Победитель

— Переживу, — на редкость тихо прошептал Джекс. Привычной ухмылки из ряда жёлтых зубов тоже не было на его лице, но так было всего пару секунд, прежде чем та вновь появилась. — И, наверное, забуду о тебе. — Ладно, — Помни шепчет тоже тихо. Её обычно большие зрачки сузились, она отводит взгляд в сторону. Её руки с комично большими пальцами дрожат, а вместе с ними и пистолет. Повисла пауза — долгая и мучительная. Она душила не хуже петли на шее. Только, в отличие от верёвки, которая убивала относительно быстро и ты погружался в сладкую тьму, эта пауза не убивала. Она продолжала душить и душить, пока твои нервы надувались, словно воздушный шарик, готовый лопнуть в любой момент. — Ой, да ладно тебе! Тебе же нравилось быть злюкой, да? Ну же, вышиби мне мозги, ты этого так хочешь, да? А? — Не выдержал, заговорил Джекс, но Помни продолжала молчать. Та рассматривала пистолет, вертела его в своих руках. Он был компактный и блестящий, а ещё очень холодный. Но холод не был обжигающим, нет, это была приятная прохлада, как кола со льдом в жару или мороженое. Оно так же обещало тихое наслаждение, но другого рода. — Эй, Помни, ты чего зависла-то? У тебя что, глюки? Неужели тебя это так задело? Решила побыть в роли плаксы, как Гэнгл? — Всё не унимался Джекс, ведь молчание девушки и её уж больно пристальный взгляд к пистолету настораживали кролика, как будто бы чутьё подсказывало, что дело шло к совсем не тому финалу, который он ждал. — Ты правда забудешь обо мне? И об остальных? — наконец Помни сказала хоть что-то спустя минуту молчания. Она подняла взгляд своих гигантских глаз на Джекса, отчего походила на щенка, выпрашивающего еду на улице за свои красивые глаза, или прямо как какая-то проститутка. — У тебя со слухом проблемы? С памятью? А может, всё вместе? Да! Забуду и никогда, слышишь, никогда не вспомню ни о ком из вас! — почти гордо заявил парень, тыкая себя в грудь пальцем. Тогда девушка вздохнула и наконец направила ствол , но не на него, а на себя. Дуло пистолета упёрлось в подбородок девушки. Оно приятнее ножа, наверное: не режет, не пускает кровь сразу, когда надавливаешь слишком сильно. Нет, оно даёт тебе выбор, когда уйти из этого проклятого места. Или же это просто выдумки людей? Джекс, моргая, не верил в происходящее: да нет, быть не может! Девушка, которой он сначала позволил приблизиться к себе, дав какое-то тепло и веселье, «раскрывшись», а потом жестоко растоптал всё, сказав, что это была сплошная фальшь и развлечение, направляет пистолет не на него, а на себя. — Очень интересный ход, Помни, браво, хлопаю стоя! — саркастично отвечает Джекс, но в ответ слышит лишь тяжёлое и частое дыхание Помни. Видит, как на её лбу выступили первые капельки блестящего пота, а руки её всё так же дрожали, а пальцы хоть и были, но так и не решались нажать на курок. — Эй, ну хватит, мы оба знаем, что у тебя кишка тонка для такого. Всё, попыталась вызвать жалость, и хватит! — кричит Джекс, но Помни не слышит. Та лишь плотно закрывает глаза, как ребёнок на приёме у зубного врача. Джекс слегка напрягся, но он успокаивает себя мыслью, что всё лишь какая-то дурацкая манипуляция, чтобы вызвать у него что? Жалость? Раскаянье? А он-то думал, что Помни, если не идиотка, то хотя бы не скучная, но, увы, видимо, вновь ошибся. Громкий хлопок от выстрела заставил сердце Джекса остановиться на мгновение, а его зрачки сузились. Пуля прошла насквозь, как по маслу, со свистом вылетая из головы клоуна вместе с радужным конфетти, напоминая, что они в программе для всей семьи. Как будто бы этот акт суицида мог сделать всё менее пугающим. Тело Помни пошатнулось; она выглядела как кукла, у которой кукловод оборвал нити, и вскоре упала на черно-белый пол. Конфетти, до того парящее в воздухе, посыпалось на тело девушки, словно снег или присыпка для кексов, украшая её бездыханное тело. Оно просуществовало всего пару мгновений, прежде чем исчезнуть, как будто бы её никогда и не было. А вскоре, словно издеваясь, появилась до тошноты и боли в глазах яркая табличка. Она была жёлтой, светилась так ярко, что не обратить на неё внимание было невозможно. Радостная надпись поздравляла с победой, а гифка с радостным Кейном будто спрашивала: что может быть лучше? Джекс не мог поверить в случившееся. В первые секунды всё казалось таким нереальным. Картинка перед глазами начала расплываться, становясь нечёткой, как в старых видеоиграх. Во рту появилось неприятное щекочущее чувство, которое поднималось от самого горла до неба, вызывая желание никогда больше не пить молочные продукты и вообще забыть о такой вещи, как «еда», на пару лет. На теле появились капельки пота: сначала горячие, но вскоре те остывали, становясь холодными и заставляя одежду, и без того плотно прижатую к фиолетовому меху, липнуть сильнее. — Успокойся, Джекс, это всего лишь очередная тупая игра Кейна, — бормотал Джекс, словно молитву. Он устало потёр переносицу, ощущая, как по всему его телу проходят волны дрожи и мурашек, как тело становится вялым и непослушным, словно у него нет костей, и сейчас он упадёт на пол и превратится в бесформенную фиолетовую кашу. — Это просто игра, — повторил Кролик, неясно кому, пытаясь это доказать. — Просто игра, значит? — Чужой голос застал врасплох, отчего Джекс подпрыгнул на месте и резко обернулся, но позади него никого не стояло. Сердце пропустило болезненный удар. Сейчас как никогда хотелось, чтобы всё это было всего лишь глюком поганой программы цирка, или ему попросту послышалось. Да что угодно, лишь бы не этот до боли в сердце и слёз в глазах знакомый голос! — Всего лишь игра? — Но вновь повторяется вопрос. Чужое прерывистое дыхание касается гладкой фиолетовой текстуры шерсти Джекса. Шерсть встаёт дыбом, напоминая острые фиолетовые иглы, а зрачки кролика сужаются, как у кошки. Он обернулся в бессмысленной надежде увидеть ничего более, как устаревшие и яркие фоны цирка, но увидел лицо. Чужое лягушачье лицо. Сердце перестало биться, оно застыло, как у мертвеца. Ноги окончательно подкосились, и Джекс упал на холодный чёрно-белый кафельный пол. Холод от которого слегка отрезвлял помутневший от страха разум, пока над Джексом нависал проклятый силуэт. Квакушка, вот он собственной персоной. Когда-то ярко-зелёная, слегка мокрая кожа сейчас была потускневшей, как выцветшая краска на игрушках под ярким солнцем. Когда-то полные жизни глаза и жажды натворить что-то эдакое вместе с ним, его главным протеже, лучшим другом и партнёром по безумным забавам — Джексом. Теперь же взгляд пустой и безжизненный. Тело слегка глючит, то и дело начиная сиять яркими цветами, на мгновение создавая мелкие трещины и разрывы на и без того повреждённом теле Квакушки. — Тебя нет, это просто глюк! — Воскликнул Джекс, но его голос казался охрипшим, и в нём не было той уверенности, присущей ему обычно. Лицо же Квакушки оставалось всё таким же бесстрастным. Он медленно двигался в сторону Джекса, и с каждым новым шагом тело лягушки становилось всё более глючным: руки неестественно выворачивались, глаза приобретали характерные переливающиеся цвета для рассеявшихся, а от тела исходил до тошноты сладкий запах, от которого у Джекса кружилась голова. — Скажи, она похожа на меня, не так ли? Теперь она твой новый протеже, Джекс? Новая замена? И что потом? Она рассеется, и ты забудешь её, как и меня, да? — всё задавал вопросы Квакушка. Джекс лишь закрыл глаза и отвернулся, ведь, как он сознался бы другу, что и вправду испытывал к Помни нечто более странное, нежели ненависть или же скуку, как к остальным. Да, сначала никакого интереса у Джекса она и не вызвала: очередная лохушка с огромными напуганными глазами и ложными мечтами, что выход есть. Но потом стало интереснее. Помни сначала дерзила, а потом становилась всё увереннее и увереннее, брала себя в руки, и… С ней действительно сегодня ему было очень весело… как будто бы впервые за долгое время пустота в его чёрством сердце наполнилась чем-то приятным и тёплым. Оно согревало, давало надежду, и… Ох, чёрт, опять-таки эта дурацкая привязанность. Привязанность… Джекса тошнило от одного этого слова. Оно как свинец накапливается в тебе, а ты ничего и не замечаешь, живёшь свою жизнь, пока не настанет день, когда боль пронзит всё твоё тело. А сердце будет будто бы в железных тисках, обливаясь кровью, ты же сможешь лишь стоять на коленях, плача и смазывая рукой слёзы с соплями, умоляя Вселенную, что твои самые страшные опасения не подтвердились, что дурацкая идея о том, что с твоими родными всегда всё будет хорошо, правдива! А не то что эта тупая иллюзия. Но осколки реальности вместо облегчения лишь сильнее будут впиваться тебе в тело, в сотый раз напоминая, какой же ты идиот, раз поверил приятному теплу, дающему привязанность, не заметив яд. Так было с Квакушкой, так будет и с Помни, и с другими. Джекс уверен: это проклятое место забирает из тебя все соки, оставляя взамен не более чем жалкую пародию на тебя, пустое ничто, пока душа давно уже разлагается, а страхи и сомнения копошатся в ней словно рой личинок. Холодные, мокрые пальцы Квакушки выводят Джекса из самобичеваний резко и настойчиво. Лягушонок смотрит на него, наверняка, всё тем же пустым, сжигающим душу взглядом, словно тюремщик, ожидая честного признания грехов. — Отвали! — только и может воскликнуть Джекс, взмахнув рукой в сторону, где, по его мнению, был «неприятель». Однако рука прошлась по воздуху. Джекс же, открыв глаза, увидел, что никого рядом не стояло. Всё то же конфетти на полу, всё та же вывеска, и лишь невидимый, едва ощутимый след оставлял горечь воспоминаний во рту. Джекс цокнул языком и, встав с пола, поспешил уйти, правда, проходя возле лужи конфетти, взял один себе. Так, на память. Правда, в голове всё так же крутился Квакушка и Помни… Привязанность — вот он, яд жизни.