Sola fide

Найти ту самую Миён для полиции оказывается не проблемой. В агентстве, через которое она искала вакансии сиделки, остались все её данные, в том числе адрес в Кванджу. Один запрос в местное отделение — и к девушке приходят домой с требованием приехать в Сеул для допроса. Разумеется, можно было доверить это следователям на местах, но Чан настаивает на том, чтобы допрос провёл именно он. Во-первых, не было уверенности в том, что коллеги из Кванджу проведут его тщательно, всё же расследование убийства Ким Мёнсока было не их проблемой, а значит, велик шанс, что они опросят Миён формально, дабы побыстрее выслать отчёт в столицу и вернуться к собственным делам. Во-вторых, важно было пронаблюдать реакцию девушки на эту новость. Если она спокойно приедет на допрос, значит, скрывать ей нечего. Если же попытается скрыться — в деле наконец появится первый подозреваемый. Ко всему прочему, необходимость покинуть привычную обстановку вводила в состояние стресса, в котором лгать становилось крайне трудно. От профессионального взгляда следователя Миён точно не удастся ничего утаить. Впрочем, когда Сон Миён двадцати четырёх лет оказывается в допросной, Чан начинает подозревать, что все эти меры были излишними. Взгляд опущен вниз, поза закрытая, и хотя в помещении тепло, девушка постоянно поправляет на себе шерстяной кардиган, и можно заметить, как её потряхивает. На хладнокровного и расчётливого убийцу она совсем не походила. Наверное, об этом же думают и стоящие за стеклом Чанбин и Джисон, пришедшие понаблюдать за ходом допроса. Когда Чан замечает, что Миён почти готова разрыдаться, ему становится девушку даже жаль, но всё же профессионализм берёт верх, и следователь начинает допрос: — Госпожа Сон, скажите, где вы были в ночь с семнадцатого на восемнадцатое октября? Это пятница и суббота соответственно. — Я, — голос дрожит, Миён делает несколько глубоких вдохов, чтобы хоть как-то постараться успокоиться, но едва ли ей это удаётся. — Я ничего не знала, клянусь. Я бы никогда на такое не пошла. — О чём вы, госпожа Сон? На что вы бы никогда не пошли? — Чан понимает, что речь, вероятнее всего, идёт об убийстве, но не может подталкивать допрашиваемого к нужному следствию ответу. — Они пообещали, что убьют меня, они точно меня убьют, я не могу, не могу. К девушке явно подкрадывалась истерика, и мужчина просит принести в допросную воды, чтобы Миён могла попить, и, может, тогда ей станет легче говорить обо всём случившемся. Напряжение повисает даже за стеклом между Джисоном и Чанбином. Изначально Хан был настроен к допросу оптимистично, надеясь, что долгожданная разгадка близка. Теперь же он жалел, что решил прийти и наблюдать. Всё же работа в органах определённо была не для него, и оставалось только восхититься выдержкой следователей, у которых так проходил каждый день. — Может, предложить ей программу защиты свидетелей? — спрашивает Джисон, пока Миён делает жадные глотки из принесённой в допросную бутылки. — Не похоже, что она притворяется, кажется, её действительно запугали. — Это могло бы помочь её успокоить и разговорить, но Чан не тот, кто станет так откровенно врать допрашиваемому, — в отличие от Хана, Чанбин совершенно спокоен и сосредоточенно наблюдает за Миён, возможно, пытаясь уловить в её жестах что-то, что выдавало бы ложь. — Но где здесь ложь? — Программа защиты свидетелей дорого обходится, никто не станет выделять финансирование ради защиты свидетелей, проходящих по делу об обычном убийстве. Тем более, если Миён сейчас назовёт нам имя, можно будет считать дело закрытым. Мерзавца задержат раньше, чем он узнает, что бывшая подружка его сдала. — Я бы не назвал это убийство обычным, — не может не возразить Джисон. — Для нашего начальства оно именно такое. На этом их небольшой диалог с Чанбином заканчивается, и оба мужчины снова возвращают своё внимание к стеклу. Миён закончила пить, и, кажется, это действительно помогло ей немного прийти в себя. Дрожь ослабевает, и девушка даже находит в себе смелость посмотреть детективу прямо в глаза: — Я правда не знала, что всё так закончится, — голос уже не дрожит, но звучит так, будто каждое слово стоит девушке огромных усилий. — Я никогда и никому не причиняла зла, прошу, поверьте мне. — Госпожа Сон, я вам верю и готов вас выслушать. Пожалуйста, расскажите нам, как всё было. Неизвестно, сколько было в этих словах искреннего сочувствия, а сколько профессиональной игры, чтобы втереться в доверие к допрашиваемой. Джисон не берётся судить и уж тем более осуждать Чана, журналисты такие приёмы тоже используют. Самое главное — результат, и в случае с Сон Миён он определённо был. Девушка продолжает смотреть на детектива, и наконец её речь приобретает куда более осмысленный характер: — Мы познакомились с Бёмсоком за несколько недель до этого, — Миён рассказывает сдержанно, и могло бы даже показаться, словно она пересказывает какой-то текст, но в этой отстранённости скорее была не фальшь, а попытка хоть как-то отделить себя от всего произошедшего. — Всё было правда чудесно, он был таким милым и заботливым. Я рядом с ним чувствовала себя настоящей принцессой. Сейчас понимаю, что звучу как настоящая дура, но тогда мне правда показалось, что я встретила свою судьбу, — губы девушки искривляются в болезненной усмешке, Чан снова предлагает ей воды, но допрашиваемая отказывается. — Он сказал, что у него случились какие-то неприятности дома и нужно где-то переночевать. Я как раз предложила ему на ночь остаться в ресторане, дала ключи, только предупредила, чтобы не оставлял после себя мусор и утром ушёл. Я весь вечер себе места не находила, переживала, как он там, что случилось, но не могла уйти, пока госпожа Чхве не уснёт. Только в районе полуночи смогла выйти из квартиры и спустилась в ресторан, чтобы проверить, как там Бёмсок, — Миён замолкает на полуслове, делает несколько глубоких вдохов и только после этого находит в себе силы продолжить: — Когда я зашла, Бёмсок и ещё один мужчина затаскивали внутрь тело, — голос всё же срывается, и Сон переходит на шёпот, пока её лицо приобретает болезненный серый оттенок, словно труп оказался прямо перед ней в допросной. — Мне надо было тут же бежать, но я остолбенела от ужаса, и они меня заметили. Бёмсок схватил меня, а второй начал угрожать пистолетом. Они долго спорили, что со мной делать, я умоляла не убивать, говорила, что у меня в Кванджу семья. В итоге меня отпустили, но пригрозили, что если я хоть кому-то об этом расскажу, то они найдут меня и убьют. Детектив Бан выдерживает паузу, позволяя девушке прийти в себя и отдышаться после непростого рассказа. Наверное, следовало бы Миён на этом отпустить, но должностные обязанности не позволяли мужчине быть настолько беспечным, и он продолжает: — Госпожа Сон, вы знаете фамилию этого Бёмсока? — Нет, он не говорил. — Может, у вас остались его фотографии? — звучит с откровенной надеждой, но и её разрушают следующие слова девушки: — Нет, совсем ничего нет, он не любил фотографироваться. — Блядство, — Чанбин даже не пытается подбирать слова, и Джисон его мог в этот момент понять. — Наверняка даже имя ненастоящее. Если Чану приходилось держать лицо перед допрашиваемой, то его напарник мог позволить себе более откровенные реакции. Со устало трёт переносицу, а после начинает ходить из стороны в сторону, меряя шагами небольшую комнату за стеклом допросной. Джисон мог представить, что сейчас чувствовали детективы, перед которыми таяла надежда на быструю поимку убийцы, но всё же не в правилах Хана было так просто сдаваться: — А если попросить её составить фоторобот? — предлагает журналист. — Обязательно попросим, но шансы минимальные. Фоторобот почти никогда не совпадает с реальной внешностью преступника. И снова расследование загнано в тупик, и это не могло не злить. Кто с ними затеял эту игру, а главное — с какой целью? Джисон повидал в своей карьере разных мерзавцев, но едва ли ему встречалась история подобная этой. Страшно становилось от осознания, насколько безграничной способна быть человеческая жестокость. Справятся ли они с детективами с правдой, которую им предстояло узнать? Хотелось надеяться, что да.

***

Если бы у Ёнбока спросили, с чем он может сравнить поцелуи с Хёнджином, то он бы определённо ответил, что это как рай. Но не как Эдемский сад, который люди навсегда потеряли, а как обещанный всем за праведную жизнь Небесный Иерусалим. Должно быть, Хван был послан парню за всё то благое, что он совершил, за душу, лишённую злобы и ненависти к кому-либо. Хёнджин всегда целовал пылко и нетерпеливо, но вместе с тем так нежно, что Ёнбок ни на мгновение не сомневался — он точно послан ему ангелами. Это сравнение казалось единственно верным в момент, когда Хван проникал языком глубже, одновременно с этим забираясь горячими ладонями под футболку возлюбленного. Родители уехали на очередной светский ужин, и изначально младший Ли должен был поехать с ними, но благо приближался конец семестра, и Ёнбок убедительно соврал, якобы он должен готовиться к экзаменам. Бохван похвалил сына за рвение и на его присутствии на унылом вечере настаивать не стал. Хёнджин продолжает напирать, и Ёнбок с радостью ему поддаётся, опускаясь лопатками на мягкий матрас своей кровати. Заходить дальше было небезопасно, остальные слуги в любой момент могли заметить исчезновение одного из телохранителей семьи. Но всё же на некоторую беспечность влюблённые право имели. Ёнбок Хёнджину не уступает, отвечает также пылко, крепко обнимает и не позволяет Хвану ни на мгновение отстраниться. Ведь как только поцелуй прервётся, Небесный Иерусалим снова станет таким далёким и таким недостижимым. Они целовались долго, настолько, что Ёнбок перестал точно осознавать, сколько прошло времени. Когда язык Хёнджина скользнул по его нижней губе, а затем парень легонько прикусил её, Ли выдохнул с полустоном и откинул голову сильнее назад, ударившись затылком о изголовье кровати. Только это и заставляет их наконец оторваться друг от друга. Хёнджин тут же прикладывает ладонь к ушибленному месту, а в его взгляде читается лёгкая тревога: — Ты в порядке? — Да, всё отлично, — Ёнбок даже находит в ситуации что-то забавное и тихо смеётся, вызывая ответную улыбку на красивом лице напротив. — Но, кажется, нам не стоит так увлекаться. Тебя могли уже хватиться. — Я сказал остальным парням, что мне нужно отойти поговорить с матерью. Это не бывает быстро, так что, думаю, у нас ещё есть время. — Ли ожидает, что сейчас его снова поцелуют, но Хёнджин удивляет: он приподнимается с Ёнбока и ложится рядом с ним на кровать, ни на мгновение не прерывая зрительного контакта. — Мы можем поговорить? — Да, конечно, — чужой серьёзный настрой казался странным, но парень старается не придавать этому большого значения и продолжает улыбаться, всё ещё поражаясь, как его так угораздило удариться головой. — Помнишь, ты говорил, что мечтаешь уехать из Кореи? — Хван продолжал удивлять и выбирает тему, на которую Ёнбок уже очень давно ни с кем не говорил. — Да, помню, но стараюсь много об этом не думать. Одна моя попытка уже провалилась, потому что родители были против. Я пока слишком завишу от них, поэтому не вижу смысла об этом рассуждать. Так ведь только больнее. — А если я скажу, что мы сможем уехать и, скорее всего, уже в следующем году? Как ты к этому отнесёшься? Ёнбок замирает, а сердце пропускает удар. Дальше продолжать непринуждённо лежать казалось чем-то невозможным, поэтому парень резко принимает сидячее положение и пристально смотрит на собеседника. Ли не знал, что точно хотел разглядеть в горячо любимых тёмно-карих глазах. Возможно, насмешку, возможно, легкомысленную мечтательность, с которой обычно говорили о кругосветном путешествии или полёте на Луну. Однако ничто из этого во взгляде Хёнджина не было. Вместо этого Ёнбок встречает там холодную решимость, но откуда ей было взяться? — Ты это сейчас серьёзно? — уточняет парень, всё ещё ожидая, что сейчас Хван засмеётся и скажет, что пошутил. Но этого не происходит. Хёнджин предпочитает только утвердительно кивнуть, а Ёнбоку кажется, что он пребывает в каком-то сказочном, невероятном сне. Подумать только, его школьная мечта наконец может исполниться. Он улетит с любимым за океан, и рядом больше не будет никого, кто сможет Ёнбока контролировать и указывать, как жить. Ни отца, делающего из сына политический проект, ни журналистов, пристально следящих за каждым его шагом, ни давящей отстранённости окружающих. Вместо этого будут только Ёнбок, Хёнджин и бесконечная свобода. Впрочем, полёт фантазии приходится остановить так же быстро, как он развился. Переезд в Америку — это колоссальные расходы. Да, Бохван не жалел жалования для персонала, но едва ли доходы Хёнджина и небольшие тайные сбережения Ёнбока могли покрыть эту авантюру. Неужели сам Хван этого не понимает? — Но где мы возьмём деньги? Это же безумно дорого. — Не беспокойся о деньгах, я всё уладил, мне нужно только твоё согласие. Ты раньше говорил о том, как было бы замечательно убежать, но мне важно знать, что твоя решимость никуда не делась. Решимость Ёнбока действительно всё ещё была с ним, но она не отвечала на главный вопрос: где Хёнджин достал деньги? Что, если он продал что-то ценное или влез в долги ради детской, глупой мечты возлюбленного? Если это окажется так, то Ли никогда себя за это не простит. — Я готов, но, Хёнджин, прошу, скажи, откуда ты взял деньги? Я не могу просто так принять такой подарок. Я знаю, что на зарплату телохранителя в Америку не переезжают. Нам, наверное, даже не хватит на первые три месяца там, о каком переезде мы можем говорить? Тем более у меня учёба, отец убьёт меня, если я просто так возьму и брошу университет. — Я всё понимаю, — перебивает Хёнджин мягко, но в его мягкости Ёнбоку вдруг почудилась какая-то странная отстранённость, которая не успокаивала, а, напротив, только усиливала волнение. — Тогда объясни мне. Откуда такая спешка? Что случилось? Почему именно в следующем году? Тебе предложили помощь друзья? Ты нашёл там работу? Скажи же что-нибудь, Хёнджин, — чужое молчание начинало порядком выводить из себя, и парень сдерживался из последних сил, чтобы не повысить голос. Но Хёнджин продолжал молчать, и этим молчанием резал Ёнбока без ножа. Все приятные эмоции после поцелуя испарились в один миг, и им на смену пришёл ледяной холод. Ли надеялся, что его расследование о делах отца и общение с Чонином станут единственными тайнами между ним и возлюбленным, но, кажется, ошибся. Стена между ним и Хёнджином всё росла и росла, и Хван не собирался ничего сделать, чтобы её разрушить. — Хёнджин, — в голосе отчётливо звучала мольба, но взгляд Хёнджина продолжал оставаться нечитаемым. — Пожалуйста. Просто дай мне детали или хотя бы намёкни. Ты же видишь, я не против, я правда хочу! Я хочу уехать больше всего на свете, но я не могу вот так, с закрытыми глазами, бросить всё. Мне нужно знать твой план. — Не могу, — тихо отвечает Хёнджин, и это «не могу» прозвучало как приговор. — Пока не могу. — Но почему? — Потому что не могу, просто поверь мне. — Ты хоть понимаешь, как это эгоистично? — спрашивает Ёнбок ледяным тоном. — Во что мне верить, Хёнджин? В твоё молчание? — Не говори так, — теперь мольба появилась и в голосе Хвана. — А как мне говорить? — Парень даже не находит в себе сил продолжать находиться с Хёнджином на одной кровати и предпочитает встать, смотря теперь на Хвана сверху вниз. — Ты знаешь мою ситуацию. У меня нет права на ошибку. У меня нет независимого постоянного дохода, отец просто заблокирует мне карту, как только я переступлю порог дома. Я не могу просто взять билет в один конец и уехать, потому что ты пришёл и предложил! Мне нужны хоть какие-то гарантии. Ты можешь дать мне хоть что-то? — голос звучит чуть тише, и обычно это всегда помогало Хвана растрогать. — Точную сумму, срок или хотя бы название города. Или ты просто решил поиграть со мной? — Я никогда с тобой не играю, и ты это прекрасно знаешь. — Хёнджин говорит уверенно, и это всегда Ёнбока подкупало, но в этот раз одной уверенности возлюбленного было недостаточно. — Тогда скажи, это не что-то невозможное. Ёнбок вновь смотрит в глаза напротив, надеясь отыскать ответы на вопросы, но в них только читалось что-то тяжёлое и невысказанное. Ли настолько не заслуживает его доверия? Почему вообще между ними возникла эта тишина? Когда Небесный Иерусалим превратился в Эдемский сад? — Ты в последнее время ничего мне не объясняешь, и почему-то думаешь, что я должен к этому нормально относиться, — от просьб Ёнбок перешёл к обидам, которые всё это время копились глубоко внутри и наконец нашли выход. Парень не знал точно, какой именно реакции ожидал. Наверное, что в Хёнджине наконец проснётся осознание катастрофичной неправильности своих действий, и он одумается. Однако этого так и не происходит. Хван предпочитает отвести от возлюбленного взгляд, прошептав напоследок «Прости». Похоже, правды Ёнбок сегодня так и не дождётся. Наверное, стоило попробовать ещё раз, более настойчиво, или дать Хёнджину время, но импульсивная обида оказывается в Ли сильнее любых рациональных доводов. Он спешно надевает первый попавшийся под руку свитер, а на вопрос, куда он собрался, отвечает холодным молчанием. Раз Хван не считал нужным чем-то делиться, то и Ёнбок не станет отвечает ему взаимностью.

***

Разумеется, Чонин не отказывает, когда Ёнбок резко набирает ему и просится переночевать. Родители наверняка будут не в восторге, но сейчас совсем не до них. Находиться в одном доме с Хёнджином после произошедшей ссоры было практически физически невыносимо, и это для младшего Ли было куда важнее, чем потенциальная ссора с отцом и матерью. Потом скажет, что ушёл к одногруппнику, чтобы готовиться к экзаменам вместе, в общем, обязательно что-то придумает. Пока главным было добраться до квартиры Чонина и наконец почувствовать хоть какое-то спокойствие. Чонин впускает гостя к себе без лишних вопросов. Единственное, что парень уточняет: будет ли друг чай или лучше налить что-то покрепче? Ли, хоть алкоголь и не жаловал, но выбирает второе, и вот они уже сидят на диване в гостиной Яна и у каждого в руке по бутылке соджу. Молчание затягивалось, но Чонин не торопился его не нарушал. Он вообще обладал удивительным терпением, которому Ёнбок иногда даже завидовал. Возможно, обладай он этим же даром, не случилось бы никакой ссоры с Хёнджином, но гадать об этом уже было бесполезно. — Я поссорился с парнем. Наконец Ли всё же решается заговорить и выжидает, какая последует реакция. Они с Чонином никогда не обсуждали предпочтения друг друга, но отчего-то внутри Ёнбока жила убеждённость, что даже в этом они с Яном похожи. Впрочем, даже если это предположение окажется ошибочным, Чонин не казался тем, кто в тяжёлый момент станет друга осуждать. Это предположение быстро подтверждается действием. Ян чокается с гостем бутылкой, делает глоток, намекая, чтобы Ёнбок сделал то же самое, и только после этого произносит: — Они почти все те ещё мудаки, не забивай себе голову всякими долбоёбами. Ёнбок чувствует, как его обнимают, и полностью растворяется в тепле чужого тела. Чонин в эту секунду казался ему самим воплощением нежности и заботы, которой так не хватало именно сейчас. Ян аккуратно поглаживает парня по спине, что-то утешающее шепчет своим завораживающим голосом, и кажется, словно все тревоги разом отступают. Возможно, дело было в почти до конца выпитой бутылке соджу, а может, разгадка таилась в самом Чонине. Ощущение лёгкости и безмятежности подхватывает Ёнбока словно океанская волна, и уносит всё дальше и дальше от берега, где остались все те проблемы, что разом образовались между ним и Хёнджином. Взаимное недоверие, ложь, напряжение, необходимость тщательно подбирать слова при разговоре. Образ Хвана из головы стирается, и вместо него вырисовывается Ян Чонин, который ещё никогда прежде не казался Ёнбоку настолько прекрасным. Эти манящие глаза, как у лисиц-оборотней, эти идеальные черты, эти аккуратные и, наверняка, такие мягкие и нежные губы. Волна уносит младшего Ли дальше, наверное, стоило бы вынырнуть на поверхность и начать грести в сторону земли, но парень этого совсем не хочет. Он хочет отдаться во власть момента, а о последствиях подумать когда-то потом. Неизвестно, из-за чего Ёнбок будет больше жалеть в будущем: что осуществил задуманное или что струсил в последний момент. В конечном итоге он выбирает первое и, подавшись вперёд, целует Чонина. Прикосновение к губам лёгкое, почти невинное, но Ян отталкивает Ёнбока с такой силой, словно парень совершил нечто отвратительное. Ли не понимает, в чём дело, почему нежность так резко сменилась на холодность и грубость, а потому пытается найти ответ во взгляде Чонина. Однако там он находит только смесь стыда и ужаса, которая вызывает ещё больше вопросов, чем ответов. Неужели Ёнбок теперь противен своему самому близкому другу? Этот приговор звучал хуже, чем смертная казнь. — Почему? — всё, что удаётся произнести Ли дрожащим голосом, сдерживаясь из последних сил, чтобы не расплакаться от затапливающего его стыда и жалости к самому себе. — Не смей этого делать и даже не думай о таком! — Чонин отвечает резко и жестоко, вводя собеседника в ещё большую растерянность. — Я не понимаю, хён... — Нам нельзя, просто нельзя. — Ян поднимается с дивана и отходит от него на несколько шагов, словно Ёнбок был прокажённым, и это откровенное презрение ощущается болезненнее, чем любые, даже самые обидные, слова Бохвана. — Ты запросто можешь натворить глупостей, за которые потом будешь самого себя корить. К тому же у меня тоже есть мужчина, в которого я, кажется, влюблён. Всё это правда лишнее, Ёнбок, — в конце голос Чонина смягчается, он снова подходит поближе к другу, пытается положить руку на его плечо, но теперь уже Ли отстраняется первым. — Я тебе настолько противен? — Ёнбок смотрит на Чонина с откровенной враждебностью, и это не может не беспокоить последнего. — Нет, нет, ни в коем случае. — Ян возвращается на диван, старается вновь приобнять парня напротив, но он больше так легко в руки не даётся, совсем как маленький зверёк, которого запугали люди. — Ты не можешь быть мне противен, здесь дело совсем в другом. — В чём? — звучит с откровенным вызовом, который невозможно проигнорировать. — Ты сейчас можешь упрямиться и имеешь полное право на меня обижаться, но ты не понимаешь, о чём просишь. Ты не хочешь знать причины. — Я устал от твоих постоянных секретов! — Теперь настала очередь Ёнбока резко вскочить с дивана и смотреть на собеседника сверху вниз, надеясь таким образом оказать хоть какое-то давление и наконец услышать правду. — Что ты, что Хёнджин, вы держите меня за идиота! Почему никто из вас не хочет быть со мной откровенным? Я что, настолько не заслуживаю доверия?! — Повышать голос младшему Ли было совсем несвойственно, однако сейчас колоссальное эмоциональное напряжение требовало выхода, и сдержаться было практически невозможно. — Заслуживаешь, но правда тебя разочарует, — в голосе Чонина звучит усталость и какая-то обречённость, которая на миг отрезвляет Ёнбока, и его гнев немного спадает, уступая место тревожному любопытству. — Лучше я разочаруюсь в правде, чем в тебе и нашей дружбе. Ёнбок говорит твёрдо, со стороны он кажется вполне спокойным, но в глубине души у него ни на минуту не утихает буря. Он не знает, что сейчас услышит, но понимает: Чонин сомневается и медлит не просто так. Что-то в выражении лица Яна заставляет всё внутри сжаться, словно перед ударом. Насколько тяжёлый груз взвалил себе на плечи Чонин? А главное, сможет ли с тяжестью этой тайны справиться Ёнбок? Однако отступать уже было некуда, более того, Ли никогда не простит себе, если струсит и согласится дальше жить в неведении. Ёнбок возвращается на диван и обращает всё своё внимание на Чонина, приготовившись слушать: — Помнишь, когда мы впервые встретились, я спросил, когда ты родился. — Почему-то вместо прямого ответа Чонин начинает с очередной витиеватой загадки. — Мне всегда было интересно, за кем из нас старшинство. — О чём ты? — Ёнбоку на мгновение даже кажется, что друг над ним издевается и шутит, но когда замечает, как едва заметно дрожали руки Яна, понимает, что Чонину совсем не до шуток. Парень явно был настроен серьёзно, и даже убирает на стол так и не допитую бутылку соджу, которая сейчас только мешала. Ёнбок следует примеру друга и полностью обращается в слух, предвкушая и одновременно почему-то страшась того, что мог сейчас услышать. — Не перебивай, просто слушай, — немного резко, но Ли не обижается, понимая, как другу тяжело справиться с волнением. — Ты хочешь знать, что скрывает Ян Чонин, но правда в том, что никакого Ян Чонина на самом деле и нет. — Вначале Ёнбоку кажется, что он не сдержится и прервёт рассказ своими шокированными вопросами, но всё же парню удаётся совладать с первыми нахлынувшими на него эмоциями. — Моя фамилия Кан, она досталась мне от матери Кан Суа, и я не представляю, сколько проблем ей принесло моё рождение. Только подумай: одинокая незамужняя женщина с указанным постоянным адресом в Сеуле рожает ребёнка в провинциальном Кимхэ, на другом конце страны. Наверное, врачи сразу поняли, в чём здесь дело, а я не знал до четырнадцати лет. Я уже рассказывал, что мы постоянно переезжали, и это с детства казалось мне чем-то нормальным, как и отсутствие отца рядом. Я думал, что, наверное, он тоже в разъездах и когда-нибудь наши пути пересекутся. Я ждал так до семи лет, а потом понял, что ждать бесполезно. Я пытался спрашивать об отце у матери, но она всегда уходила от ответа и просила меня не говорить об этом. Наверное, она ожидала, что рано или поздно мне надоест и я забуду об этом, но получилось наоборот. С каждым годом моё любопытство становилось всё сильнее, и вот в четырнадцать лет я решил действовать самостоятельно. Пока матери не было дома, я осмелился порыться в её документах, надеясь, что где-то будет указано имя моего отца, а потом я как-нибудь найду его в интернете. Никаких упоминаний отца я так и не нашёл, зато обнаружил старые, потрёпанные визитки, и на всех них было написано имя моей матери рядом с завуалированными формулировками: «сопровождение», «массаж», «консумация», «цветы». Наверное, если бы я нашёл это в детстве, то не обратил бы внимания, но подростком я уже понимал, что к чему. Так я узнал, что моя мать — бывшая шлюха. Сейчас я на неё не злюсь, не подумай, я понимаю, что это не от хорошей жизни, но тогда меня распирало от гнева. Как только она вернулась домой, я тут же показал ей эти визитки и потребовал честного ответа. Я догадывался, что, скорее всего, она забеременела от одного из клиентов, но мне хотелось знать, от кого именно. Она поняла, что отпираться бесполезно и пришло время со мной честно поговорить. Подумать только, в тот момент я презирал родную мать, а в ней оказалось куда больше мужества, чем во мне самом. Она не стала ничего отрицать, сказала, что не будет пытаться себя обелить в моих глазах, только добавила, что надеется на мою сыновью любовь и что она будет сильнее любых предрассудков. В этом она оказалась права: я просто не могу ненавидеть женщину, которая меня вырастила, которая всегда была рядом, обнимала, когда я плакал, и отгоняла ночные кошмары. Тогда же она назвала мне имя отца, и я узнал, что и Кан Чонин был иллюзией. Я должен был быть Ли Чонином. — Неужели... — сердцем Ёнбок уже всё понял, но разум до последнего отвергал очевидную истину. — Я сын Ли Бохвана, именно он был не слишком осторожным клиентом моей матери. Какие отношения их связывали, я до сих пор до конца не понимаю. Думаю, моя мать любила его, наверное, когда-то и он мог любить её, но одному ему понятной, странной любовью. Он настоял на том, чтобы мать уехала из Сеула, но вместе с тем первое время помогал ей финансово. Он ни разу не приезжал, не звонил и даже не посылал мне сообщений, но постоянно присутствовал в нашей жизни. Раньше мне это казалось заботой, но сейчас я понимаю, что мы с матерью просто были под постоянным наблюдением, чтобы не стать угрозой для его политической карьеры. Кто будет голосовать за политика, который перед камерами — глубоко верующий, порядочный семьянин, а у самого внебрачный сын от шлюхи? Не знаю, как матери удалось уговорить Бохвана, чтобы он разрешил мне получать образование в столице, но всё же он согласился на эту уступку. Единственным условием было, чтобы я жил по поддельному паспорту с другой фамилией. Так будет сложнее связать меня с Кан Суа и с Ли Бохваном соответственно. Все первые два года в Сеуле я мучился от сомнений. Я понимал, что не нужен родному отцу, что нужно, в принципе, забыть о его существовании, как он забыл о моём. Но вместе с этим тот факт, что мы находимся в одном городе, постоянно мои убеждения подтачивал. Наверное, в чём-то Бохван был прав, когда настоял на нашем с матерью переезде из столицы. Меня стала преследовать навязчивая идея попробовать с ним сблизиться. Я даже начал фантазировать: а вдруг, когда он меня увидит, у него сразу появятся какие-то отцовские чувства. Эти мысли не давали мне покоя, я даже начал, как какой-то сталкер, отслеживать все публикации о Бохване или о тебе и твоей матери. Трудно было поверить, что по одним улицам со мной, помимо отца, ходит мой брат-одногодка, который даже не догадывается о моём существовании. В конечном итоге я набрался смелости и пришёл к Бохвану в офис. Наплёл секретарше, якобы я из университетской газеты, и мы готовим материал. Я думал, что отец сразу меня узнает, но нет. Похоже, он даже не утруждал себя вопросами, как я выгляжу. Только когда я назвал своё имя он присмотрелся и, наверное, увидел во мне черты бывшей любовницы. Думаю, ты уже догадываешься, что ничего хорошего я в свой адрес не услышал. Ёнбок чувствует, как земля уходит у него из-под ног после услышанного. Сначала он просто замирает, перестав даже моргать, потом его лицо бледнеет, а губы приоткрываются в немом шоке. Он всегда знал, что Бохван не самый хороший человек, но едва ли младший Ли мог представить такое. У них с Чонином разница в возрасте семь месяцев, скорее всего Ёнджа узнала о своей беременности на втором месяце. Получается, когда она сообщала радостную новость мужу, тот уже знал, что на другом конце страны живёт Кан Суа, которая по вечерам укачивает на руках его новорождённого сына. Семь месяцев разницы в возрасте для грудных детей — это пропасть. Ёнбок ещё не умел держать голову, а Чонин уже произносил свои первые слова. Бохван наверняка об этом знал, знал и молчал все эти двадцать лет. Ёнбоку хочется кричать, хочется плакать, разгромить всё в этой квартире, но он не может даже пошевелиться. Сколько раз он думал о том, какой была бы его жизнь, будь у него брат, а оказывается, этот вопрос был лишён всякого смысла. Всё это время брат у него был. Жил то в Кимхэ, то в Тэгу, то в Мокпхо, то в Кванджу, а то и вовсе в такой далёкой Японии. Все невероятные совпадения, от общих увлечений до одной на двоих аллергии на клубнику, уже не кажутся такими уж невероятными. — Ты поэтому попросил Сынмина нас познакомить? — Ёнбоку хотелось сказать так много, но в итоге его хватает только на этот вопрос. — Это произошло случайно, я не знал, что вы как-то связаны. Наше знакомство случилось из-за Бохвана. Наверное, после моего визита в офис он начал бояться за сохранность своей тайны и думал, как от меня избавиться. Через несколько месяцев пропал одногруппник, с которым я встречался. — Ли хочет спросить о дальнейшей судьбе того парня, но Чонин его опережает, вываливая на брата ещё одну правду, к которой он точно не был готов: — Его нашли застреленным в лесополосе. Слова Чонина звучат твёрдо и отчётливо, но Ёнбок не сразу улавливает смысл сказанного. «Застреленным». Это слово совсем не из того мира, в котором живёт младший Ли. Оно из криминальных сводок и тревожных заголовков, в которые Ёнбок никогда не вчитывался. В его благополучной, тихой и размеренной жизни просто нет места чему-то подобному. Максимум — в зловещих историях о маньяках, которые можно включить, если хочется пощекотать нервы. Вначале парню даже кажется, что и Чонин говорит о чём-то отстранённом и далёком, словно пересказывает сюжет фильма. Но потом до Ёнбока наконец доходит истинный смысл сказанного. Кровь в жилах стынет, а перед глазами на мгновение вспыхивают белые пятна, и Ёнбоку даже кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Он даже не может дышать: грудную клетку сдавливает ледяными тисками, и Ли слышит, как бешено колотится его сердце где-то в горле. Отец убил человека. Эта мысль формируется в голове не сразу. Сначала она представляет собой просто животный, практически первобытный ужас, а вслед за ним приходит отвращение, такое сильное, что к горлу подкатывает тошнота. Ёнбоку кажется, что весь его мир прямо сейчас трещит по швам. Человек, который растил его, которого он боялся и ненавидел, но которого всё равно где-то глубоко в душе любил оказался бесчеловечным монстром. Ёнбок пытается хоть как-то вернуть себя в реальность, смотрит на свои руки, но не узнаёт их. Вместо этого ему мерещатся руки Бохвана. Те самые руки, которые перелистывают Библию, в редкие моменты нежности обнимают Ёнджа или одобрительно гладят Ёнбока по плечу. И на этих руках кровь ни в чём не повинного человека, которому просто не посчастливилось оказаться не в то время и не в том месте. В воспоминаниях проносится всё сразу: лицо Бохвана за праздничным столом, его спокойный голос, когда он говорит о лучшем будущем для Кореи, его холодные глаза, которых Ёнбок всегда так боялся. Похоже, он боялся не зря. Эти глаза видели смерть. Волосы на затылке шевелятся, а по спине бегут мурашки от ужаса и омерзения к собственной крови. Ёнбоку хочется содрать с себя кожу, вырезать всё, что досталось ему от Бохвана. Что если это всё передалось и младшему Ли от отца? Вдруг он тоже однажды решится на хладнокровное убийство? Разве монстр может породить человека? Эти панические мысли бьются где-то в затылке, и Ёнбок сжимает голову руками, будто пытается выдавить их наружу. Ему кажется, что сейчас его вырвет. — Я не верю, что отец мог пойти на такое. Голос, который раздаётся в гостиной, не похож на голос Ёнбока. Ёнбок говорит ласково, мелодично, нежно, а этот голос сиплый и надломленный, словно парень при смерти. Парень отчаянно качает головой, но не потому, что действительно не верит, а потому, что верить слишком страшно. Если поверит — значит, признает, что всё это время жил в одном доме с чудовищем, что чудовище улыбалось ему и называло сыном. Ёнбок закрывает лицо ладонями, но едва ли прикосновение поледеневших от ужаса рук помогает прийти в себя. В душе смешалось всё: ужас перед Бохваном, отвращение к себе, жалость к Чонину и страх, который сковал внутренности и не отпускает. Страх перед человеком, которого он всю жизнь называл отцом. И словно как приговор рядом раздаётся: — Но он пошёл. Ёнбоку кажется, что стены и без того небольшой комнаты движутся прямо к нему и вот-вот раздавят. Дышать становится практически невозможно, и парень скорее похож на выкинутую на землю рыбу: он может только открывать рот, но не может сделать ни единого вздоха. Грудь внезапно пронзает сильная боль, и Ёнбок понимает, что больше не может сидеть прямо. Ему кажется, что всё происходит медленно, но в реальности не проходит и пары секунд, как он падает с дивана на пол, будучи не в силах никак себя удержать. Чонин реагирует мгновенно, подбегает к нему и пытается хоть как-то привести в чувства, но Ёнбок ничего не слышит и даже не ощущает лёгкие пощёчины. Ему кажется, что ещё немного, и он умрёт прямо здесь, на полу квартиры то ли Ян Чонина, то ли Кан Чонина, то ли Ли Чонина. Боль в груди становится сильнее, она как электрический разряд простреливает всё тело, и Ёнбок кричит. Он больше не видит Чонина рядом с собой, и неизвестно, в чём причина этого. Может, парень действительно ушёл, а может, всему виной пелена из бесконечно вспыхивающих ярких пятен перед глазами Ли. Дышать всё ещё кажется чем-то невозможным, и Ёнбок в панике хватается за горло, боясь, что ещё несколько секунд без кислорода, и он точно задохнётся. Всё тело охватывает жар, который резко сменяется на холод, от которого знобит, и парень не понимает, что ему нужнее: стянуть с себя сдавливающую одежду или накрыться хотя бы чем-то. Ёнбок совсем не контролирует своё тело и поэтому не сразу осознаёт, как его силой поднимают с пола, заставляя принять сидячее положение. От этого резкого движения в глазах на мгновение темнеет, но когда пелена отступает, парень отчётливо видит перед собой Чонина, а после чувствует прикосновение чего-то твёрдого и холодного к губам. Требуется время, чтобы осознать, что это стекло. Потом губы резко становятся влажными, Ёнбок их приоткрывает, и в рот тут же попадает холодная вода. Только что парню казалось, что ещё немного, и он умрёт от удушья, а сейчас он делает жадные глотки и не может остановиться, пока не иссушает весь стакан. Чонин в это время не прекращал гладить его по спине и плечам, приговаривая тихо и ненавязчиво: — Всё хорошо, хорошо. — Вначале Ёнбоку кажется, что он слышит чужой голос сквозь толщу воды, но постепенно слова становятся всё более и более отчётливыми. — Я с тобой, ты не один. Только дыши глубже, повторяй за мной. — Чонин делает глубокий вдох, и вначале Ли кажется чем-то невозможным повторить за ним, но на третьей попытке у него наконец это получается, за что он тут же получает похвалу: — Молодец. Хён рядом, он тебя не бросит, давай ещё немного подышим вместе. — Новый вдох, и новая маленькая победа Ёнбока над смертью. — Вот так, правильно. Я знаю, какого это, я проходил через это, и ты сможешь пройти. Мой брат такой сильный, самый сильный из всех, это в тебе от матери. — Как он мог? — Сознание постепенно к Ёнбоку возвращалось, но говорить всё ещё было тяжело и удивительно, как в этом хрипе Чонин сумел хоть что-то разобрать. — Не думай о нём, не нужно. — Ли чувствует, как в его волосы забирается чужая ладонь и начинает аккуратно поглаживать, успокаивая. — Думай о маме, вы с ней почти как две капли воды. Она у тебя добрая, нежная, чудесная женщина. И ты такой же, Ёнбок. Ёнбок правда старается, но мысли всё равно возвращаются к Бохвану. Однако младший Ли постепенно начинает осознавать, что его чувства на фоне того, через что пришлось пройти Чонину — ничто. Невыносимо жить с осознанием, что твой родной отец — убийца, но какого понимать, что его целью был ты сам? Какого каждый день просыпаться с мыслью, что на тебя направлены пороки твоего же родителя? Какого жить и знать, что ты ненавистен тому, кто в тебе эту жизнь и зародил? Наверное, Ёнбок бы не выдержал этого испытания и покончил с собой, а Чонин держался и даже находил в себе силы утешать младшего брата. Невероятной силы человек, очень зря отрицающий наличие в себе этой самой силы. — Тебе не было страшно прийти в наш дом? — не может не спросить Ёнбок, чуть успокоившись в объятиях хёна. — Вначале было, но я понял, что никогда не прощу себя, если на это не решусь. Я хотел взглянуть в глаза Бохвану и понять, увижу я в них сожаление или раскаяние. Ничего из этого там не было. Больше Ёнбок не решается ничего спросить, и они с Чонином так и замирают посреди гостиной, стараясь разделить ношу болезненной правды на двоих.