Круассаны.

      Трудоголизм.       Давид пропитан им с ног до головы.       Хотя, благодаря ему, педантичности и глубокой упёртости дорогой друг был отличным экзорцистом. Никита видел в нём огромный потенциал, который почему-то раскрыть не получалось. Ну, не то чтобы мужчина по-настоящему пытался реально что-то сделать, просто как обычно врезался в тупик и бросил это безнадёжное дело.       Давид не может изгонять существ.       Давид, проснувшись по дороге в ванную, положил руки на раковину и посмотрел на своё заспанное лицо с треугольными синяками под глазами и ужасным ужасом на голове.       «Я не могу изгонять существ,» — с досадным вздохом подумал.       Пару секунд так стоял, пока в ванную не зашёл Никита. Его сонный и низкий голос скомандовал:       — Подвинься.       Давид чё-то не понял, обернулся назад, желая выразить всё своё недовольство, но этим движением открыл проход к раковине, в который друг и протиснулся. Открыл кран и стал умывать лицо.       На это можно было только тяжело и еле слышно вздохнуть, а потом чуть отстраниться и опуститься на бортик ванны. Всё ещё хотел спать, поэтому решил опереться на свой кулак, а локоть поставил на раковину.       Никита спокойно себе умывался.       Ладно, спокойно это было только первые минуты, потом внимательность снова скооперировалась с тревожностью и начала замечать непонятно что.       Давид в последнее время вечно сонный и уставший. Даже дорогой следователь по мистическим делам, Александр Рудаковский, уже сам выписывал ему выходные, но те как-то особо не помогали. Тот так и не мог выспаться. Нет, правда, Никита уже давно не видел своего друга, ну... солнечным. Каким он часто бывал в хорошем настроении. А ведь даже и не спросить толком, потому что...       — Ты как?       — Да нормально, — Давид пожимает плечами и одновременно зевает. Никите нечего на это ответить, хоть интуиция и подсказывает, что что-то не так. Что что-то сильно не так.       Проходило время. Они вместе работали, изгоняли мистических существ и заполняли тонну бумажек о прошедших сеансах. Несколько раз даже выступали в суде, подтверждая, что преступник был одержим и не мог отвечать за свои действия. Это работало как смягчающее обстоятельство. Как состояние аффекта, например. Вот только Никита всё не мог понять, это Давида подменили или всё-таки он стал одержим какой-то творью, и вот она теперь портит настроение ведущему экзорцисту каждый день.       Педантичность Давида куда-то исчезла. Он перестал докапываться до мелочей.       Сначала Никита этому искренне обрадовался. Наконец не нужно было терпеть постоянные доказывания, что круг всегда должен быть идеальным или что всё должно быть строго по постановлениям, иначе у них будут проблемы. Никто не капал на мозги. Однако спустя время понял, что вся их работа как будто и держалась на этих мелочах. Несколько раз их ловили на нарушениях, которые можно было превратить в халатность или в превышение своих полномочий — а это уголовные статьи. Из-за которых возникнут просто огромные проблемы.       И когда Никита Берг искал причину всех этих неудач, то естественно решил, что это Давид.       Только вот открыто напасть на него, обвинить или ещё как-то навредить не мог. Вот смотрел на это уставшее лицо и просто не мог заставить себя усложнить жизнь этому человеку.       Вместо этого пытался решать проблемы сам.       Только вот контролировать абсолютно все аспекты экзорцистской деятельности просто нереально — Никита сначала думал, что это с непривычки, что он ещё не втянулся в окончательную капитанскую работу, но-о… Не зря же есть правило: экзорцисты работают минимум вдвоём. Уследить и за бумажной волокитой, и за правильно проведёнными ритуалами, и разгребать рядовые случаи с до сих пор живыми потерпевшими, и заодно успевать мониторить безопасность не только свою, но и ведомого — это… это не для Никиты.       Никита один не справится.       Поэтому он решил, ещё больше закопаться в этом, отбирая неимоверно лёгкие задания и поручения для своего друга, чтобы больше сосредоточиться на своих, сложных. Безнадёжно сильная вера в друга делала ведущего более слепым, он просто надеялся, что Давид справится, потому что он — Давид.       Представляете, что с мужчиной было, когда Давид не смог справиться со своей базовой задачей: слышать и слушать?       У Никиты весь мир треснул и посыпался.       Давид опаздывал. Потерял свою дотошную пунктуальность.       Не высыпался, хотя спал иногда чуть ли не пол дня. Потерял всю бодрость.       Путался в небольшом количестве информации. Потерял педантичность и перфекционизм.       Знаете только, что он не потерял никак и что заставило Никиту думать, что всё не так плохо?       Трудоголизм.       Давид всё ещё рвался работать, всё ещё желал помогать. В нём как будто было всё точно так же, но всё же по-другому.       Сейчас он сидел на кухне и ужинал. Никите даже не надо было использовать способность, чтобы узнать, чем. И так очевидно.       Мужчина прошёл по коридору и, остановившись в проёме кухни, с недовольным прищуром глянул на...       Круассаны.       Давид стал ужасно налегать на сладкое.       Того гляди и кое-кто скоро сам станет таким же, как круассан.       Никита сложил руки и облокотился на косяк.       — А чё ты круассаны заказал?       — М? — повернулся так, будто только что услышал. Ведущий шмыгнул, ожидая ответа. — А что?       — В холодильнике суп был, — медленно зашёл в помещение, проплыл мимо, внимательно осматривая своего друга, и открыл дверцу. Ну, вообще-то он сам хотел поесть. Достал кастрюлю.       — Да я не захотел чё-то... — вернул взгляд в телефон.       Никита не хотел успокаиваться. Нет, он абсолютно не спокоен, он хочет начать крушить и ломать, а потом ещё надавать тумаков и постоянно спрашивать «почему так»!       Ровным голосом спросил:       — Сколько за день ты сегодня поел?       — М, не помню. Два вроде.       Да, Никита тоже помнил два. Утром их завтрак на бегу и грёбанные круассаны сейчас. Обычно в это время они на пару уже поглощали не маленькие такие порции жаренного мяса или хотя бы пельменей — но нет, мужчина теперь ест в одиночестве, потому что его друг питается какими-то сраными булочками на три укуса и уходит с кухни как только, так сразу. И знаете, зачем? Спать.       Нет, ну это же уже ни в какие рамки не лезет. Особенно в рамки терпения!       — Давид, ты в последнее время странно себя ведёшь, у тебя точно всё хорошо? — Никита оставил всю посуду и повернулся, положил обе ладони на поверхность стола, чуть наклоняясь вперёд.       — Да, наверное, — пожал плечами…

«...нет возможности изгнать существ...»

      ...Ответ слетел так быстро, что мужчина был уверен: даже не подумал толком прежде, чем открыть рот. — А почему ты спрашиваешь?       — Действительно, Давид, почему я спрашиваю? — выдавил сарказм сквозь зубы, злобно щурясь и непрерывно смотря прямо в чужие глаза. Давид молчал, чуть приподнимая брови и показывая, что искренне не понимал поведения друга. Никита вздохнул, опуская голову. — Давид… — так, это же Давид, да, надо правильно подобрать слова и убедить его. Протёр лицо ладонью. — Я... вижу... что ты стал более... утомлённым и менее сосредоточенным.       Давид замер.

«Нет возможности изгнать существ.»

      Слегка испугался.       — Ты очень много спишь, но практически никогда не выглядишь так, типа, выспался, и-и... — отвёл взгляд в сторону, поднимая руку к шее. Та совсем не чесалась. — И слишком налегаешь на сладкое! Ладно, ты можешь есть свои круассаны, но ты ведь ничего другого не ешь! Ты скоро сам круассаном станешь! — Никита повернулся, сопровождая выражения своих мыслей самым драматично-недовольным выражением лица, и понял, что переборщил. Увидел каменную мордашку Давида, которая не выражала ничего.       «Блять,» — подумал тогда.       Ещё раз вздохнул.       — Послушай, ты можешь этого не замечать, но это вижу я, — тихо опустился на стул напротив и под столешницей стал мять собственные пальцы и дёргать ногой, давая выход тревожной энергии. — Скажи мне прямо сейчас, что тебя... доводит до такого состояния?       Давид молчал.       Он скромно перемнул губы и опустил взгляд в стол. Выключил и убрал телефон — Никита воспринял это хорошим знаком. Старался на своего друга особо требовательно не смотреть, чтобы не торопить с ответом. Но глаза то и дело проверяли, а думает ли тот вообще?       И не поверите. Реально думал.

«Нет возможности изгнать существ.»

      — А-а… наверное, есть кое-что.       Никита был готов вознестись — такой уровень благодарности к мистическим силам у него был за такое событие. Он удержал все эмоции при себе, чтобы не спугнуть мысли дорогого друга.       — Я-я... в последнее время чувствую себя бесполезным.       Чиво?..       Никита удержал себя от того, чтобы не сказать это, мать вашу, в голос.       Еле слышно вздохнул.       «Давид, у меня без тебя вся работа разваливается… В смысле, блин, бесполезный?!»       — Почему... ты так подумал? — аккуратно, спокойно, да. Всё хорошо, Никита, всё хорошо.       — У меня не получается изгонять существ. Я знаю все заклинания, которые ты используешь, но ни одно из них не работает. А ты… ты ещё и не посылаешь меня на опасные задания одного, даже если изгнание не требуется.       Никита всё понял. Понял всё-всё. Давид не видел себя на фоне ведущего экзорциста первой группы, куратора мистических дел и так далее по списку. Да вот именно! «Далее по списку»! А Давид кто? Просто ведомый экзорцист, синоним к слову «просто» — ну каково унижение!       — Я-я… не посылаю тебя, потому что… — ладно, давай, дорогому другу это признание явно многого стоило, надо тоже быть честным. Словами через рот сказать. Всего-то. — …потому что я не хотел, чтобы с тобой что-то случилось. После каждой смерти тебе нужны силы на восстановление, и если ты никого не сожрёшь, то в обличии человека чуть ли не умираешь — я просто… не хочу, чтобы тебе было тяжело.       Молчание.       Никита думал, что сказать. Он должен сказать что-то прежде, чем Давид ответит. Думай, думай, глупый экзорцист!       — А из-за заклинаний… Я не думаю, что… это можно поменять, поэтому… Здесь только смириться.       — Ну да, наверное.       Молчание.       — Подожди, нет, — голос стал резче и звонче. Вся тяжесть момента в миг свалилась под стол. Мужчина морально собрался обратно в человека и чуть наклонился вперёд. — У тебя работают заклинания. Но только когда мы говорим с тобой вместе.       — Разве?       — Да-а. Они становятся сильнее. Типа… Ты знаешь, что я читаю заклинание несколько раз иногда.       — Так, да.       — А с тобой мы читаем его всего один раз. Ну или, там, два-три, не суть, — неопределённо махнул рукой. — Знаешь, я думаю, я смогу узнать это всё через медитации.       — Нет, не надо медитации…       — Э-то ещё почему?       — А ты… Когда ты в прошлый раз пытался через медитации про меня выяснить, ты… очень плохо себя чувствовал.       — Ха, — смешок вырвался сам. Слегка потеплело в груди от смущения: Давид тоже за него переживает. — Ладно, тогда не буду. Только… я всё равно тебя на опасные задания отправлять одного не буду, пока ты в таком состоянии.       — Хорошо, я понял.       — Ты должен сходить к неврологу.       — А? Зачем?       — Ну, чтобы подлечиться.       — А я болен?       — Да, ты больной, Давид, на голову, — показал пальцем, чуть ли не тыкая в нос, и встал. Разговоры разговорами, а ужин никто не отменял.       — Но…       — Никаких «но»! — махнул на друга половником. — Я выписываю нам обоим отпуск, во время которого ты будешь лечиться. Вот сходишь ко врачу, вот тогда я тебе и позволю работать, понял?       Смотрел пронзительно, не шевелился, ожидая ответа. Половник мешал разглядывать лицо.       — Ладно.       — Замечательно.       Отвернулся, желая, наконец, поесть. Суп пусть и был холодным, но его запах из открытой кастрюли разогрел в мужчине страшный аппетит, прямо почти болезненно пусто в животе. Навалил себе густую тарелку и поставил в микроволновку. Интересно, а если бы он не использовал в своей маленькой манипуляции трудоголизм Давида против него же, то тот вообще согласился бы пойти ко врачу? Никита оставил этот вопрос незакрытым и пренебрёг им, когда слегка задумался.       — Давид, — обернулся.       — Что? — он сидел за столом, пакет уже давно смят и лежал на соседнем стуле.       — Суп будешь?       Глупый вопрос, кое-кто только что уже перекусил.       — Да, давай.