. Обычно жена не отставала от неё, пока не получала, чего она хотела, но и Дженни была упрямой идеалисткой. Из них получался странный дуэт, но только за кулисами. На сцене они выглядели как до безумие влюблённые даже спустя годы супруги.       — Дженни?       Чеён настойчиво постучала ручкой по блокноту, привлекая чужое внимание. Дженни упрямо её игнорировала. Всё, что ей хотелось, — исчезнуть. Хотя бы на пять минут перестать быть Президентом Америки и стать просто человеком. Обычным, нормальным, счастливым. Но это желание было невыполнимо. И минуты мечтаний не прошло, как раздался стук в кабинет. Двери сразу же распахнулись, и в проёме показалась бесцеремонная Лалиса Манобан.       Сейчас Лалиса — директор по стратегическим коммуникациям Белого дома. Но раньше она была ведущим политическим консультантом в предвыборном штабе Дженни. Она пришла в команду Дженни пять лет назад, после того как блестяще потушила скандал вокруг одного из сенаторов-союзников, и с тех пор её карьера взлетела. Дженни лично переманила её в свою команду, очарованная её острым умом и преданностью.       Раньше… Раньше Дженни не могла отвести от неё взгляд и сама заражалась её энтузиазмом. Она с радостью оставалась с Лисой по ночам, проверяя эффективность всевозможных стратегий для предвыборной кампании. Они делили один кофе на двоих и боролись за последний пончик с шоколадной глазурью, будто они обычные люди. Но тогда Дженни не могла просто влюбиться в своего консультанта. Она уже была жената на Чеён, и Лиса активно использовала их брак для создания идеальной репутации.       Уже тогда личная жизнь трещала по швам, но Дженни продолжала терзать себя и любоваться Лисой, будучи в браке с Чеён. Сейчас ничего не изменилось. На сердце снова засвербело от несправедливости этого мира. Лиса выглядела такой… такой желанной в глазах Дженни. Блестящая мягкая улыбка, энергичный тон и полная решимость — в ней восхищало всё. Дженни тут же забыла про Чеён, ждущую ответа, про ненаписанную речь, про студенческие долги и закон об образовании. Имела значение только Лиса.       — Всем добрый день, на повестке — кибератака на Colonial Pipeline, — Лиса звучала бодро, пока сообщала о проблемах и что-то нажимала на планшете. — В итоге нефтепровод остановили. Паника спровоцировала рост цен на бензин на Восточном побережье. Под угрозой — энергетическая безопасность и экономическая стабильность. Это серьёзно, но не угрожает немедленной войной. Нужно составлять план действий.       Чеён не успела открыть рот, а Дженни — даже задуматься, как Лиса уже начала говорить, предлагая план действий. Что-то типичное по протоколу в стиле «Выпустить заявление, что Белый дом взял ситуацию под контроль», «Объявить режим чрезвычайного положения» и «Сделать акцент на практическую помощь». Слова пролетели мимо ушей: Дженни была слишком заворожена боевым настроением Лисы, но она не сомневалась в правильности её действий.       — «Наша первоочередная задача — стабилизировать цены на топливо и обеспечить работу критической инфраструктуры. Мы работаем над возобновлением поставок в течение двадцати четырёх часов» — такое заявление подойдёт?       Чеён одобряюще хлопнула ладонями, поднимаясь с низкого диванчика. Стук каблуков смягчился ковром. Осанка всё равно выглядела воинственной, несмотря на светлый образ. Дженни всегда вздрагивала, глядя на жену, просто она умела делать это незаметно. Не можешь с чем-то справиться — научись это контролировать.       — Вот это — действие. Конкретные шаги, которые успокоят рынки. Никаких слезливых историй о студентах, — фыркнула Чеён, осуждающе пожимая плечами. — Может быть, Лиса должна была стать президентом?       Лиса встрепенулась, наконец оторвав взгляд от мерцающего экрана планшета. Она не сразу поняла контекст, потому что ссоры жён мало её волновали, поэтому стандартно ответила:       — Я здесь не ради политики, а ради решения кризисных ситуаций. Я преданна Дженни как президенту.       Взгляд Лисы мигом соскользнул с Чеён на Дженни, и сердце той повторно сжалось. По ощущениям, весь воздух разом выбили из лёгких. Они даже ничего не говорили друг другу, но в их молчании читались тысячи слов. Только Лиса видела страдания Дженни, которые были скрыты под маской «Железной леди». Маской, которую Лиса самолично придумала во время предвыборной кампании.       Они сами возвели стены между друг другом. Их руки связаны их же руками.       Но однажды они разрушили каменное препятствие, и пути назад уже не было. Дальше — только в пропасть вниз головой.       — Я ухожу, у меня встреча с лоббистами. Дженни, я надеюсь, ты прислушаешься к моим словам. Мисс Манобан, вам доброго вечера. И успеха разобраться с кибератакой. Можете проследить, чтобы моя жена не скатилась в дешёвую сентиментальность?       Снова взмахнув волосами, Чеён прошла в сторону дверей. Когда она исчезла за ними, напряжение исчезло на пару мгновений, а потом усилилось. Взгляды Дженни и Лисы снова столкнулись. Предательские мурашки прошлись электрическими разрядами по всему телу. Внутренности сжались, и Дженни даже не чувствовала себя живой, когда Лиса на неё смотрела.       Потому что Лиса смотрела и по-настоящему видела её. Не оболочку, не искусно сыгранную роль, а саму Дженни. Она видела крик о помощи в её глазах.       Дженни потянулась к галстуку и чуть ослабила его. Лисе даже не нужно было спрашивать, что значил этот знак. У них выработалась своя система обозначений, которую понимали лишь они и ещё один человек, помогающий им организовывать тайные встречи. Поправленный галстук означал «Подойди ко мне».       К сожалению, из-за камер в Овальном кабинете, одном из самых охраняемых помещений в мире, они не могли позволять себе публичные чувства, и даже быстрое объятие могло расцениваться как нечто противоречивое. Но Дженни невероятно сильно хотелось снова почувствовать горячую кожу Лисы на своей. Хотелось утонуть в её мягких волосах и искусать её пухлые губы просто потому, что она не могла насытиться.       Дженни никогда не могла насытиться, вкушая каждый миг запрещённой любовной связи. Это один из множества грязных маленьких секретов Президента.       — Что насчёт заявления? — будничным тоном спросила Лиса, будто напряжение не сковало её тело от и до. — Тебя всё устраивает?       Вооружившись ручкой и блокнотом, Дженни сделала вид, что вносила правки в заявление, но вместо этого она выводила аккуратными буквами совсем другое. Запись гласила: «Двадцать два-ноль-ноль. Твоя тайная квартира. С любовью, ДК». ДК — Дженни Ким. Не мадам Президент, не бывшая конгрессвумен, не бывший сенатор Нью-Йорка. Просто Дженни.       Лиса замотала головой, едва заметно. Страх мелькнул в её глазах на пару секунд, хотя она попыталась сохранить невозмутимый вид. Дженни еле подавила в себе желание накрыть ладонь Лисы своей, чтобы успокоить её. Одними губами она прошептала: «Пожалуйста», за которым было скрыто: «Я уже не выдерживаю без тебя».       Дженни действительно сходила с ума. С одной стороны наседала Чеён, с другой стороны её поджидали незаканчивающиеся проблемы. Она заслужила хотя бы ночи спокойствия, когда она почувствует себя по-настоящему любимой, ценной и важной.       — Хорошо, — едва слышно вымолвила Лиса, а сама в блокноте Дженни приписала: «Двадцать три-ноль-ноль. Не забудь сказать Джису».       С губ сорвался вздох облегчения. Это было опасно, но Лиса — это риск, который Дженни выберет каждый раз. Каждый чёртов раз.

***

      Джису — святая женщина, но если говорить о её должности, то она глава личной охраны президента и бывший агент Секретной службы. О её преданности можно слагать легенды, но сейчас Дженни рада, что Джису просто есть. Она — единственный человек во всём Белом доме, кто знал о тайной связи Дженни и Лисы, кроме них самих, и это говорило о многом.       По правилам президент не мог покидать Белый дом без сопровождения в виде целого конвоя охраны, но когда дело касалось Лисы, Дженни становилось наплевать на правила. Тогда на помощь приходила Джису, которая знала, как организовать им встречу. Действия были отточены до идеала, будто это не секретная вылазка, а стандартизированное совещание.       Дженни переодевалась в простую одежду с капюшоном, заранее припрятанную Джису, и даже не жаловалась, что это было непривычно после брючных костюмов (наконец шею не сдавливал галстук). Через потайной служебный выход для экстренных эвакуаций она выдвигалась к неприметной машине без опознавательных знаков, а Джису оставалась в резиденции, чтобы прикрывать её и поддерживать связь через зашифрованный канал в случае чего.       У Дженни было немного личного времени, и она не часто пользовалась такой возможностью, поэтому ценила её больше всего остального.       Тайная квартира Лисы была убежищем. Она была арендована на чужое имя, через которое нельзя было выйти на них двоих. Ключ был только у Лисы, даже не у Джису и Дженни. В этом случае на помощь снова приходил их тайный код: три стука означало «Это я». Для Дженни это место, где она не президент. Здесь не было протоколов, камер, ожиданий. Здесь можно плакать, быть слабой, говорить то, что думает, не боясь политических последствий. Это её побег из «золотой клетки» власти.       Снова оказаться перед лакированной поверхностью двери, ведущей в квартиру, — одновременно и благословение, и проклятие.       Волна неловкости охватила её изнутри, будто она неловкая школьница, сбегающая на свидание в тайне от мамы, а не взрослая женщина с ответственной должностью. Три стука — и мигом открытая дверь. По беглому взгляду Лисы понятно: она ждала её. Так хотела увидеть Дженни, что боялась увидеть не её, потому что их связь могли раскрыть.       «Надо не забывать об осторожности», — подумала Дженни, но потом её взгляд упал на пухлые искусанные губы Лисы, и способность мыслить рационально покинула её.       Дженни прошла внутрь — шаг, означающий, что вернуться назад нельзя. Лиса захлопнула за ней дверь. Мгновение столкнувшихся взглядов длилось недолго. Они рискнули и зашли дальше. Губы Дженни обрушились на губы Лисы, как снежная лавина, обжигая безудержной страстью. Остановиться было невозможно. Можно было только идти дальше, чтобы познать, что такое настоящий грех.       Лиса — соблазнение в чистом виде.       Она не успела сменить рабочую одежду на домашнюю, оставшись в белой блузке и юбке-карандаш, обтягивающей её стройные бёдра. Терпение Дженни — как верхняя расстёгнутая пуговица на чужой блузке, которую она мечтала снять. Холодные стены ловили каждый их жадный вздох, впитывая в себя их отчаяние, которое оно делили на двоих.       Дженни сделала пару шагов вперёд, заставляя Лису двинуться назад, к стене. Направляя её, управляя ею. Лопатки с глухим звуком столкнулись с шершавой поверхностью. Ладони сжались на хрупких плечах Лисы, но сил не хватало, и пришлось их отпустить. Лиса воспользовалась возможностью, и прижала Дженни к стене. Смена позиций, против которой она ничего не имела.       Лиса это не Чеён, от которой Дженни тошнило.       Лиса это… Лиса.       С губ сорвался шумный вздох. На глаза упала прядь, выбившаяся из пучка. Лиса тут же с беспокойством взглянула на Дженни, но та лишь вымученно улыбнулась. Отчаяние смешалось со страстью, горчащей на языке.       — Всё хорошо, — Дженни ответила на немой вопрос в глазах Лисы.       Руки Лисы соскользнули по телу Дженни, безвольно упав вниз. Тепло, исходящее от её тела, окутывало их двоих, но растворялось в холодной обстановке квартиры. Здесь не было фотографий в рамках, растений в милых горшочках и даже полки для обуви здесь не было, потому что они приходили сюда вечером и уходили ранним утром. А точнее, сбегали.       Рассеянный взгляд мазнул по стенам приглушённого цвета.       — Всё точно хорошо? — тихо переспросила Лиса, положив голову на плечо Дженни.       — Просто устала. Я не хочу быть президентом. Я не хочу притворяться, что люблю свою жену. Но я хочу помогать людям. Я хочу быть с женщиной, которую люблю.       Лиса замерла, но от Дженни не отстранилась. Их тяжёлое дыхание смешалось между особой. В тишине был слышен даже громыхающий стук их сердец. Всё замерло на пару мгновений. Слова — слишком роковые, слишком громкие, слишком много значащие. Со словами нужно было обходиться аккуратно, они тоже имели последствия, как и действия.       — Дженни…       — Что? Я говорю правду.       Её слышали. Её слушали. Лицо Дженни — маска сплошной боли. Лиса поднесла ладонь к чужому лицу, заправляя выбившуюся прядку и восстанавливая её идеальный образ собранности и полного контроля.       — Некоторые люди не созданы, чтобы быть нормальными. Или счастливыми, — шёпот Лисы обжигал. — Некоторые люди созданы, чтобы быть великими. Ты такой человек, Дженни.       Вместе с кулаками сжалась и челюсть. Лиса снова потянулась к Дженни, чтобы обнять её лицо руками, но та их убрала, перехватив. Слова совсем не утешали. Ей не надо быть великой. Ей надо менять страну, помогать людям и облегчать чужие страдания так, будто их проблемы были её проблемами. Она хотела, чёрт возьми, чувствовать, а не быть железной леди.       Она не хотела никому ничего доказать. Она хотела просто быть Дженни Ким.       Но слова Лисы как признание и приговор одновременно. Это больнее, чем возмущения Чеён, это больнее, чем критика оппозиционных партий, это больнее, чем осуждения от потенциальных, но утерянных избирателей. Человек, который должен по-настоящему видеть и слышать её, говорил ей, что она заслужила лавры, лишившись любви, покоя и счастья.       — Дженни… — успокаивающе сказала Лиса, но в ответ Дженни лишь ещё сильнее сжала в ладонях её пальцы.       Перестрелка взглядами свелась к поцелую, который даже поцелуем не был. Это было сражение. Битва за глоток воздуха, за право быть слабой, за кусочек настоящей себя в этом мире подделок. Дженни прикусила нижнюю губы Лисы и оттянула её вниз, заставив ту застонать. Лёгкая боль вызывала эмоции. Лёгкая боль подталкивала к действиям. Дженни любила лёгкую боль, и она любила её в ответ.       Инициатива снова оказалась в руках Дженни. Обстановка накалилась, ещё чуть-чуть и она дойдёт до предела. События развивались быстро: едва не стукаясь о косяки дверных проёмов и путаясь в ногах, Дженни протащила Лису в спальню и опрокинула ту на кровать. В её глазах не было протеста, но и полного осознания происходящего тоже. Безумная страсть затуманивала разум.       Дженни приходила сюда, чтобы отпустить проблемы и забыть про них, но вместо этого ответственность легла на плечи ещё более тяжёлым грузом. Лиса пришла сюда, потому что её попросили.       Лиса прикусила губу, когда Дженни нависла над ней, накрыв её своей тенью. Взгляды снова пересеклись. В словах не было необходимости. Напряжение разливалось, как бензин цветастыми разводами разливался по асфальту. Температура в комнате повысилась, и мурашки от комфорта скользнули по телу.       Дженни больше не сдерживалась и губами коснулась нежной кожи шеи Лисы. Это то, о чём она мечтала весь день, дожидаясь, когда на наручных часах время наконец достигнет отметки «двадцать три-ноль-ноль». Руки дрожали не от страха, а от переизбытка чувств, но она продолжала держаться, нависая над Лисой, хотя хотелось вцепиться в неё и не отпускать. Лиса имела свойство исчезать по утрам, оставляя лишь отпечаток тепла на смятых простынях.       Лиса была недоступной, потому что знала, что так нельзя.       За первым поцелуем последовал второй. Жажда граничила с отчаянием, которое наконец вышло наружу, как океан выплёскивался за границы береговой линии. Прерывистое, сдавленное дыхание переходило в глубокие, почти болезненные вздохи. Между поцелуями Дженни как одержимая шептала «Лиса-Лиса-Лиса», до сих пор не осознавая, что это реально. Что они снова вместе хотя бы на одну ночь.       Пальцы Лисы скользнули к лацканам пиджака, но вместо этого Дженни снова вернула инициативу и переключила внимание на застёгнутую блузку Лисы. Белый атлас так невинно темнел в мраке спальни. Вместе с первой пуговицы сдержанность сломалась окончательно. Пуговицы больше не расстёгивались — они отрывались. Пальцы блуждали по чужому телу, вызывая стайки безудержных мурашек.       — Боже, Дженни, — невольно ужаснулась Лиса, прикрыв глаза. — В чём мне возвращаться домой?       — Попрошу Джису привезти новую.       Самоуверенно, дерзко. Под её словами скрыто нахальное: «Я Президент — мне можно всё», хотя ещё четверть часа назад она упрямо отказывалась от этой роли. Она была готова стать кем-угодно, лишь бы Лисы была её и только её, ничьей больше. Дженни пересчитала чужие рёбра, играясь с выпирающими костями, наслаждаясь властью и тем, как Лиса сжималась и извивалась от ощущений. Контраст между собственной горячей кожей и чужими холодными пальцами сводил с ума.       Лиса приподнялась, оторвав спину с постели, чтобы Дженни было проще стянуть с неё блузку. Следующее препятствие — застёжка бюстгальтера, но на него ушла не больше полминуты. Бельё вместе с блузкой полетело на пол. Больше Лиса не возмущалась по поводу намеренной неаккуратности Дженни. Они даже не смотрели друг другу в глаза, потому что прикрыв их, было проще притвориться, что другого мира не существовало.       Каждое прикосновение словно вопрос: «Это по-настоящему?» и одновременно констатация: «Мы теряем реальность». Они пытались впечатать друг друга в память, зная, что этого может больше не повториться. Можно было сколько угодно растворяться в стенах этой квартиры, но на утро всё равно приходилось идти на собрания, решать международные кризис и выступать с речами, которые Чеён лучше знает, как писать. Поэтому от тайных встреч надо было выжимать всё до последней капли. Вместе с этой мыслью Дженни прижалась к груди Лисы, массируя чувствительную кожу и играясь с затвердевшими сосками.       Это был не секс, а падение с огромной высоты. Стремительное, головокружительное и заведомо смертельное.       Лиса прижалась к ней всем телом, поддаваясь под рваный ритм. Трение — кожа к коже через слои одежды, которую Дженни никак не могла с себя снять. Мышцы живота напрягались и расслаблялись. Пальцы ног впивались в простыню. Всё её существо сузилось до нескольких точек контакта: горячие влажные губы на груди, рука, бесцеремонно вцепившаяся в её бедро, и нарастающее, неумолимое давление глубоко внутри.       Лиса не кричала. Звук был низким, сдавленным стоном, рождённым где-то в основании горла. Шея вытянулась, глаза закрылись, а под веками плясали огненные точки вместе с искрами. Их встречи были не такими уж и частями, но Дженни знала, как и что нравилось Лисе, потому что слушала не тело. К Лисе она была готова прислушаться, к Чеён — нет. Потому что с Лисой это любовь, восхищение и страсть в одном флаконе, а не обязанность под видом супружеского долга, который они давно не выполняли.       — Дженни…       Закатанные глаза. Без зрительного контакта. Тем не менее Дженни чувствовала наслаждение Лисы, когда коленом заставила её раздвинуть бёдра. Юбка-карандаш тут же собралась в складки и задралась вверх. Дженни не стала поправлять её или избавлять Лису от неё, лишь стянула нижнее бельё. По обнажённой коже скользнул непонятно откуда взявшийся порыв ветра, но их пыл остудить он не смог. Лиса сжала в кулаках простыни, морально готовясь к первому касанию.       Подушечки пальцев скользнули по нежнейшей плоти, уже приготовившейся к ласке. Лиса ахнула, когда прикосновение достигло самой чувствительной точки. Давление было точным и гипнотизирующим, выписывающим медленные круги. Внутри что-то надорвалось. Глаза зажмурились так сильно, что волей-неволей просочились слёзы. Дженни действовала мягко, хотя в ней всё разрывалось от перенапряжения. Фейерверки взрывались, осыпая всё вокруг искрами, смешанными с пеплом. Лиса прикусила нижнюю губу, надеясь, что не до крови.       Дженни ввела два пальца, и быстро сокращающиеся мышцы плотно обхватили их. Ленивый неторопливый ритм не сочетался с рваным дыханием, но говорил о том, что они пытались получить удовольствие от каждой секунды этой ночи. Время ограниченно и постоянно погоняло их, не давая задержаться в раю дольше запланированного. Президенту нельзя отдыхать, его расписание забито делами и проблемами с горящими дедлайнами. Президенту уж точно нельзя отдыхать в компании другой девушки при живой-то жене.       Президенту нельзя жить в полную силу, Дженни это уже поняла.       Поэтому она перешла на более бодрый темп, толчками вбивая в Лису жизнь. Эмоции, бурлящие в груди всё это время, сконцентрировались в этом моменте. Каждая клеточка тела наполнилась пульсацией, обжигающей и сводящей с ума. Она не прекращалась, скатываясь в белый шум. «Это всё ненадолго», «Так же нельзя», «Люди этого не одобрят».       «Почему я должна вообще объяснить тебе это? Кто из нас президент?» — в голове послышался едкий голос Чеён. Внутренности будто перетянуло ядовитой лозой, и дышать стало невозможно. Наконец Дженни не сдержалась и посмотрела Лисе прямо в глаза. В самые интимные моменты они смотрят друг другу в глаза. И в этом взгляде была не только страсть, но и вся боль, тоска и безвыходность их положения. Это взгляд-признание, взгляд-прощание, который повторялся снова и снова.       Бёдра сжали ладонь Дженни, а пальцы ног впились в простыню. Из горла вырвался хриплый стон. Последний толчок добился кульминации. Лиса выгнулась душой и тут же обмякла на мягких простынях безвольной тряпичной куклой. Словно в один миг её лишили всех сил. Кульминация — это не триумф, не поражение, а катарсис. Зрительный контакт восстановлен, и глаза снова приняли роль зеркала души. Когда напряжение достигало предело, глаза наполнились не блаженством, а солёной разъедающей болью. Слезами. Снова и снова до полного очищения.       «Я была конгрессвумен и сенатором Нью-Йорка и была счастлива победить на выборах», — подумала Дженни, не отрывая взгляда от расслабленно лица Лисы. «Потому что не знала, что такое любовь. Сейчас я Президент Америки, и я абсолютно не счастлива. Потому что женщина, которую я люблю, не моя. И никогда не будет моей».       Часть Лисы всегда будет отдана Дженни, но не в том плане. Ещё пять лет назад она самоотверженно регулировала конфликты, работала над её имиджем и помогала ей добывать голоса избирателей. Не зря она сказала Чеён, что в первую очередь она передана Дженни как президенту. Не как человеку, не как женщине, которую она любила.       Дженни не выдержала и улеглась рядом с Лисой. Груз спал с её плеч, и она позволила себе первый всхлип. Они не плакали истерично до красных пятен На лице и опухших глаз. Слёзы текли сами по себе, без их разрешения, смешиваясь с поцелуями. На вкус — горько. Это слёзы не от счастья, не от печали, а от осознания того, чего у них никогда не убдет. Нормального счастья. Дженни прижалась влажной щекой к плечу Лисы, чтобы побольше насладиться теплом её тела. Они цеплялись друг за друга как утопающие, не веря, что их спасут, но отчаянно пытаясь продлить последние секунды перед тем, как вода сомкнётся над головой.       Лиса отдалилась первой. Её движения приобретали прежнюю точность и энергичность — она возвращалась в прежнее, рабочее русло. С некоторыми усилиями она поднялась с постели. В темноте её чуть сгорбленная спина — белое пятно, но далеко не свет в конце туннеля. Дженни продолжила лежать, даже не ощущая, как по её виску скатилась одинокая слеза и упала на простынь.       — Завтра в десять утра встреча с советом по национальной безопасности. Не опаздывай, — будничный тон Лисы — последний гвоздь в крышку гроба Дженни. — Надень тот жёлтый галстук, он подходит к карим глазам Чеён.       Вмиг поледеневший воздух загустел.       Дженни едва слышно хмыкнула, то ли соглашаясь, то ли, наоборот, противясь желтому галстуку и собранию. Она попыталась расправить перекрутившиеся простыни и прикрыть ими своё бесстыдно нагое тело, но пальцы не слушались и ещё больше запутывались в светлой ткани. Вместе с сердцебиением дыхание постепенно восстанавливалось, становясь ровнее и незаметнее.       Неожиданная сирена проезжающей полицейской машины выхватила их из темноты на секунду, и они замерли, как преступники. Лиса обернулась, чтобы бросить на Дженни беспокойный взгляд, а та поджала губы. Сердце вновь пропустило удар, хотя должно было успокоиться. К ним обеим прошлом жёсткое, холодное понимание: один неверный шаг — и всё рухнет. Их карьеры, её президентство, доверие людей.       Ничего не останется, если они выберут быть счастливыми, нормальными и любимыми.       Но если Дженни была готова пойти на этот риск, то Лиса — нет. Может быть, это она была тем самым человеком, который был рождён для страданий? Который был рождён, чтобы быть великим? Может быть, Лиса так верила в Дженни во время предвыборной кампании, потому что сама отчаянно желала стать Президентом и ощущать власть хотя бы косвенно, через Дженни? Может быть, Лиса бы с лёгкостью вынесла бремя расчётного брака с Чеён и выступала с циничными речами? Может быть, Лиса не любила Дженни так же, как Дженни не любила Чеён?       Может быть, для неё Дженни тоже всего лишь музыкальный инструмент, который можно было настроить под себя?       С губ сорвался шумный вздох, нарушивший гробовую тишину спальни. Дальше — скрип постели, с которой Лиса поднялась, чтобы поднять с пола блузку и бельё. Вместе с этим она произнесла убийственные слова «Мы так не можем», от которых Дженни всё надорвалось. Если раньше ей казалось, что она была подвешена над пропастью, то сейчас стало понятно — она начала стремительно падать вниз.       — Это совершенно неуместно, Дженни.