Ода ускользающей шевелюре

1832 год выдался напряженным. В империи то и дело что-то бурлило, но в кабинете императора Николая Павловича царила привычная строгая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным постукиванием перчатки по столу. Однако в душе самого самодержца всероссийского бушевала настоящая буря. Буря панического, иррационального страха. Николай поймал себя на том, что уже пятый раз за утро проводит рукой по голове, проверяя густоту некогда великолепной шевелюры. Те самые волосы, что в юности были его гордостью — рыжие, кудрявые, спадавшие на плечи золотыми завитками. Те самые, которым Василий Андреевич Жуковский, его друг и… нечто большее, когда-то посвятил восторженную оду, сравнивая их с «золотом осенней рощи». Теперь они были коротко острижены, как и подобало государю, но все так же вились упрямыми прядками и отливали золотом на свету. Или это уже не золото, а потускневшая позолота? Мысль пришла к нему неделю назад, когда камердинер, причесывая его, задержал гребень на секунду дольше обычного. Николай встрепенулся. — Что такое? — Ничего, Ваше Величество, — поспешил слуга, но в его глазах мелькнула тень… сочувствия? Нет, показалось. Но это «показалось» стало навязчивой идеей. Взгляд в зеркало при утреннем туалете превратился в строгий смотр. И он его провалил. На макушке, там, где завитки лежали особенно живописно, проглядывал крошечный, но неумолимо расширяющийся участок кожи. Лысина. Для человека, чья власть казалась незыблемой, это стало ударом ниже пояса. Страх, которого он не испытывал ни перед заговорами, ни перед мятежами, сжал его горло ледяной рукой. Он стареет. Он теряет свою силу, свою привлекательность. А самое главное — он теряет то, что так любил в нем Василий. Жуковский, с его длинными, как у поэта-романтика, черными волосами и кротким взглядом, был его тихой гаванью. В редкие моменты уединения, когда они могли забыть о рангах, Василий Андреевич имел привычку запускать пальцы в его кудри, ласково перебирая их. Это было для Николая высшим проявлением нежности, знаком полного доверия и расслабления. — Твои волосы, mon cher, как медь, — говорил Василий, и Николай млел, как юноша. А что он скажет теперь? Когда будет гладить его по этой предательской проплешине? С этого дня началась операция «Спасение шевелюры», проводимая императором в строжайшей тайне.

***

— Ваше Величество, вы сегодня… особенно благоухаете, — граф Бенкендорф, начальник Третьего отделения, сдержанно понюхал воздух в кабинете, докладывая о настроениях в обществе. Николай, сидевший в кресле спиной к окну, чтобы свет не падал на его макушку), нахмурился. — Пахну, Александр Христофорович, как и положено императору. Чем именно? — Сложно сказать… Сладковатый, цветочный аромат. Напоминает репейное масло. Для конской гривы, кажется. Николай побагровел. Он, конечно, нанёс немного этого вонючего зелья, которое тайком выпросил у конюха, но неужели запах так силен? — Вам показалось, — отрезал он. — Продолжайте. В тот же день за обедом с императрицей Александрой Федоровной произошел еще один казус. — Nicolas, mon amour, ты не хочешь снять фуражку? — ласково спросила она, указывая на его головной убор, который он не снимал даже за столом. — Сквозняк, — буркнул Николай, налегая на суп. — Чувствую, продует. — Но сегодня так тепло! И мы в своих покоях, — удивилась Александра. — Я сказал — сквозняк! — прогремел император, и бедная женщина умолкла, смущенно опустив глаза. Но самым опасным был, конечно, Пушкин. Чей взгляд, казалось, видел насквозь все человеческие слабости и страхи. Как-то раз, представляя новую поэму, Александр Сергеевич, с хитринкой в глазах, продекламировал: «В его власах, увы, не густо, Как на багряной лысине державы, Где некогда вилася буйно кудрява…» Николай замер. Комната повисла в гробовой тишине. Все смотрели на Пушкина, потом украдкой на императора. Сам поэт сохранял невозмутимое выражение лица, но в уголках его губ подрагивала усмешка. — Александр Сергеевич, — холодно произнес Николай, чувствуя, как кровь отливает от его лица. — Вы, как всегда, остроумны. Но ваши метафоры сегодня несколько… туманны. — Простите, Ваше Величество, — склонил голову Пушкин. — Это просто поэтическая абстракция. Ни более. Николай был уверен, что это был выпад. Прямой и точный.

***

Апофеозом его отчаяния стал вечер в личных покоях. Жуковский, уставший после занятий с наследником, пришел, как обычно, почитать ему новые переводы. Николай сидел в кресле, в той самой позе, которая скрывала макушку. — Что с тобой? — мягко спросил Василий Андреевич, подходя к нему. — Ты весь какой-то скованный. Как будто ожидаешь атаки кавалерии. — Государственные дела, — отмахнулся Николай. Жуковский вздохнул и, как всегда, протянул руку, чтобы погладить его по голове. Сердце Николая ушло в пятки. Он резко дернулся назад. — Не надо! — вырвалось у него грубее, чем он хотел. Рука Жуковского замерла в воздухе, а в его глазах отразились боль и недоумение. — Я… прости. Я, кажется, устал. Наступила тягостная тишина. — Ты стал странно себя вести, Николай, — тихо сказал Василий. — Не снимаешь фуражку в доме, пахнешь, как конюшня графа Орлова, и отшатываешься от моего прикосновения. Если я чем-то провинился… — Нет! — Николай вскочил с кресла и отвернулся, сжимая кулаки. Мучительный стыд и страх душили его. Он не мог больше этого выносить. — Ты не провинился. Это я… я стал уродом. Жуковский не понимал. — Что ты говоришь? — Волосы, Василий! — с надрывом выкрикнул Николай, оборачиваясь. Его лицо исказила гримаса стыда. — Мои волосы! Они лезут. Я лысею. Ты не заметил? Все, наверное, уже заметили! Пушкин слагает об этом оды! Бенкендорф нюхает мое репейное масло! Александра думает, что я сошел с ума! А ты… ты больше не захочешь их касаться. Он тяжело дышал, глядя в пол. Признаться в своей слабости, в этом глупом, тщеславном страхе, было для него хуже, чем подписать смертный приговор. Жуковский несколько секунд молчал. А потом… рассмеялся. Тихо, ласково, с безмерной нежностью. — О, мой бедный, смешной император, — прошептал он, подходя ближе. — И это из-за чего все эти дни ты хмурился, как Зевс-громовержец? Из-за пары выпавших волос? — Это не пара! — взорвался Николай. — Это начало конца! Ты же сам писал о них… — Я писал о тебе, Николай! — перебил его Жуковский, беря его лицо в свои ладони. — О золоте твоей души, о пламени твоего характера. Эти пряди были лишь отражением твоего внутреннего огня. И этот огонь никуда не делся. Он горит в твоих глазах, даже когда ты стоишь вот так, красный от гнева и стыда, похожий на раскаленного медвежонка. Он осторожно, давая тому время отстраниться, снова протянул руку и погрузил пальцы в его волосы. Николай вздрогнул, но не отпрянул. — Я люблю гладить тебя по голове не потому, что твои волосы похожи на золото, — продолжал Жуковский, нежно массируя его кожу, — а потому, что в этот момент ты перестаешь быть императором. Ты просто мой Николай. Тот самый рыжий кудрявый мальчик, который обожал копаться в чертежах и мечтал построить в России первую железную дорогу. И если со временем твоя голова станет такой же гладкой, как отполированный мрамор, это ничего не изменит. Мрамор — тоже прекрасный материал. Из него делают вечные памятники и прекрасные скульптуры. Николай слушал, и ком в горле медленно рассасывался. Стыд отступал, сменяясь облегчением и теплом, которое разливалось по всему телу от прикосновений Василия. — Так… ты не разлюбишь меня лысого? — спросил он по-детски наивно. Жуковский снова рассмеялся. — Я буду любить тебя любым. И кудрявым, и лысым, и седым. Но, пожалуйста, перестань мазать голову конским бальзамом. Твой верный Бенкендорф уже, кажется, подумывает, не завел ли ты роман с кобылой из императорской конюшни. Николай наконец улыбнулся, его первая искренняя улыбка за многие дни. Он обнял Жуковского, прижавшись лицом к его плечу и к его длинным черным волосам, пахнущим чернилами и книжной пылью. — Хорошо, — прошептал он. — Но фуражку дома я пока снимать не буду. Дай мне привыкнуть. — Как угодно, Ваше Величество, — ответил Жуковский, и в его голосе звучала улыбка. — Ваша воля для меня закон. Даже в вопросах головных уборов.

***

На следующее утро Николай проснулся с непривычно легким сердцем. Гнетущая тайна была раскрыта, и небо не обрушилось ему на голову. Напротив, подушка была лишена пугающих свидетельств в виде выпавших волос — он тщательно ее встряхнул, прежде чем встать. Решение было принято: репейному маслу — отбой, фуражке в кабинете — отставка. Он будет встречать судьбу с высоко поднятой… пока еще довольно густой шевелюрой. Первым делом он вызвал Бенкендорфа. — Александр Христофорович, — начал он, стараясь говорить как можно естественнее, — вчера вы были правы. Я действительно использовал… один бальзам. Оказалось, он весьма не подходящим. Отныне от него отказываюсь. Бенкендорф, для которого император всегда был эталоном непоколебимости, смотрел на него с легким недоумением, но быстро нашел подходящие слова. — Мудрое решение, Ваше Величество. Ваше естественное благоухание, несомненно, выше всяких парфюмерных изысков. Николай кивнул и, сделав над собой усилие и оставил фуражку в покоях. Сегодня он войдет в свой кабинет с непокрытой головой. К сожалению, этот день был обречен стать днем испытаний. На докладе о новых паровых машинах инженер-иностранец, жестикулируя, едва не смахнул со стола тяжелый пресс-папье. Николай инстинктивно отпрянул, и его взгляд с ужасом уловил, как луч света от люстры прямо-таки осветительным прибором выхватил его макушку. Ему почудилось, что все присутствующие синхронно перевели взгляд именно на это место. Он выдержал паузу и ледяным тоном продолжил: — Продолжайте. Меня интересует коэффициент полезного действия, а не ваша акробатика. Но главный удар ждал его вечером. Жуковский, дабы развеять последние тревоги своего венценосного друга, устроил небольшую литературную встречу. В кабинете собрались он, Пушкин и, по какому-то недоразумению, заглянувший с докладом Бенкендорф. Александра Федоровна прислала фрукты и удалилась, пожелав им приятного времяпрепровождения. Пушкин, разгоряченный ромом и беседой, был в ударе. — Василий Андреевич! — воскликнул он. — Вы говорите о бренности бытия, а я вам скажу: самое бренное в нашем бытии — это мой новый парикмахер! Поклялся, что сделает прическу, как у Байрона. Теперь я похож не на Байрона, а на ощипанного попугая, пересидевшего в бочке с смолой! Все рассмеялись. Николай, сидевший в кресле, невольно провел рукой по голове, чувствуя себя в безопасности в этой компании. — Ах, волосы! — Пушкин драматично взметнул руку. — Какая это мука и какая услада! В лицее у меня были такие кудри, что гувернеры подозревали меня в связи с нечистой силой! А теперь… — он трагически вздохнул, но глаза его весело искрились. — Теперь я берегу каждый волос, как древний старец бережет последний зуб. Кстати, Ваше Величество , а вы не заметили, у меня тут, на висках, будто бы поредение? Он комично наклонил голову, подставляя Николайю свой густейший, хоть и не столь длинный, как у Жуковского, черный завиток. Николай замер. Это была ловушка. Признать, что он заметил «поредение» Пушкина — значит, признать, что он сам озабочен этой темой. Сказать, что не заметил — солгать, да еще и попасться на удочку. — Я… не специалист в этом вопросе, Александр Сергеевич, — с достоинством ответил он. — Я слежу за мыслями в вашей голове, а не за волосами на ней. Жуковский фыркнул в платок. Бенкендорф принял вид человека, внезапно вспомнившего о неотложном деле с донесением. — Остроумно! — расхохотался Пушкин, ничуть не смутившись. — Но позвольте и мне понаблюдать. Ваша собственная шевелюра, государь, всегда вызывала у меня, поэта, законную зависть. Золото Рима и медь Карфагена в одном флаконе! Скажите по секрету, чем вы моете голову? Или это государственная тайна? Николай почувствовал, как по его шее ползет предательский румянец. Он бросил взгляд на Жуковского, умоляя о помощи. — Александр Сергеевич, — мягко вступил Василий Андреевич, — вы же видите, вы смущаете Его Величество. Не каждый монарх готов обсуждать свои локоны с первым встречным стихотворцем. — Встречным? — возмутился Пушкин. — Василий, да мы же почти родня по духу! Я ему, как брату! Николай, — он обернулся к императору с такой пафосной нежностью, что тот не выдержал и улыбнулся, — признавайтесь! Или, — он понизил голос до конспиративного шепота, — вы, как и я, мажете голову тем самым… знаете, вонючим… репейным? Терпение Николая лопнуло. Он рассмеялся. Громко, искренне, по-юношески. Этот чертов Пушкин мог вывести из себя кого угодно, но и разрядить любую, самую напряженную ситуацию — тоже. — Хватит, Пушкин! Замучил! Лучше новую главу «Онегина» прочти. Уверен, там найдется парочка прелестных локонов, достойных вашего пера. Вечер закончился всеобщим миром. Когда Пушкин и Бенкендорф удалились, в кабинете воцарилась полная тишина. Николай стоял у окна, глядя на засыпающий Петербург. — Ну что? — подошел к нему Жуковский. — Все еще кажется, что весь мир только и думает о твоей макушке? Николай обернулся. В его глазах светилась усталая, но спокойная усмешка. — Нет. Кажется, этот мир думает о паровых машинах, стихах и доносах. А моя макушка… — он вздохнул, — ее участь волнует, кажется, только меня да Александра Сергеевича, который ищет повод для новой эпиграммы. Жуковский приблизился и, уже не спрашивая разрешения, положил руку ему на голову. Его пальцы, длинные и тонкие, снова утонули в упругих завитках. — А я вот думаю о ней, — тихо сказал он. — Но лишь потому, что она — часть тебя. И я думаю, что она сегодня выглядит просто превосходно. Никаких признаков катастрофы. — Ты льстишь мне, поэт, — усмехнулся Николай, но прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. — Нет. Я просто люблю тебя, мой смешной и великий император. И знаешь, о чем я еще подумал? — Жуковский наклонился и прошептал ему на ухо: — Если бы Пушкин узнал, что ты чуть не ввел моду на репейное масло в высшем свете, он бы точно написал поэму. «Лысый бог на вонючем троне». Или что-то в этом роде. Николай фыркнул, а потом снова рассмеялся, обнимая Василия за плечи. —Запретить ему! Немедленно. Под страхом ссылки в Михайловское. За оскорбление… императорского обоняния! Они стояли так у окна, два очень разных человека, связанные прочной нитью. А за стеклом медленно опускался на город томный вечер, и в его сизой дымке тонули все тревоги — и великие, имперские, и маленькие, смешные, человеческие.