Что бы ни было (мы останемся такими же)

Они не возвращаются. Ирония заключалась в том, что Китнисс всё ещё могла сохранять удивительную способность надеяться на лучшее. Ведь даже спустя долгое время после того, как Финник разразился надрывными, содрогающимися рыданиями, и после того, как Хеймитч пробормотал, что, возможно, им стоит подумать о худшем, Китнисс продолжала надеяться. Но затем из девятого Дистрикта сообщают, что на их окраине потерпело крушение судно на воздушной подушке. После этого она быстро разваливается на части. *** Она слышит шепот за дверью, несколько голосов объясняют её матери, что Койн хочет проверить, как её Сойка-Пересмешница. Китнисс может сказать о своей матери только одно: благодаря тому отчаянию, в которое Китнисс впала после случившегося, она легко защищала свою дочь в дни – или недели? Или уже целую вечность? – безмолвного страдания. Она не могла удержать Койн или Плутарха от визитов, но её миниатюрная фигурка достаточно пугающе на них действовала, пока те изображали беспокойство и пытались вовлечь Китнисс в разговор. Прекрасно понимая, что небольшой разговор может перерасти в светскую беседу о том, что нужно снимать больше роликов, она предпочитает молчать. Финник и Хэймитч тоже навещают её, и эти визиты кажутся Китнисс более приятными. Финник садится напротив рядом с Прим, Лютик – между ними, после пересаживаясь к Финнику на колени, пока он рассказывает им истории о своих ничем не обремененных днях в Четвертом. Иногда он так смешит Прим и маму Китнисс, что они почти забывают о тех ужасах, что он рассказал о себе в Капитолии в ту ужасную ночь. Но потом он замолкает, встречается с взглядом Китнисс, и она знает, что каждый из них размышляет о своей зияющей дыре в сердце. Хэймитч, если честно, вообще не смешит. Китнисс сложно понять, что именно в его присутствии её успокаивало, кроме того, что он кажется ей похожим на саму Китнисс. Её успокаивал тот факт, что он именно тот, чей мир теперь больше всего похож на её собственный. Возможно, он услужлив к матери или сестре во время своих визитов, но не возникает никаких сомнений, что приходит он ради Китнисс. И именно это объясняло то, что он приходил прямо перед самой переменкой. Так им, сначала обменявшись простыми любезностями, в большинстве случаев удавалось побыть наедине. Они сползали на пол и садились между кроватями, даже не глядя друг на друга, пока он рассказывал о последних новостях в движении Сопротивления. Она этого не говорит — потому что, опять же, она вообще ничего не говорит — но она рада, что именно он по-настоящему держит ее в курсе происходящих событий. Он говорит с ней честно насчёт того, как сильно им по-прежнему нужна Сойка-пересмешница, но говорит это в своей манере. – Не думаю, что Койн нравится мысль, что ты всё ещё человек, - сказал он однажды. – Жаль разочаровывать её, - монотонным голосом бормочет Китнисс. Отняв глаза от пола, она рада увидеть ухмылку Хеймитча в ответ на произнесенное. Он совершенно не обращает внимания на то, что это первые слова, которые она произносит за несколько недель. – Ничто в тебе меня не разочаровывает, солнышко. Если честно, это о чем-то да говорит. То, что он удосуживается дать искренний ответ на её очевидный сарказм, и, пока он продолжает рассказывать о последнем собрании лидеров Сопротивления, Китнисс, несомненно, чувствует себя счастливой.  *** Китнисс никому не говорит – ни Прим, ни Финнику и точно не говорит Хэймитчу –, но именно те слова в конце концов выводят её из ступора. И, в одно из многих, ничем непримечательное утро она выходит из своей комнаты, находит Койн за завтраком и говорит: – Я готова стать Сойкой-Пересмешницей. И именно потому, что Хэймитч прав, у Койн не остаётся выбора, кроме как скептически выдержать её взгляд, а затем с едва заметным раздражением взглянуть на Плутарха, будто спрашивая "Должна ли я?...". Именно потому, что Хэймитч прав, на лице Плутарха написано очевидное "Да", в то время как на лице у Койн появляется победоносная улыбка политика. - Рада снова видеть тебя в команде. *** С момента её возвращения в союз с Койн наметился явный шаг вперёд, но Китнисс потребуется больше, чем ей хотелось бы, чтобы выяснить его причину. Вообще, прорыв в этом вопросе также возникает благодаря Хеймитчу: после того, как она убежала и спряталась, он находит её и спрашивает, почему она это делает. Именно тогда Китнисс бормочет что Койн, кажется, стала ненавидеть её даже больше, чем раньше. – Она потеряла рычаг давления над тобой. Конечно, она злится. Что ж, так и было... У Китнисс больше не было Пита, не было Джоанны и Энни, чтобы торговаться. Как же ужасно, что их потеря висит над Койн, как политическая сложность, в то время как Китнисс, Финник и даже Хеймитч, каждый по-своему, страдали. И насколько же иронично, что Койн теперь видит в Китнисс скорее обузу, и при этом Огненная Девушка была теперь на её стороне больше, чем когда-либо. Возможно, в ней умерла способность что-то чувствовать, но по ночам Китнисс лежала без сна, терзаясь мыслями о Капитолии. Терзаясь мыслями обо всём, что у неё отняли. Если она в чём -то и уверена сейчас, так это в том, что ей нужно быть на стороне Койн. Подрывая влияние Капитолия по частям. Когда она говорит это Хеймитчу, он поднимает брови: – И когда оно наконец будет подорвано? Честно говоря, Китнисс чувствует себя настолько разбитой внутри, что ей абсолютно всё равно. (Часть ее знает, что ни Питу, ни Гейлу это бы не понравилось. Но их больше нет.) Хеймитч смотрит на неё с чем-то, похожим на нежность в глазах, когда она не может придумать ответ. – Ты же понимаешь, что весь Панем видел, что ты вытворяла, когда не оставалось выбора. Когда тебе казалось, что терять было нечего. Думаю, она сейчас гадает, на что выбор падет в этот раз – на ягоды или на стрелу. И у Койн, и у Китнисс.   *** В день рождения Энни Финник уламывает одного из медиков подогнать ему немного алкоголя — или, по крайней мере, чего-то похожего на него, что они смогли раздобыть в Тринадцатом. Он находит Китнисс за ужином и мельком показывает ей бутылку, а по пути к коридору она сжаливается над Хеймитчем и молча вытаскивает его с насиженного места. Первый бокал – за Энни, но после этого Финник задумчиво смотрит то на Китнисс, то на Хеймитча. – За что нам ещё выпить? Китнисс встречается взглядом с Хеймитчем и мгновение смотрит на него, прежде чем поднять стакан. – За уничтожение Победителей. Потому что с каждым днем ​​она чувствует себя все более уверенной: если в мире все еще найдется место для других Победителей после того, как Капитолий падет, она сделает вывод, что они неправильно выполнили свою работу. Хеймитч тихонько напевает и опрокидывает стакан залпом. – Значит, ты выбираешь ягоды, — задумчиво пробормотал он, глотая. – Я этого не говорила.   *** Бунт – вещь довольно специфическая. Китнисс чувствует растущее недоверие со стороны Койн по мере того, как идея Сойки-Пересмешницы приобретает всё большую роль для дела, но когда становится чётко ясно, что падение Капитолия не за горами, приходит ещё одно осознание, куда более значительное. Ведь если искру Китнисс Эвердин будет трудно контролировать, то восстание – настоящее восстание – будет в разы мощнее. По Панему прокатится целый лесной пожар Сопротивления, и Койн должна быть довольна. Беспокойство доставляет то, что Койн, похоже, близка к тому, чтобы потушить искру Китнисс. Не потому, что она нужна Китнисс именно сейчас, а потому, что ей не слишком нравится то, насколько она важна для возникновения лесного пожара. *** Китнисс хочет присоединиться к попытке взятия Капитолия, и, хоть и с заметой неохотой, она получает одобрение от всех– кроме Хеймитча, который отводит её в сторону сразу же, как только представляется возможность. – Ты в своём уме, Китнисс? Ты видела её лицо, когда она осознала, что ей не придется убивать тебя своими руками? Нет, Китнисс не сошла с ума. Возможно, оцепенела, но она не была сумасшедшей. – Мне нужно это сделать. Хеймитч делает долгий, протяжный выдох, проводя рукой по волосам. – Беру свои слова назад. Ты не будешь лезть в чужие дела и выбирать ягоды, не в мою смену. Нет… Я не могу… - Он останавливается на середине предложения, которое было как никогда близко к признанию… Ладно, возможно, Китнисс выдаёт желаемое за действительное, но он будто порывался сказать, что будет скучать по ней. – Никаких ягод, - заканчивает наконец он. В его голосе сквозит искренняя печаль, полная того бремени, что он нес, учитывая, скольких он уже потерял. Честно говоря, в этот момент Китнисс с удивлением обнаруживает, что её сердце всё ещё способно разбиться, ведь оно по-настоящему разбивается. Она сочувствует Хеймитчу и осознаёт, что, возможно, должна была понять сразу же, как только Пит не вернулся в Тринадцатый: они теперь навсегда связаны друг с другом. Каждый обречён завянуть без другого. Другого объяснения не было. Она не может даже примерно сказать, насколько долго они ещё смогут быть наедине, поэтому ничего лучше не придумывает, кроме: – Ты поверишь мне, если я скажу, что выбираю стрелу? Он пристально смотрит на её лицо, и Китнисс хочет, чтобы он её понял. Потому что если и есть хоть что-то, в чем они раздражающе похожи... – Ладно. Это кратко, но он говорил серьёзно. Он не стал спорить с ней дальше. Но его последние произнесенные перед отъездом Китнисс слова были просто уничтожительными. – Я обязательно вытащу тебя оттуда, солнышко. Он ни в коем случае не говорит о её вывозе из Капитолия. – Выпьем, когда всё будет кончено, - сказала она в ответ. *** Хеймитч не знал, что Китнисс собирается убить Койн, но когда это происходит, он ничуть не удивляется. На самом деле, он просто усмехается. Вокруг хаос от произошедшего убийства, и Хеймитч Абернети смеётся, а Финник смотрит на него с крайним недоумением на лице. – Она сказала мне, что выбрала стрелу, - говорит он, как будто это хоть что-то сможет объяснить. Его девочка всегда была до смешного осторожна, когда дело доходило до её секретов. *** В конце концов они действительно пьют – Хеймитч за этим проследил. В Двенадцатом ему было поручено было организовать чистилище, и это не те новости, которые он бы не считал поводом выпить. (Потому что если Победители еще не умерли естественной смертью, то существование на окраинах Панема кажется идеальной альтернативой.) Вот только Китнисс этого заслуживает, а Хеймитч... Хеймитч любит выпить, и на этот раз она дала ему повод. – Теперь мы с тобой застряли вместе, солнышко, - пробормотал он, рассказав все. Китнисс выхватывает у него бутылку, пока он делает глоток, чтобы и самой выпить. Она повседневных тоном отмечает: – Мы уже несколько месяцев вместе, Хеймитч. А может и дольше. Может быть – она не говорит об этом, хотя они оба так думают — с того момента, как Эффи вытащила имя Прим из чаши на Жатве. Они долго молчат. Передают бутылку один другому и делают всё меньше и меньше глотков, приближаясь к дну, словно желая продлить этот момент. Но вот Хеймитч протягивает бутылку, и когда Китнисс обхватывает горлышко, он не отпускает её в ту же секунду. Она поворачивается, чтобы встретиться с ним взглядом, и от глубины его глаз у неё пересыхает во рту. – Спасибо. За то, что выбрала стрелу». Китнисс может только кивнуть. Но после этого Хеймитч отпускает бутылку, и она думает, что этого достаточно. На сегодня достаточно.