Кошмар

Тянет. Тянет. Тянет. Треск. Истончается. Срывается. Звук будто лопнула струна, но это верёвка. Верёвка. Канат. Канат — это Суок. Суок. — Суок! Вот она, совсем рядом. Милая, прекрасная серая птичка в корзиночке розовых цветов. Она улыбается — мягко, хитро, с загадкой. Что-то у неё на уме. Даже когда это была только кукла, Тутти все пытался разгадать: что, что это, что на уме? Но даже живая настоящая Суок не дала ему ответа. Это её секрет. Навсегда. — Что, Тутти? — её голос лёгкий, звонкий. Как рвутся странные струны-канаты, ещё хуже. Это много значит. Это значит, что-то случится. Рвутся. Рвутся. И рвутся. — Не ходи, не выступай сегодня. С каким восторгом когда-то он смотрел на то, как высоко она может забраться, и там, будто не видя, как далеко ужасные камни мостовой, почти танцевать. И какой ужас застрял в горле сейчас. Рвутся канаты. И тот разорвется тоже, это так ясно. — Я не могу. Я должна. — Всего лишь день, Суок, только сегодня! — Именно сегодня, Тутти. Сегодня — день победы Народа. И правда. Именно этот день. И правда. Можно ли было забыть? Язык точно бы отняли, но нельзя позволить ей рисковать. Она должна понять. Она должна остаться. — Мы отмечаем его столько лет, я уверен, всем уже надоело! Но Суок нахмурилась. И словно бы тонкая трещина рассекла её лицо. Нет. Это только волос так упал. — Знаешь что, Тутти… Дядюшка Август говорит, кто забыл историю, тот постоянно будет её повторять. А Тибул, Тибул говорит, ты не любишь вспоминать, потому что тогда, когда все рисковали, сражались и погибали, ты просто спал. Очень холодно. Все лицо холодное. Суок никогда не говорила такого. А её лицо будто теперь все в этих трещинах — тонких волосах. Больно. Но все равно, все равно, даже упрямо, даже ещё упрямее. — Не ходи, ты погибнешь. Я слышу как звенит порванный канат под тобой. Она рассмеялась. Звонко и легкомысленно. Она смеялась. Звон оглушал. Трещинами покрывалось все вокруг. А потом… Он уже не помнил, как, когда они оказались на площади. Он, точно чужой, был отрезан толпой от сцены. Он кричал, но никто не слышал. Он рвался к ней, но не мог добраться. Пышное розовое платье. Улыбка. Канат высоко, так высоко, как на Площади Звезды. Розовое красивое платье. Хитрая улыбка, которую можно угадать даже издалека. Прыжок. Кувырок. Звон лопнувшей струны. Тишина. Суок полетела вниз, беззвучно, без попытки ухватиться, все улыбаясь. Никто не двигался. Невозможно было прорваться. Удар, не глухой, без треска, стеклянный. Нет крови. Только осколки во все стороны. Крик, пока голоса нет. А затем… А затем… Голос есть. А еще есть полутьма с единственной свечей. Душное, уютное от привычки. Мягкое. Тутти огляделся. Суок спала рядом — в их повозке просто не было столько места, чтобы держаться далеко. Суок. Живая. Целая. Суок. Он обнял ее в ту же секунду, прижал к себе, не зная, как унять сердце. Она… Издала сонный звук, и ещё не могла проснуться, но она была тёплая. Она дышала. Наконец, она открыла глаза. — Тутти… — в вялом голосе не звучало совсем ничего звенящего, и сейчас он мог только радоваться этому. — Что ты делаешь, Тутти?.. — Ты жива… — Конечно, жива. — А я снова видел сон… Да, наконец, он вспомнил и то, что видел такое не единожды. Всякий раз по-разному и тошнотворно одинаково одновременно. Суок мягко села в их общем тесном уголке. Конечно, Тутти рассказывал ей. А она, почему-то, не пугалась. — Я не знаю, чем помочь тебе, Тутти, — она взяла его за руку. — Но, к счастью, утром мы снова будем в нашем родном городе. Мы поговорим с доктором Гаспаром, может, он подскажет? Разумеется. Добрый, старый доктор. Он знает все, а если вдруг не знает, то обязательно подскажет, знает ли кто-то ещё в мире вместо него. Родной город. Снова Тутти понял, что завтра и правда день победы Народа. И завтра и правда будет выступать Суок. Уже завтра. Позабыв про доктора, Тутти сам сжал её ладонь, слишком сильно. — В моем сне… Канат порвался, Суок. Суок поморщилась, но только погладила его пальцы, не отяняла руки. — Ты можешь его проверить, Тутти, перед выступлением. Можешь посмотреть от начала и до конца: мы так и делаем, всегда. Тутти знал и это, видел, понимал. А спокойствие не приходило. Опустив голову, он озвучил ещё одну часть сна: — А ещё… Ты сказала, в этом сне, что я проспал все, что приходило в сам день победы Народа. Теперь он знал, что Суок хмурится. Хмурится всерьёз. — Неужели ты думаешь, что я бы на самом деле тебе так сказала? — Нет, — жестокости в Суок не было ни капельки, хотя твердости хватало. — Но это было очень больно, потому что… Потому что я сам так думаю. Я не имею отношения к общей победе. Мне как будто не место среди празднующих. Суок вздохнула. Суок обняла его. — Сотни мальчиков и девочек, которым было и больше, чем нам с тобой, не участвовали в битве, но все равно празднуют. Потому что им это проще, чем тем, кто действительно давал бой. Но ты, Тутти, все-таки сделал очень большое дело, даже если не понимаешь. Если бы ты к моему появлению стал злобным грубым мальчишкой, кто знает, смогла бы я взять у тебя ключ? А тогда и Просперо мог остаться в клетке. И уснул ты не по своей воле, все это знают. Не нужно… Ее голос звучал совсем мягко. Было стыдно, но все-таки, легче, чем сразу после сна. Главное успеть проверить канат.

***

Доктор Гаспар встретил их с огромной радостью. Он, кажется, ещё немного стал меньше, ещё белее стали его волосы, ещё близорукее — глаза. Но в этих глазах все же читалась ясность, и он поспешил обнять Суок и Тутти, едва разглядел их. Он внимательно выслушал рассказ о повторяющихся страшных снах, и живо закивал головой. — Недавно мне стало известно, что страшные сны часто снятся тем, кто слишком жадно ел прямо перед сном, — рассказал он, — но это не наш случай. Сон все один и тот же, об одном и том же. Как будто… — он выдержал небольшую паузу, но скорее чтобы подумать, чем чтобы добиться эффекта. — Как будто кто-нибудь пытается о чем-то тебе напомнить, Тутти. — Но кто? Все, кто мог бы, все время рядом, и могут сказать вслух. Доктор Гаспар загадочно улыбнулся. Тутти вдруг подумал, что он и вообще слишком весёлый. — А все ли, милый Тутти, все ли рядом? Разве ты никого не забыл? Тутти сдвинул брови, но как ни старался, не мог дать ответ. Казалось, и по улыбке доктора казалось особенно, он на поверхности. И все равно не находится. — Я не знаю… — Ну тогда, я тебе помогу. Сегодня же, сегодня же, после выступления.

***

Тутти осматривал канат внимательно. Каждую, кажется, ниточку. Все они были целые, новые, без гнили, без разрывов, без сомнений. Он так увлекся, что не обернулся, когда его позвал голос: — А что ты делаешь? — голос был приятный, девчачий, весёлый. — Проверяю канат. — Для чего? — Чтобы не порвался, когда выступают. Голос засмеялся, звонко и легко. Тутти обернулся. Но никого не нашёл. Посмотрел везде, а найти не смог. Представление начиналось, и Суок уже вышла. Кто-то вдруг коснулся ладони Тутти холодными пальцами. Вздрогнув, он повернулся. И встретился глазами с… Суок. Нет. Не Суок! Что-то необъяснимое, ощутимо-неживое в холодных пальцах. — Кукла?! — мог ли он забыть? Нет, не мог. Просто не мог и поверить. Она хихикнула тем же самым голосом, каким спрашивала про канат. — Здравствуй, Тутти. Я очень скучала по тебе. В голосе её был звон, совсем как в лопнувшей струне. И тонкий случайный волос падал на лицо так, что казался трещинкой.