Это страшнее

Белая куртка мелькает среди ветвей, девушка кружится, смеётся, танцует, кричит среди пустого леса о том, как всё хорошо, как она любит жизнь, взмахивая седыми волосами, сверкая серыми глазами, которые искрятся любовью. Только вот вокруг никакой жизни вовсе и нет. Стоит полная тишина, даже птицы не поют, всё пустое, застывшее и только снег под ногами, много снега… и бледная, как смерть, девушка почти сливается с этим фоном, выделяются лишь синие вены на тонкой коже. А она радуется, раскрывает руки навстречу воображаемому ветру, с кем-то разговаривает с каждой секундой всё быстрее и бессвязнее. Только глупые люди не понимают, какое же всё чудесное. Она — гений, она понимает, в чём смысл жизни, она — пророк. И она веселится среди друзей-веток, которые тянутся к ней, чтобы поговорить своими скрипучими, но нежными голосами. Она не чувствует голода и усталости, и всё кружится, и всё стучит каблуками высоких сапогов по летней земле, и всё раскидывает горстки осенних листьев. А листья кричат, искажаются, плачут от счастья. Она водит хоровод с милыми маленькими штучками — с чёрными силуэтами с рожками, без глаз и с широким зубастым ртом, как у Чеширского кота. Штучки кидают в неё карты, а она уворачивается — такой это цирк. Откуда-то играет карнавальная музыка, её разноцветные звонкие ноты переливаются и окружают девушку, она хватается за них, и те растворяются, рассыпаются, как песок, оставляя приятное ощущение на слабых ладонях. А потом она обнимается с тёмным человеком с длинным языком, а потом подбирает с деревянного пола кожу дракона и пробует на вкус. Сладкая настолько, что сахар буквально скрипит на зубах. И странный рельеф, как у чипсов… её отвлекает разноцветное дерево, и она подходит к нему, достаёт из кармана нож и разрезает. Малиновый джем, клубничное варенье, мёд… пахнет множеством приправ — горчицей, кориандром, паприкой. Она хочет его съесть, но сначала погружает в деревянное пирожное руки, а потом смотрит вверх. По ясному небу плывут облака, а потом трансформируются в ангелов. Милых детей с пушистыми крыльями, величественных взрослых в длинных плащах, но с босыми стопами, и колец с множеством глаз. А их нимбы выжигают глаза. Девушка рассматривает то, как сотни её глаз по очереди выкатываются с её тела на пол, не чувствуя ужаса или отвращения. Лишь недоумение и приятное спокойствие. Когда это заканчивается, она бредёт по жаркой пустыне, по колено утопая в мягком песке. А вокруг идёт дождь из крыльев. Ну наконец-то, вода! В пустыне сложно без воды. Девушка плывёт по океану, с наслаждением прикрывая глаза, ныряет… под водой девушка высоко прыгает за разноцветными бабочками, делая сальто в воздухе, и они рассказывают ей анекдоты, которые она прежде ни разу не слышала. Смешные невероятно, до боли в животе, который недавно сводило только от невыносимого счастья, и почему-то до тошноты. А ещё грудную клетку сжимает что-то тяжёлое, дышать становится почти невозможно. Она пускает мыльные пузыри, и те обрушиваются на неё ветром, кислородной маской. Ведь без кислорода человек прожить не может, верно? А она человек? Нет, она выше всех. Она — лучшая, она — существо, совсем непохожее на каких-то жалких червей, называющих себя людьми. Девушка гордо вскидывает голову, но быстро опускает её. Ведь что-то в этих мыслях о своей исключительности больно задевает мозг, и в нём начинают копошиться сотни червей. Они поедают её изнутри, они шепчат о чём-то, что она давно (или всего пять часов назад?) позабыла. И что совсем не хочется вспоминать. Прочь, мысли, прочь… Она сгибается, потому что теперь становится невыносимо больно, потому что внезапно накатывает слабость и головокружение, заменяя собой яркий разноцветный мир. Теперь всё тусклое, унылое, чёрно-белое, и кажется пустошью. Из груди её и рта исторгаются отравленные слова, они рассыпаются, опадают на светящуюся радиацией землю. И её почти добивает внезапно скользнувшая среди сухой травы тень. Вздрагивает, ужас пронзает девушку полностью, и вовсе не стремится отпускать. Силуэт человека? Но как такое возможно? Она ведь здесь одна. Совсем. Девушка растирает себя руками, ёжится от морозного воздуха и внезапно подувшего ветра. Кто? Кто за ней следит? Что ему нужно? Чего хочет? Чего ждёт? Силуэт мелькает среди деревьев. Ходит, красными глазами рассматривает каждую деталь, каждую складку на курточке, пожирает взглядом. Она знает: он здесь всё это время, вместе с ней. Просто сложно это понять, когда ты вечно под воздействием химикатов, да? Она пытается найти пропитание, её тонкие бледные руки мелко дрожат. Она ищет выход из леса, уже в отчаянии думает, что всё тщетно. Выходит на заснеженную пустошь. Оборачивается. А леса нет. Нет смены времён года, нет живых существ, да даже загадочного пугающего силуэта нет. Повсюду лишь одна пустошь. Вспоминается… «Не надо,» — молит она свой же разум, — «пожалуйста, не надо вспоминать, не надо!» Девушка падает на колени в отчаянии и хватается за лицо, и начинает рыдать, громко, навзрыд, катается по земле, кашляет, потому что морозный воздух обжигает всё внутри… или это не воздух, а эмоции? Давится этими слезами, этим кашлем, этими чувствами, потому что всё тщетно, потому что конец пришёл всему, кроме неё. Никто не придёт её утешить. Не потому что не хочет, не потому что она плохая или какая-то не такая, не потому что она одинока и даже не потому что у неё нет друзей. Просто некому. Бессмертие. Последнее живое существо на планете, уничтоженное ими же. Жуткая память, возвращающаяся кошмарами, о гибели всех разом, родителей, друзей, мужа, питомцев… детей она не успела завести, но теперь её это не расстраивает, а дарит слабое облегчение от осознания, что не увидела хотя бы смерти тех, кому подарила жизнь. Она всё ещё отчётливо помнит их характеры, их ласковые улыбки, их добрые слова, помнит их в гневе, помнит их в слезах, помнит, как её наказывали в переходном возрасте, помнит, как они ссорились и мирились, помнит свои первые отношения, первый поцелуй, первое расставание… уж лучше бы не помнила. Травы, ветра, деревьев, природы, движения — ничего нет. Кроме грибов. Галлюциногенных. И она ест эти грибы, чтобы не сойти с ума, ест, потому что больше нечем заняться, ест, потому что умирает от одиночества изнутри, а убить себя окончательно нельзя, ест, потому что хоть так она чувствует себя немного счастливой, даже если это счастье — лишь иллюзия на несколько часов. И даже если, несмотря на неспособность умереть, она продолжает прекрасно ощущать боль в такой же полной мере, как и любой другой человек. Вот только грибы заканчиваются, а новые уже не растут. Её снова рвёт от отравления грибами. Но вокруг по-прежнему никого нет.