Adagio Sostenuto

Адлер никогда раньше не рассматривал прибегание к веществам как рабочий вариант. Однажды он проходил мимо наркопритона, и чтобы понять, что зависимость не выглядит как что-то, с чем хотелось бы иметь дело, хватило лишь атмосферы в помещении. С появлением "Шторма" всё в его жизни начало точиться по нитке вслед за каплями, подымающимися из земли в необъятность космоса. Он представлял себе, что такое разочарование в жизни, но не осознавал, как простое чувство может так на ней отпечататься, пока не испытал это сам. Адлер знал, как вести себя законопослушно, знал законы физики, знал о том, как жить "правильно". Подъём, собраться, на работу, домой, в душ и по новой. Смысл всегда был в этом. Но если человеку, которого всю его жизнь учили ходить, вдруг сказали бы бежать, смог бы он хоть когда-нибудь полностью перестроиться? Конечно нет, так почему от него ожидают вести себя так, будто всё было по-старому? Адлер никогда не отличался психологической устойчивостью. Хотя бы Грета осталась рядом. Как ни странно, она знала, как жить, даже после случившегося. Или просто хорошо скрывала правду, потому что, кроме негативных эмоций, Адлер мало что в ней теперь видел. Она знала, как поддерживать других, что было доказано временем, потраченным на попытки убедить брата в том, что всё будет хорошо. Об этом сейчас было бы слишком стыдно вспоминать. В отсутствие мотивации Энигма просто решил закрыться в офисе, занимаясь любой работой, которую он мнил стоящей своего времени, пока внерабочие часы его жизни вылетали в трубу. И если он находился в столь подавленном настроении, почему бы не обратиться к веществам, считающимся способными улучшить состояние? Иногда он замечал беспорядок в комнате и задумывался о том, когда же пустые бутылки начали лежать штабелями. Его они не беспокоят, но если будут мешаться, почему бы не загнать куда-нибудь под кровать или в мусорку, как уже было сделано со всеми остальными скелетами в шкафу? Одним больше, одним меньше — какая разница. В то время пагубные пристрастия были сродни паразитам, и он всегда объяснял это другим как скверную привычку, от которой в любое время мог избавиться. Если бы он знал, как это будет сложно. Адлер терпеть не мог чувствовать себя потерянно, словно лёжа в каюте судна и ожидая неизбежного кораблекрушения, с возможностью смотреть на линию горизонта лишь из потрескавшихся затуманенных оконных стёкол. Алкоголь сужал эти окна настолько, что он просто переставал переживать о ледниках, предвещающих печальный исход плавания. В конце концов, непосредственно из-за удара приходит лишь одна часть всей боли, а вторая – от страха перед ним, не дающего мозгу покоя.

—

Однажды Адлер занимался ревизией старых документов, сложенных в комод его квартиры в общежитии, куда он уже добрые несколько лет не наведывался. После смахивания слоя пыли, покрывавшего весь прозрачный пластик снаружи, он сделался уверен, что недостаток кислорода здесь и сейчас его прикончит. До “Шторма” для исследователя было редкостью перебирать собственные старые вещи. Адлер повёл рукой в перчатке по воздуху, надеясь рассеять частицы пыли, и задел первую страницу, перелистнув её. Содержимое оказалось весьма узнаваемо; пять повторяющихся двойных строк, аккорды, октавы и арпеджио, вольно бегущие вниз и вверх вдоль линий. Ему они были до боли знакомы. С того момента, как он последний раз играл, точно прошёл не один год, но вид собственных старых нотных станов оживлял в памяти что-то скорее хорошее, нежели плохое. Он помнил поздние вечера в университете, проведённые в одиночестве в репетиционном зале кампуса из-за бессонницы. Обычно он играл концерты для фортепьяно, представляя себе дирижёра, зрителей и полный оркестр прямо перед инструментом. Он нередко думал, как это ощущается – когда на тебя ниспадает яркий свет, пока ты даёшь волю всем своим чувствам – потому что сам часто не был полностью понят. Умы, подобные ему, часто страдают от непонимания со стороны окружающих. Адлер был уверен, что тогда много мечтал о несбыточном. Как можно чувствовать себя по-настоящему причастным к оркестру? Пианист играет вместе со всеми, но никогда полностью не вливается в музыку. В отличие от концертов для струнных, можно легко отличить резкие звуки фортепьяно от ладной мелодии оркестра. Быть может, поэтому он уяснил: изолироваться – лучшее, что можно сделать. Мужчина вперился взглядом в ноты в своих руках, словно решая, затолкать ли их обратно на полку или правда взять с собой. В конце концов, он взял листы, и, кинув на помещение прощальный взгляд сквозь проём двери, закрыл её. Первое, что Адлер сделал, выйдя из общежития — отыскал ближайшую мусорку. Подойдя к ней, он опустил в бак пожелтевшие страницы настолько бережно, насколько это было возможно, как ребёнок, пытающийся не попасться на проступке. Ведь ничего из этого не значило для него достаточно, чтобы выкапывать прошлое из могилы.

—

С тех пор, как умерла его сестра, Адлер обнаружил, что всё ещё мог её видеть, будучи достаточно пьян. Галлюцинации, вызываемые алкоголем, были для него открытием, но сквозь года исследователь научился встречать перемены с распростёртыми объятиями. Он знал, что забрало Грету Гофман, но не мог не винить себя за множество вещей. Если бы он почаще прощался, побольше разговаривал с ней, и даже если бы попытался отговорить от того задания, всё могло бы быть иначе. Когда мадам Люси поручила ему присоединиться к команде криптографов в связи с тем заклинанием, он подумал, что в этом нет смысла. Зачем пытаться его расшифровать, когда ненадёжен даже источник слов? Сперва Адлер воспринял это как жестокую шутку от директора, ведь знал, что изменился. Она до сих пор видит меня как того, кем я был восемь лет назад, не как меня нынешнего. И, несмотря на это, он согласился. Заслужил отвлечься от собственного разума, неспособного заткнуться. Там он повстречал Ульриха. Снова. К его удивлению, Пробудившийся, похоже, не хотел видеть его в своей команде. Адлер предположил, потому что Ульрих видел намёки. В конце концов, когда он заявлялся на работу, от него вечно несло спиртным, он всегда выглядел помотанно, и раздражительность тоже служила заметным знаком. — У меня есть имя – Энигма, прекрати называть меня Адлером. — он устал это повторять. Но каждый раз, когда Ульрих его видел, он казался уверенным в том, что мужчину следует называть по его родному имени. Адлер уж точно не был тем, с кем приятно было бы говорить, поэтому вёл себя максимально холодно – избавь окружение от проблемы, говорил он себе. Но, наперекор его усилиям, у главы отделения криптографии вечно было что сказать по его поводу. И вскоре исследователь осознал, что ругается с феррофлюидом гораздо чаще, чем ожидалось. Если он хмурился в ходе словесной перепалки с Ульрихом, то потом сдерживал невольно играющую на губах улыбку на пути обратно в кабинет; но когда открывал дверь, всё ожидаемо снова становилось противно. Он давно перестал пить ради удовольствия, потому что ненавидел каждую секунду собственной жизни, на это потраченную, ненавидел похмелье и представлять разочарование на лице Греты. Как бы то ни было, организм в этом нуждался, и, кроме как снабдить его требуемым, сделать он ничего не мог. Он потакал зависимости, ведь наконец признал её наличие. Зачем переставать? Зачем, если мне это и вправду так помогает? Он хотел бы, чтобы окружающие перестали выражать своё беспокойство по его поводу. Первый раз в жизни всё выглядело так, как будто он смог куда-то влиться. И ему было вполне неплохо. Что он мог с этим сделать? Одним поздним вечером Адлер открыл дверь в ответ на настойчивый стук главы криптографии. Такие вечера он обычно проводил за рассматриванием мятых нотных станов, откопанных в мусорном контейнере, представляя, что музыка была лишь старой историей, погибшей вместе с его сестрой в Вене. Перед тем, как войти, Ульрих засомневался, но после того, как переступил порог и окинул помещение взглядом, он почувствовал себя достаточно свободно, чтобы начать читать мужчине лекции по поводу его личных проблем. — Исследователь Адлер! У тебя мозгов совсем нет? Нельзя потреблять алкоголь в таких количествах, особенно настолько часто. Адлер не отвечает. Просто смотрит на говорящего, пока он продолжает. — Человеческая печень – орган, не подлежащий замене. Если она прекратит работу- Ульрих прервался, будто только что заметил молчание человека напротив. Он пронаблюдал за тем, как Адлер, очевидно незаинтересованный, закрыл рукой лицо. В этом жесте читалось не раздражение, а, напротив, усталость. Ульрих не наделён столькими разными ощущениями, но учитывал ли он то, что его друг-человек способен чувствовать? Он подумал, что это всё похоже на беззвучный крик о помощи. Потратив несколько секунд на выбор нужного тона голоса, Ульрих продолжил, теперь настолько понимающе, насколько возможно. — Знаешь, я могу понять. — сказал он, сделав шаг в сторону человека выше его и неловко положив руку ему на плечо. Не нужно пытаться навязать Адлеру что-либо, потому что тот в любой момент может его остановить, если сам захочет. — Наверное, после всего случившегося приходится трудно. Тебе нужно дать себе отдохнуть. — он провёл по плечу мужчины рукой и посмотрел на Адлера, глядящего, как оказалось, на него с намёком на удивление, тотчас изменившимся на обычное циничное выражение. — Нет, ты думаешь, я слишком остро реагирую и поступаю неразумно во многих отношениях. “Шторма”, моей жизни, сестры. — он просто констатировал факт. В конце концов, все именно так и думали на его счёт. Как кто-то даже не человеческой природы поймёт его лучше остальных? Наверное, так Ульрих поддерживал “благополучие членов команды”, как там он это называет. — Нет, ты оказался восприимчив к тому, что “Шторм” унёс с собой всё прошлое, и развил привычку, которую теперь не в силах контролировать. Это не называется “остро реагировать”, Адлер, это просто данность. Я понимаю, что у тебя есть причины, и они не безосновательны. Единственное, что ты делаешь не так – в данный момент оставляешь всё как есть. Адлер задержал дыхание. Нет, не может это быть правдой. Наверное, пора сказать Ульриху уйти.

—

Когда директор ушла из Лапласа, именно Адлер встал на её место. Сначала одной из причин, по которой это показалось сложным, была бумажная волокита. Но затем он был вынужден взять на себя еще больше обязанностей, и, что важнее, регулярно покидать свой кабинет. Только тогда он понял, как муторна была работа мадам Люси. Несмотря на его отказ во вступлении на место, это пришлось сделать. Работы было слишком много, и Адлер едва с ней справлялся, пока не добавлял алкоголя в кровь. Химический эффект вскоре стал единственным, что помогало осилить всё это. Он напивался, и дневные часы работы просто пропадали, а сон становился ещё одной причиной не заканчивать и так незавершённые дела. Он думал, что совмещать пристрастия и новую должность не составит труда, но, как впоследствии оказалось, это было невозможно. Адлер знал, что это совсем не правильно, особенно если сейчас его собственные решения весят столь много. Верно ли он поступал? Был ли хорошим директором? Сможет ли когда-нибудь вообще стать? Однако тем, кто взаправду смог настолько быстро приспособиться к переменам, казался один Ульрих. Он воспользовался свободой действий и передал на рассмотрение свой эксперимент с “искусственным Штормом” Адлеру, который неожиданно охотно теперь одобрял его проекты. Сейчас он стоял перед рабочим столом Энигмы, передавая тому очередную кипу бумаг. За последние несколько раз, когда феррофлюид посещал это место, он успел привыкнуть к состоянию, в котором оно обычно находилось, и беспорядок волновал его гораздо меньше, чем раньше. Он проследил за тем, как человек напротив попытался взять протянутые ему документы. С первого раза тот даже не дотронулся до бумаги, а на второй едва ухватил пальцами. Заторможенность в координации движений? Пока Адлер пробегал глазами содержимое листов, Ульрих ещё раз оглядел кабинет, в большей степени из чистого любопытства и чувства жалости к исполняющему обязанности директора. Когда это он начал принимать болеутоляющие? На краю стола виднелось несколько пустых бутылок. Адлер что, действительно собирался продолжать в том же духе? Ульрих развернулся обратно к мужчине, и вдруг почувствовал, что, если сейчас не заговорит, случится нечто непоправимое. Чувство, как будто упускаешь свой поезд. Чувство, которое ему не понравилось. Нужно ли сейчас что-либо говорить? Он хотел убедиться, что Адлер прекратил винить себя за случившееся, хотел донести до человека, что зависимость не могла быть результатом чего-то незначительного. Но ещё он хотел, чтобы Адлер продолжал жить. А если заставить его завязать, нельзя быть уверенным, что он вообще попытается. — Адлер. — прервал тишину феррофлюид, изо всех сил пытаясь звучать убедительно. Он пронаблюдал за тем, как исследователь поднял на него глаза, завешенные чёлкой. — Да? — Можешь сходить со мной на обследование, пожалуйста? — Ульрих удивился собственному голосу с ноткой в нём мольбы, но, тем не менее, понадеялся, что это сработает. — Я хочу знать, что ты по меньшей мере в порядке. — Нет необходимости, займись делом. — Адлер отрикошетил ответом, тут же снова уткнувшись в бумаги перед своим носом. Он хотел обозначить, что не нуждается в помощи, но как мог лгать? — Пожалуйста. — снова попросил Ульрих. Он надеялся, что звучал настолько искренне, насколько был на самом деле. — Нам нужно знать. Для нас ты важен. — хотелось сказать “Мне нужно знать. Мне ты важен”, но в мыслях это звучало очень уж интимно. Адлер, как и ожидалось, посмотрел на него с неприязнью, потому что не любил подобного рода диалоги. — А что насчёт тех в Лапласе, кому не нравится то, что именно я занимаю эту должность? Они лишь о своих ожиданиях и заботятся. Хотят, чтобы я изменился, потому что перестали пытаться понять. — Если ты позволяешь этим ожиданиям всё время на себя давить, освободись от их бремени. Измени что-то не ради них, ради себя. Перемены – вещь неизбежная. К чему вообще беспокоиться о мнениях извне? Адлер перелистнул последнюю страницу и подписал документ. Не отвечая Ульриху. — Так ты пойдёшь или нет? Энигма уже поднялся с места. Он сунул бумажки Ульриху в руки и прошёл мимо него к двери. Глава криптографии, застыв на месте, смотрел на него; феррофлюид в контейнере принял форму восклицательного знака. — Не хочешь? — спросил Адлер. Это, похоже, сработало, и Ульрих покачал головой, двинувшись по направлению к выходу.

—

Адлер провёл в клинике больше времени, чем ожидал. “Повреждения печени, вызванные чрезмерным употреблением алкоголя” – заключение звучало примерно так. Адлер не был ни в малейшей степени удивлён, и Ульрих тоже казался спокоен. Тогда зачем ему вообще было заморачиваться и тащить меня сюда? Адлер, конечно, задал Ульриху этот вопрос, но тот просто передал ему эпикриз и в тишине удалился, оставив исследователя сидеть на стуле. Адлер едва не усмехнулся собственной глупости. Пробуждённый временами напоминал “энигму” даже больше, чем он сам. Вечером этого дня Адлер первый раз за многие месяцы убрался в кабинете. Помещению далеко было до чистоты, но теперь, по крайней мере, оно приобрело более презентабельный вид. Он измотанно опустился на кресло и обратился к нотным станам на рабочем столе. Шопен, си-бемоль минорная прелюдия, опус 28 номер 16. Мужчина прикоснулся к листу бумаги и провёл по нему пальцами, задерживаясь на нотах и арпеджио, на чуть видных карандашных заметках, сделанных им же годы тому назад. Может ли он до сих пор играть? Похоже, что нет. Несмотря на это, Адлер положил руки на стол, представив его старым фортепьяно, стоящим дома, и начал разыгрывать этюд. Чувства подсказывали ему, что воображать – всяко лучше, чем погружаться в сожаления. Адлеру хотелось бы до сих пор иметь фортепьяно. Но опять же, он желал стольких разных вещей. Он хотел бы, чтобы его сестра была жива, хотел бы никогда не притрагиваться к спиртному, хотел бы, чтобы всё снова стало как раньше, чтобы “Шторма” так никогда бы и не случилось, он хотел бы, чтобы кто-нибудь мог ему помочь. Он не слышал клавишей, по которым летели пальцы, но перестал о чём-либо думать, представляя их пение. Открыв глаза, Адлер понял, что плачет. Смотря на беспорядочно размётанные по полу страницы медицинского заключения, он подумал, что хотел бы, чтобы глава криптографии сейчас был здесь и с ним. Даже если тот будет читать нотации.

—

Спустя несколько месяцев после ухода Люси в отставку Адлер решил завязать. Полностью. Думать, что это дастся просто, было очень наивно. Сначала, казалось, всё было прекрасно, но затем руки уже тряслись, пока он подписывал бумажки, а голова будто была готова взорваться. Он почти не ел, но, когда пытался встать со стула, желудок заставлял его падать обратно, пока он пытался игнорировать желчный вкус во рту. В кабинете не осталось ничего спиртосодержащего, однако по прошествии всего лишь половины дня мужчина перерыл его от пола до потолка в попытке найти что-либо, производившее нужный эффект. Он подумал, что быть в таком состоянии — даже хуже зависимости. Если чередовать алкоголь с работой трудно, то отход от него с работой — ещё труднее. Немного времени спустя компьютер уже пиликал настойчивыми сообщениями коллег, и он был уверен, что по ту сторону входной двери начали собираться люди. Адлер не обращал на это внимания, растянувшись на полу маленькой уборной, присоединённой к офису. Холодная плитка, должно быть, облегчала чувство тошноты, но всё остальное продолжало убивать. Минуты тянулись, словно часы, и всё, что он мог сделать – упираться ногами в пол или стоять на коленях перед унитазом, пока его выворачивало. Частью сознания он отчаянно молился, что замок на двери был установлен им достаточно хорошо, чтобы никто не мог ворваться сюда в ближайшее время. Вообще говоря, он надеялся, что код не остановит Ульриха. Пробуждённый так настойчиво пытался заставить его бросить, так если Адлер сейчас именно этим и занимается, почему его нигде нет? Он ругнулся сам себе, осознав, насколько странно так думать. Он бы точно умер, если бы Ульрих и правда был здесь, и глава криптографии определённо смущал бы его этим до конца жизни. Он и вправду жалел о своём решении. Адлер думал, что от него потребуется лишь быть твёрдым в своём намерении, но сейчас одной решимости, очевидно, не хватало. Словно годы проведя на полу, он наконец почувствовал в себе достаточно сил, чтобы поднять руку и ухватиться за край раковины, подтянувшись к зеркалу. Прежде чем он узрел собственное отвращающее отражение, взгляд привлекло кое-что другое. Бутылка ополаскивателя для рта, стоящая на умывальнике – прямо здесь. Он не сомневался, нет, схватил с молниеносной скоростью, отвинтил крышку и- Вылил всё в раковину. Несмотря ни на что, он сполз обратно вниз с ухмылкой. Ульрих бы гордился, правда? Будет знать, как называть его “мальчиком-человеком”. Адлер не был незрелым.

—

Около часа пополудни Адлер предпринял попытку дозвониться до главы криптографии. В помещении работал кондиционер, но с него всё равно градом катился пот, и сколько бы мужчина не вдыхал, он не мог отдышаться. Годы злоупотребления алкоголем в конце концов казались не стоящими испытываемой боли. Он этого хотел, но мог ли действительно справиться в одиночку? Трясущиеся пальцы завозились с телефоном в попытке набрать правильный номер, но безрезультатно. Когда ему наконец это удалось, он вдруг засомневался. Как Ульрих отреагирует, увидь он его в таком состоянии? Будет шокирован? Отвращён? Зол? Обеспокоен? Адлер решил, что худший из возможных исходов – феррофлюид, обеспокоенный этим. Он отключил телефонное устройство и затолкал его на полку шкафа, двигаясь столь стремительно, что закрывающейся дверцей прищемил собственный палец, ещё прижатый к внутренней стороне стенки. Импульс острой, безжалостной боли прорезал всё тело. Он быстро отдёрнул руку и попытался молчать, но боль затуманила все остальные ощущения. И это почти что принесло облегчение. Он совсем слетел с катушек, если так думает? Похоже на то. Однако мозг отчаянно требовал от него повторить. Так что он сделал это ещё раз, наполовину просунув внутрь левую руку и захлопнув шкаф ещё сильнее. На этот раз удар прошёл через кожу, и чувствовалось, как место соприкосновения налилось кровью. Свободной рукой Адлер закрыл рот, чтобы не издавать никаких звуков. Сейчас, всё-таки, было раннее утро. Ещё раз, повтори ещё. Отбросив любые сомнения, он снова распахнул деревянную дверцу, закрыв её со всей оставшейся в теле силой. Тишину прорезал тошнотворный хруст, но глаза исследователя едва расширились, когда он посмотрел на то, чтó сделал с собственной рукой. Наконец, мозг, заполненный слишком большим количеством болевых сигналов, перестал воспринимать любые желания. Он рухнул на спину, отпустив повреждённую руку, что отправило очередную вспышку боли прямо в нервную систему. В глазах потемнело. Восхитительно, наконец-то теряю сознание. Адлер ухмыльнулся – я победил, ведь так?

—

Похоже, и правда победил. Когда он снова разлепил глаза, то увидел, как Ульрих трясёт его за плечи. Адлер задумался, как тот смог до него дозваться, и понял, что Пробуждённый стоит рядом на коленях. — Адлер? Адлер Гофман, ты что с собой творишь! – Ульрих звучал так взволнованно. Он бережно приподнял кровоточащую руку человека рядом и охнул, удивившись тяжести травмы. Со стоном Адлер протёр глаза правой рукой. — Угомонись, Ульрих. Я пытаюсь завязать, чего ты так отчаянно от меня и добивался. — он сжал зубы, когда феррофлюид попытался оценить состояние повреждённой конечности. — Чего? Нет! Я же не говорил делать это так! Ты пытаешься не восстановиться, а себе навредить. — Ульрих сформировал в сосуде на своей голове пульсирующую сферу, очевидно, в негодовании, — Если ты захотел попытаться, почему не позвал меня? Я мог бы помочь. Ты же знаешь, что так резко прекращать употребление – далеко не идеально. — добавил он уже мягче, пока рылся в аптечке, каким-то чудом оказавшейся у него в руках. — Зачем ты пришёл? Почему с аптечкой? — спросил Адлер, надеясь получить как можно больше информации, пока собственный разум не начал убивать его с новой силой. — Только что услышал звуки из твоего кабинета, и ты сегодня ни с кем не выходил на контакт. Другие тоже беспокоились, ты не подумал? К тому же, ты всегда отличался склонностью к разного рода самоповреждению. Как чудесно. “Они” беспокоились? Скорее, взбесились, что я не закончил со своими сегодняшними делами, мрачно подумал Адлер. Он попытался сосредоточиться на потолке, когда Ульрих начал обрабатывать травму. Ему обязательно быть настолько близко? Закончив пытаться сделать перевязку, Ульрих снова нарушил тишину. — Адлер, обещай мне кое-что. Никогда больше так не делай. Если потребуется помощь, просто позови меня. И если правда хочешь завязать, — он усадил мужчину на кресло — можем справиться вместе. Тебе не обязательно пытаться в одиночку, особенно так резко. – криптограф поднял с пола плащ Адлера, отряхнул его от пыли и сложил на рабочем столе. Затем, к удивлению человека напротив, он подтащил ещё один стул и сел рядом. — И что ты делаешь? — В ближайшие несколько часов тебе, скорее всего, будет ещё хуже. Я останусь здесь, чтобы помочь и, конечно же, чтобы убедиться, что ты больше не причинишь себе вреда. В большинстве случаев одиночество пагубно для людей. Адлер отвернулся от Ульриха. — Конечно, как душе твоей угодно- Он почувствовал руку в перчатке на своей. К его смущению, феррофлюид решил переплести их пальцы, притягивая его чуть ближе. – Отдыхай, Адлер. Я не уйду. – тихо сказал Ульрих. Если сделаться хоть сколько-нибудь громче, мужчина отдёрнет руку и потребует от него выметаться. Этого не хотелось. Адлер снова затих. По правде говоря, он хотел бы сидеть так вечность, потому что, первый раз за множество лет, испытал нечто приятнее, чем напиваться до потери сознания.

—

С того случая прошло, должно быть, около двух месяцев. Он согласился с идеей Ульриха о том, что бросать нужно постепенно, что и правда было утомительно. Сейчас он будто направлялся к берегу после произошедшего кораблекрушения, вместо того, чтобы тонуть в собственной заколоченной каюте. На работе они вели себя так, будто ничего никогда и не происходило, по большей части из-за того, что Адлер решительно не хотел об этом говорить. В действительности же ему было слишком стыдно упоминать об их взаимодействии, и Ульрих охотно держал дистанцию, в которой мужчина нуждался. Однажды он занимался расчисткой одной из складских ячеек, потому что всё оттуда нужно было или сжечь, или раздать. В ней обнаружилось немного едва работающей техники, коробок со списанными проводами и старых музыкальных инструментов в одном углу. Как обычно, с сомнением в душе, он подошёл к ним. У стенки ютилось фортепьяно, отделанное красным деревом. Похоже, оно ещё было рабочим. Он поднял крышку и посмотрел на знакомые восемьдесят восемь клавиш слоновой кости во всей своей красе. Красивый инструмент, на нём его научила играть сестра, когда они были детьми. — Эй, мистер Энигма, да? Не ожидала вас здесь увидеть. Фортепьяно до сих пор работает, может, вы возьмёте? Уверена, у вас в кабинете найдётся место, я могу помочь! — девушка из подчинённых Ульриха подошла к нему в попытке быть дружелюбной. Похоже, она отвечала за это место. Он удивился тому, как она совсем не была смущена их последней встречей во время его дня рожденья. Задержав взгляд на инструменте на какое-то время, он легко улыбнулся. — Конечно, почему нет. Адлер хотел верить, что изменился. Теперь он даже не сидел в кабинете двадцать четыре на семь и гораздо лучше справлялся с должностью, не опрокидывая по бокалу каждый час. Он знал, что Ульрих тоже это замечал, потому что, когда они говорили друг с другом, тот будто убирал барьер, который выстроил между собой и человеком. Раньше, сколько бы они не ругались, казалось, что Ульрих почти что боялся сказать ему слишком много или что-то не то по неосторожности. А сейчас он разрушил выстроенную им же стену, ведь всё, что они делали вместе, будь то спор или поздняя ночная беседа, начало укреплять его доверие к мужчине. То, что Адлер восстанавливался, и послужило для них причиной сблизиться, так же, как для его жизни – вернуться в нужное русло первый раз за восемь лет. Всё это не было безупречно, и ему не было лучше, как по волшебству, но иногда для того, чтобы начать путь к свободе, нужно лишь сделать первый шаг. Его жизнь может казаться бессмысленной и сводящей с толку, но в ней по крайней мере есть кто-то, кто выслушает и попытается понять.

—

Фортепьяно уже много дней стояло у Адлера в офисе, но он банально не мог заставить себя сесть за него. Вот оно, то, чего он хотел, ведь так? Что-то, с чем можно провести время, занять руки, если чувствуешь себя не в своей тарелке. Но каждый раз, когда он подходил к инструменту, он чувствовал себя так неловко. Точно смотрел на труп, когда-то бывший близким другом. Он изменился и до “Шторма”, и после него. Но был ли сейчас другим человеком? Адлер наконец опустился на скамейку у фортепьяно и поднял его крышку, как и во множество раз в прошлом. Руки всё помнят – по наитию опускают пюпитр. На некоторое время он застыл в созерцании, не зная, что делать. Затем поднял обе руки, покоившиеся на сиденье, и положил их на клавиши. Пальцы тотчас переместились в стартовую позицию той прелюдии, которой он мучил себя несколько месяцев назад. Так что, если он изменился? Адлеру нравилась новая версия себя. Сейчас обстоятельства другие, так почему он должен оставаться одним и тем же? Он подумал о людях, презиравших его за то, кем он есть, и это показалось почти смешно. Это не было приятно признавать, но Ульрих оказался прав. Он освободился от их ожиданий, потому что никогда бы не изменился ради соответствия им, лишь ради себя. И так он смог двинуться дальше. Адлер закрыл глаза и попытался вспомнить первый такт этюда. Presto Con Fuoco, так он назывался? Он взглянул на своё левое запястье и решил, что для Шопена рука более-менее зажила. Стремительно, пламенно. Он вдохнул поглубже и на секунду весь мир, казалось, задержал дыхание. Адлер определённо надеялся, что никто не слушал.