Конец борьбы

Хюррем Султан на пороге своей смерти была похожа на усталую тигрицу. Я был далек от поэзии (а, скорее, давно позабыл ее за ненадобностью), но сейчас вид этой женщины вызывал только такие мысли. Я едва ли помнил черты собственной матери, но ее предсмертный образ в памяти больше напоминал иссушенный, вянущий цветок - бледный и беспомощный. Хюррем Султан не увядала - она медленно засыпала во всем своем величии и могуществе. При взгляде на нее, казалось, никто не мог бы сказать, что эта тигрица теперь не способна загрызть любого врага, посягнувшего на ее власть. Никто - потому что мало кто остался в этом дворце из тех, кто знал ее достаточно долго и близко, чтобы заметить, что за гордой статью зеленых глаз, когда-то покоривших сердце султана, больше нет борьбы. - Мне ясно, что будет после моей смерти. Она сказала это совсем спокойно - словно оценивала будущее с практической точки зрения. Но паузу все же сделала. Я не произнес фальшивого “Да дарует Аллах вам исцеления и долгие годы”, которых она явно наслушалась до меня и была сыта по горло. Ни к чему надеяться, если на человеке уже можно разглядеть печать смерти - я всегда считал так. Смерть всегда приходит за всеми. Даже за Хюррем Султан. Не услышав вежливой мягкой лжи, она прикрыла глаза в молчаливой благодарности и продолжила. - Шехзаде друг друга не выносят и терпеть не могут, даже пока я жива. Мое отсутствие станет причиной большой катастрофы. Такая запоздалая честность с самой собой нелегко ей далась. Тяжелый взгляд опустился на сад, в глубинах которого где-то гуляли ее оставшиеся в живых дети и тот, из-за которого она еще жила на этом свете. - Аллах милостив, госпожа. Надеюсь, то, о чем вы говорите, не произойдет. А вот здесь я лукавил. Потому что катастрофа была неизбежна, но Хюррем Султан не хотела в это верить даже в последние дни своей жизни. Не смерти она боялась, как, возможно, считала половина дворца и города - а того, что будет с ее семьей без нее. Я не мог ее винить, даже если в ее неверии не было логики, а только сплошной материнский страх. В который раз, глядя на эту женщину, я возблагодарил Аллаха за то, что мне никогда не приходилось и не придется так бояться за жизни своих детей. - И я очень на это надеюсь, - вздохнула она, наконец поднимая взгляд на меня. - И надеюсь на тебя. Величие тигрицы расступилось перед тревогой матери. Глаза потеплели, и я увидел в них не приказ, но просьбу, которой было еще сложнее подыгрывать. - Ты должен помешать этой войне. Я прошу тебя защитить их друг от друга и от гнева султана Сулеймана, который на них обрушится. - Я сделаю все, что от меня зависит, госпожа моя. Может, на старости лет я уже начал терять навык убедительной лжи - а может, она тоже уже слишком хорошо меня знала, чтобы поверить. - Ты должен поклясться, Рустем, - сказала она, скорее подражая своей былой твердости, чем правда пытаясь снова быть стальной. - На Коран положи руку…и поклянись мне. Что ж, мне стоило догадаться, еще на пороге увидев Книгу, что с улыбкой заверив всех и каждого, что все будет хорошо, Хюррем Султан захочет, чтобы кто-нибудь уверил в том же ее саму. Она не могла просить этого у мужа - и это каким-то образом предлагалось сделать мне. Лгать больше было нельзя. Даже, чтобы скрасить последние часы Хюррем Султан. Она не разгневалась от того, что я медлил - улыбнулась с горечью и самоиронией, глубже которых был только Босфор, окружавший нас на этом балконе. - Что? Не успела я еще умереть, а ты уже думаешь, как бы меня предать? - Как можно, госпожа? - улыбнулся я в ответ. Ей, сотни раз преданной, говорить о предательстве было уже смешно. Мы оба это понимали и потому лишь улыбнулись друг другу, не спуская с цепи обычно всегда для всех вокруг готовое недоверие. В очередной раз прочли во взглядах мысли, и она кивнула, показав, что готова выслушать. - Госпожа, чего именно вы просите? Я не уверен, что меня одного хватит на то, чтобы отменить закон Фатиха. Она не хотела слышать этих слов, но была готова и приняла удар достойно. Материнский страх не заставил тигрицу сжаться и отступить. Только взгляд потяжелел, против воли впустив в себя реальность. Даже вздох ее после этого показался неподъемным. - Если бы мне было Аллахом отмерено больше времени, будь уверен, я бы помчалась на поле битвы и встала бы грудью между сыновьями, лишь бы не дать им друг другу навредить, - тускло и горько, как то кофе, сказала она. - И приняла бы на себя весь гнев повелителя - пусть бы это я так умерла, только не мои мальчики. Это было невероятно много для Хюррем Султан - признать, что еще чуть-чуть, и ее сыновья сойдутся на поле боя. Скорбь согнула ей плечи - а, может, и физическая боль тоже. Я помолчал, дав время матери вновь натянуть на себя тигриную шкуру. - Вы просите от меня этого? Отдать жизнь за то, чтобы шехзаде не убили друг друга и не приняли смерть от повелителя? - А чего стоит эта жизнь? - Немного, госпожа. В том-то и дело. Моя смерть не ваша. Ваш уход пошатнет Вселенную - мой же едва ли покроет стоимость мира в этом государстве. Я не вы, я могу умереть лишь однажды, и после этого уже вряд ли смогу помочь кому-либо из ваших сыновей. - Знаю, - устало усмехнулась она. - По этой причине ты все еще жив, паша. От живого тебя мне всегда было больше пользы. Я отвесил ей шутливый полупоклон, принимая завуалированное дружеским смешком признание правоты, хотя нажитое годами взаимопонимание и было единственной светлой ноткой этого разговора. В глубине души Хюррем Султан знала, что, убрав с пути своих сыновей шехзаде Мустафу и его сторонников, она так и не смогла защитить их от реальности законов этой империи. И это убивало ее, теперь - больше, чем болезнь. Мысль о том, что враг все это время был рядом, а она растратила годы, чтобы только теперь взглянуть правде в лицо, будучи почти сломленной и неспособной ни с кем бороться. Мысль о том, что вездесущность этого врага делала все ее победы страшными грехами. - Может… - тихо начала она, - может, если мне это не удалось, когда-нибудь это удастся моим детям. Мне хочется верить, что однажды любовь ко мне сможет заставить Сулеймана…или моих сыновей простить друг друга и отменить этот закон. Как думаешь, это возможно? В ее глазах было столько болезненной надежды, что мне почти захотелось соврать поубедительнее про “Аллах милостив”. Только я никогда не был идеалистом. И в сказку верил лишь однажды - в ту, что теперь осталась только унизительной глупостью в памяти. Но лицо Хюррем Султан в эту минуту сильно напомнило те полузабытые черты вянущего цветка. И я встал на колени, кладя руку на священную Книгу, уверяя себя, что это будет последняя глупость, которую я совершу ради женщин из этой семьи. - Аллах да будет мне свидетелем, я клянусь сделать все, что будет в моих силах, чтобы помешать войне между шехзаде и защитить их от гнева султана Сулеймана, госпожа. Даю слово. Она поняла мою осторожную формулировку. И улыбнулась, потому что ей так было легче, чем уходить, зная, что земля, в которую положат ее тело, вскоре после этого окропится кровью одного из ее сыновей, которую прольет или другой ее сын, или ее возлюбленный. Она, всегда умевшая не врать самой себе и делать то, что нужно, невзирая на боль и муки совести, теперь не могла не кутаться в ложь, чтобы не рассыпаться. Считала ли она правда данное мной слово опорой себе после смерти или просто хотела эфемерного утешения? Прямо сейчас это, наверное, было неважно. - Хорошо, - тепло кивнула она. - Будь рядом с ними, когда меня не станет. Оберегай и наставляй. Особенно Баязеда. В эти мгновения тигрицы не было и в помине. Мать сходила с ума от отчаянной любви и молитв, на которых кончались ее силы и власть - все, что она раз за разом бросала лишь на защиту своих детей. Эту мать невозможно было напугать еще больше и невозможно было причинить еще большую боль. Может быть, только матери и заслуживали сказки. Так что я не стал ничего отвечать. Лишь склонился прижать ее руку ко лбу и к губам в молчаливом признании бесконечного уважения. Она тоже склонила голову, понимая явно больше, чем сказано. Только она так умела - понимать без слов, глядя лишь на поступки, жесты и взгляды и редко обманываясь. Ну почему ее дочь не умела так же?.. - Спасибо, - снова тихим, снова тяжелым голосом выдохнула Хюррем Султан. - За все. - Госпожа, это я вам благодарен за все, что вы для меня сделали. Без вас моя жизнь была бы совсем иной. Она улыбнулась - той улыбкой, которую, мне казалось, нужно было заслужить. Эта улыбка сделала ее усталое лицо на мгновение вновь красивым, вопреки всем морщинам и болезни. Так она улыбалась своей семье, в которую, по счастливой случайности, входили и Сюмбюль-ага, и Фахрие-калфа, и Афифе-хатун. И я. - Да… - прошелестел ее голос, полный странной ностальгии. - Мы столько дел с тобой наделали вместе за эти годы… - затем взгляд ее вновь потух. - И столько грехов совершили. - Мы делали все, что требовала от нас жизнь, госпожа. Все, чтобы защитить повелителя и ваших детей. - Мне уже не хочется себя ни в чем оправдывать, Рустем. Когда-то…когда-то я была дочерью священника…и подумать не могла, что совершу в жизни столько смертных грехов… Всегда, когда Хюррем Султан говорила о той юной девочке, которой была в прошлой жизни, в ее глазах и голосе сквозила пронзительная жалость к этой девочке, которая не знала, что ей предстоит пережить. Но сейчас она жалела не прошлую себя - сейчас она словно признавала разочарование собой настоящей. Время укоров давно прошло, осталась только ответственность. - Всевышний сохранял вам жизнь столько раз, чтобы даровать спокойную смерть. Если бы вы были этого не достойны - разве спасал бы Он вас вновь и вновь? - Но обрела ли я больше, чем потеряла в этой борьбе? - она вздохнула спокойно и величественно, размышляя о своей судьбе без жалости и снисхождения. - Мой Мехмед… Джихангир… И эта вечная ссора Селима с Баязедом… - Вы обрели любовь повелителя. В моих словах не было горечи, но Хюррем Султан, очевидно, ожидала ее услышать, потому что покосилась на меня. - И множество внуков. Иншалла, Михримах родит здорового малыша. Вам это сейчас нужно. - Аминь, госпожа, - кивнул я, поздно сообразив, с чем соглашаюсь, как обычно в последнее время пропустив мимо ушей все, что касалось Михримах. Ее мать все прочитала на моем лице в это секундное замешательство и, слабо хмыкнув, тяжело вздохнула. - Михримах так и не повзрослела, - сказала она, глядя на пролив. - Впрочем, удивляться не стоит, паша. С нее всегда пылинки сдували, сначала я, потом ты. Откуда ей знать, что такое реальная жизнь, и ценить то, что у нее есть… Наверное, для этого нужно пройти через горнила этой жизни так, как прошли мы. - Михримах Султан вольна распоряжаться своими чувствами, как ей угодно, - сухо ответил я. Я не собирался обсуждать с ней то, что уже не имело для меня никакого значения. Вообще с кем бы то ни было. А особенно сегодня, когда еще свежи были воспоминания о ночи с сеньорой Мендес. Что бы Хюррем Султан сказала, если бы узнала об этом? Осудила бы? Да, скорее всего. Не по-человечески, а потому что Династия. Но она сама сказала о взрослении - что ж, так пускай ее дочь хотя бы с этой проблемой в своей жизни справится самостоятельно. - Мне жаль, что все так сложилось, - спокойно, но честно сказала Хюррем Султан, не отрывая от меня взгляда, но уже не смогла ни в чем прочитать имя Грации Мендес. - В этом никто не виноват, госпожа, - хмыкнул я. Кроме, наверное, моей глупой надежды, прожившей слишком долго. - Мне хотелось, чтобы мои дети прожили в счастье и любви, не зная горя, как познала его я. - Она усмехнулась, с жесткой иронией обдумывая саму себя. - Но узнала, что познавшие бурю ищут гавани, а познавшие мир жаждут бурь… Все мои дети нашли себе проблемы там, где их не было… А некоторые в этом нашли и смерть… Голос ее совсем чуть-чуть надломился, словно она слишком долго была сильной, когда в каждом сне к ней тянули ладошки ее маленькие Мехмед и Джихангир, заглядывая в глаза и зовя к себе. Плечи женщины через силу выпрямились под тяжестью того, чего так и не понимала ее дочь. В мире не было правильного и неправильного - были только любовь и боль. По крайней мере, в том мире, в котором теперь умирала Хюррем Султан. - Простите меня, что не уберег ваших шехзаде, госпожа, - негромко сказал я, удивляясь собственной искренности. Она состроила что-то похожее на грустную улыбку. - На все воля Аллаха, Рустем. Береги моих внуков и мою дочь. И вспоминай меня добрым словом. Этого довольно. Зашел Сюмбюль-ага, извиняясь и сообщая, что меня ждет очередное государственное дело. Я поднялся, чтобы почтительно поклониться Хюррем Султан. - Да благословит вас Всевышний, госпожа. - И тебя, паша, - со спокойной искренностью кивнула она. - Иншалла, мы не встретимся на том берегу еще очень долго. - Аминь.