Ещё встретимся

Дверь-решётка открывается, скрипя забытыми смазать петлями. Естественно. Кого они волнуют. О, он готов ответить, чем они все бредят по ночам. И ведь эти падлы даже на похоронный венок не скинутся! Стражи сбрасывают Баллистера на стул, как мешок картошки: упадёт — и чёрт с ним. Он из чистой формальности дёргает плечом, дескать, ещё смеют трогать эксклюзивщину, но в остальном Баллистер даже не обращает на них внимание. Привычно как-то. Комнату задержания проектировали так, будто целью было убить скукой всяк сюда входящего: камень, камень, ещё один камень, о, что это? — тоже камень, старый обшарпанный стол, пара стульев и опять камень. А стул этот скрипит, как совесть, которой тут уже не осталось. Ну, и капитан гвардии уже как влитой стоит, прислонившись плечом к стене. Классика. И взгляд у него, будто тот смотрит на прокисшее молоко — вроде и вылить жалко, и пить уже нельзя. На лице нет ни капли злости или удивления: только смиренная усталость. Максимум — внутренне отметил: «Ну конечно». Впрочем, этого никто не услышал, кроме, может, стены. А она, к сожалению, не была особенно разговорчива. И знаете, что самое обидное в привычках? Нет, не то, что они повторяются. А то, что даже раздражать перестают. Потолочный светильник мерцает с перебоем — Баллистер готов поспорить, что так и было задумано. Всё, чтобы только выжить последний ум из сознания обвиняемых. Один из стражей брезгливо отстраняется от Баллистера, разумеется, не забыв напоследок толкнуть его в плечо. Если столкнётся носом со столом — это уже его личные проблемы. Капитан наконец отлипает от стенки, принимая знакомо хмурый анфас. Смирись, дядь, это не лечится. Амброзиус кивает стражам. Те поняли без слов — снова без объяснений, без театра. Даже не удосужились сказать, за что на этот раз. Видимо, протокол «он сам знает, за что» стал новым официальным документом. Стражи ушли, даже не оглянувшись. Дверь захлопнулась, оставив за собой только тишину. Ну и этих двоих. Один — в форме: боевой, с намёком на театральность, будто чуть переигрывает даже в молчании. Второй — помятый жизнью, разлагаясь как позавчерашняя пицца, брошенная на плитку, где-то между безвкусным фастфудом и дохлой крысой. Побитый, но всё такой же неудобный для системы… А дальше должно быть что-то человеческое. Или почти. Привычки крайне сложно искоренить, особенно, если они становятся тем единственным, чем живёшь и дышишь. Потому что одни нарушают, чтоб доказать, что живы. А другие ловят, чтоб не забыть, что работают. Звук шагов подхватывается эхом — и повторяется, повторяется, повторя… Амброзиус вертит в руке рацию: вроде бы ничего нового, а нужные слова всё равно не находятся. Эта спичка уже давно истлела до пепла. Баллистер шмыгает носом, в кое-то веке не разбитым, и откидывается на спинку стула. Его взгляд перестал быть изучающим ещё обвинений десять назад. Он был здесь не раз и не два — никто и не удосужился считать, но все знают — незаслуженно часто. Амброзиус убирает рацию в карман. Пора… Он упирается ладонями в столешницу — верится или нет — держаться уже нет сил. — Что на этот раз? Но слова, видимо, прозвучали внутри головы — тишина, ставшая привычной, беспрепятственно их поглотила. Иначе объяснить, в каком именно астрале плавает его собеседник, почему молчит и стоит ли его оттуда вытаскивать, Амброзиус не может. А потому просто поднимает на него взгляд. И зря. Его нахальная ухмылка и вскиданные брови, аля, «ты уверен, что хочешь знать ответ?», оказываются запредельно красноречивы. Побитый вид, конечно, тоже добавляет красноты. Ох, Глорет, есть ли у тебя ещё силы благословлять своего потомка?.. Он вздыхает — тяжело, так, будто этим можно смыть самодовольство с болдхартовского лица… Вполне возможно. Злорадный триумф быстро растворяется, оставляя лишь что-то мягкое. Такое, что впервые за долгое время обретает форму: — Я соскучился. Искреннюю форму. Наверное, даже слишком. Баллистер мимолётно озирается, нервничая: всё ещё уверен, что стражам не надоело крысятничать под дверьми. Хоть и так все были в курсе «кто, о чём и почему». Почти театр, показательное выступление давно приевшегося шоу «рыцарь и преступник». Уже зудит на языке желание высказаться — да всё не так. Амброзиус молча поднимается, вздыхая. Ого, что это сейчас пролетело? Птица?.. А нет, это его кукуха. Под такт собственного мученического смешка Амброзиус бьётся лбом о стену. Дважды. Сдержанно, но с выражением. — Скажи мне честно… ты серьёзно? Вот вроде и клятвами обменялись, а придушить всё равно руки чешутся. Баллистер взглядом шарит по комнате: то на стол, то на руки, на стены и на решетку, а потом снова на стены. Угроза есть. Где-то. Он уверен. Слишком неспокойно. А потом — поднимает глаза, смотрит на капитана. И слегка кивает, настороженно. Амброзиус не отстраняется от стены. Знает: ритуал ещё повторится. — Я же тебе дал телефон — ты мог мне позвонить. И мы бы встретились. По-человечески, — мельком смотрит на Баллистера, — Или что? Слишком банально? Баллистер коротко усмехается. Почти тихо даже, словно только себе. И секунду спустя всё же собирает крохи энтузиазма на ответ. — Я пытался, знаешь ли, — и смотрит пристально в глаза. — К слову, именно поэтому меня и поймали. Понимаешь, один мой хорошо знакомый выдал мне телефон, не удосужившись перепрошить систему или хотя бы сменить симку. Баллистер ненадолго замолкает: видимо чтобы перевести дыхание. А Амброзиус, к своему несчастью, уже понимает, к чему тот ведёт, и отворачивает лицо к стене. — И знаешь, очень скоро по мою душу пришла какая-то свора — и вот мы снова здесь. Как тебе? Прекрасно?.. Как же оперативно однако может работать их система. Впрочем, не тогда, когда это действительно нужно. Одни неправильно поняли, другие — тут же принялись за исполнение. — Посягательство на имущество Глорет… — Понял, не продолжай. Я дебил, — сокрушается Амброзиус. — Категорично, конечно, но не без этого. Амброзиус резко разворачивается, сверлит Баллистера взглядом. Тому, конечно же, по барабану: преспокойненько сидит на месте, почти даже невинно рассматривая руки. Амброзиус пытается злиться, но всё бессмысленно. Он сдаётся, а Баллистер довольно лыбится во все тридцать два. Тридцать один. — А это… Когда уже успел? Лампочка над головой предательски мигает. Баллистер улавливает его взгляд и прикрывает рот ладонью. Он, словно это тот ещё пустяк, скучающе пожимает плечами. — Твои церберы слегка перестарались в поимке опаснейшего преступника, — и голос его становится заметно тише, — К слову, я не сопротивлялся. Слова обречённого человека. Как будто Баллистер заранее знал, что его ждёт… По спине пробегает дрожь. Ну конечно… — Они стали похоже чуточку ловчее, — устало подмечает он, отводя глаза. Прискорбный опыт проверять такое на своей шкуре, — Не скажу, что мне понравилось, но я просто рад за тебя. В горле нарастает ком. — Пришлось жесточайше взяться за их тренировку, чтобы эти дегенераты хотя б один норматив сдали, — Амброзиус звучит так, будто специально ушёл за три квартала, чтобы его точно не услышали. Баллистер, разумеется, даже там стоял в паре шагов. Он на такое заявление неоднозначно хмыкает. Амброзиус теперь официально Капитан Королевской гвардии и, в теории, заправляет отделом безопасности. Баллистер, конечно же, не в списке защищённых. Амброзиус сменил форму на менее вычурную, каковой раньше была форма рыцарей. Теперь более компактная, функциональная. Всё ещё присутствуют золотые элементы, но их меньшинство — больше белого и красного, как у лидера. Хотя Баллистер о выборе красного просто предпочитает считать, что на таком не видно крови. Каждому — своё. Баллистер в принципе зачастил в этом кабинете. И хотя за действительно свои косяки он попадал сюда от силы раза два, всё же в половине случаев он выгораживал дебош Нимоны, вторая же половина — чистейшая клевета, и все были в курсе. А Амброзиус на данный момент не может ничего с этим сделать. Он надеется, что это временно. Когда-нибудь то стражи должны перестать использовать Баллистера как боксёрскую грушу. Баллистер выглядит свыкшимся. Королевство восстанавливается, а вот репутация Баллистера что-то не очень. Ладно хоть Амброзиусу дали зелёный свет на реорганизацию рыцарей — так хоть что-то стало подконтрольно здравому смыслу. Всё ещё не в полной мере, но всё в процессе. — Давненько тебя не было, — поправляя рацию разрушает тишину Амброзиус, — я уж подумал, что то был твой последний визит в отделение. Баллистер робко улыбается. — Не надейся. Ты от меня так просто не отделаешься. Протез противно скрипит уже просто как надоедливое напоминание без цели. Будильник, который забыли отключить. Хотя о нём уже почти не вспоминают. Столько всего вместе прожили. — Это просто Нимона решила сгонять в кругосветку, — продолжает Баллистер, — говорит, что наскучило тысячу лет сидеть в одних стенах. — Прекрасно её понимаю… Амброзиус отодвигает стул и садится напротив. И больше не находит слов. Он немного подрагивает. В каморке не то чтобы холодно — нет, скорее неприятно где-то на подкорке от осознания всего происходящего в ней за историю. Даже за личную, последних нескольких месяцев. И дышать здесь по определению тяжелее… Человек напротив измучен до той степени, когда уже хочется посоветовать хороших успокоительных в комплексе с обезболом или ждать у дверей реанимации. Амброзиус не хочет видеть всё новые ссадины, синяки, раны, но их просто уже невозможно не замечать. Рассечена бровь, в который раз, новые следы на шее и скуле и фиолетово-красное пятно на челюсти… Глорет… Амброзиус прерывает себя, но воспоминания об одной из их прошлых встреч всплывают уже неподконтрольно. — Ты выглядишь ужасно, — подметил Амброзиус, заходя в кабинет вслед за Баллистером. — Зато не скучно, — ответил Баллистер. Тогда это было похоже на азарт, — Ты бы видел лицо того верзилы, когда я назвал его бульдозером с красным дипломом! Амброзиус усмехнулся. — Красный диплом есть только у тебя. — Опустим момент, — Баллистер вальяжно расположился на стуле, откинувшись на спинку, — от него всё равно смысла нет. Амброзиус стоял рядом. Он наклонился проверить ссадину на скуле и нахмурился так, словно сам почувствовал боль от неё. — Ты же понимаешь, что в следующий раз они не промахнутся? Баллистер обречённо вздохнул. — Понимаю. Но всё равно буду надеяться на обратное. Промахи оставляют надежду. А мне, признаться, уже тяжело… Уже тяжело. Сказал Баллистер около месяца назад. Он больше не зарекается о промахах. И о надежде тоже. Он в целом стал тише. Словно вот ещё мгновение — и он погаснет сам. Забудет свои планы, мечты. Свернёт с пути и покончит со всем. Любым способом… Это пугает. Настораживает. Пройдя через ад привыкаешь к его демонам. И они кажутся милыми. А если это твой друг детства?.. — Амб? Есть вода? — Что? Амброзиус слишком внезапно выныривает из мыслей. Так, что даже не сразу признаёт этот тухлый кабинет. — Пить хочу, — вторит Баллистер, несколько нервничая. Амброзиус резко собирается. — Святая Глорет, сейчас. Он щёлкает рацией, вызывает стражника, и вот уже менее чем через минуту дверь скрипит, впуская в себя постороннего. На стол опускаются две бутылки воды. Рыцарь уходит. Баллистер тянет к себе одну, пытается вскрыть. Механическая рука отказывается быть деликатной в таком вопросе, и вскоре бутылка со звоном падает на пол. — Чёрт, — Баллистер тянется за ней, не вставая со стула. Уже не остаётся сил даже на это. Что-то в его поведении заставляет Амброзиусв насторожиться. Что именно — он пока не разобрал, но смотреть на тщетные попытки Баллистера справиться с таким лёгким механизмом он уже не может. Открывает воду и протягивает ему, забирая многострадальную вторую бутылку. Баллистер кивком благодарит его. Слов Амброзиус может и ждёт, но чуточку позже, когда жажда покинет его собеседника. Что-то в последних крохах пыла Баллистера улеглось. Тишина затягивается на непростительно долгое время. Пустое, почти неуютное молчание. Баллистер порывается сказать, что ему хочется домой, но боится, что такового больше нет. А потому говорит последнее, что остаётся на уме: — Я могу быть свободен или нужно для приличия отсидеть пятнадцать суток? Амброзиус перенимает его игру мячом, коротко смеётся, смерив Баллистера снисходительным взглядом. — Дела зовут? Баллистер пожимает плечами. — Вроде того. Мне бы желательно поскорее уйти. Без конкретики, без лишних фактов. Без зацепок. Чего от него ещё ожидать?.. — Благородный ты работяга однако, — подшучивает Амброзиус, но сам знает, что не далёк от правды. — Скажи хоть: через пять минут ты снова здесь окажешься? — Не должен, если всё пройдёт гладко. Что он уже запланировал?.. На немой вопрос Амброзиуса Баллистер размеренно, с осторожностью раскрывает левую ладонь. Демонстрируя то, о чём Амброзиус в жизни бы не подумал. Зуб. Выбитый зуб. — Чёрт! — глухо восклицает он, поперхнувшись воздухом. — Ты всё это время держал его в руке?! Баллистер коротко кивает. — Если удастся, то поставлю свой. Если же нет, то свистеть тебе под дверью буду ещё долго. Амброзиус медленно приходит в себя. — Глорет, помоги мне, — вздыхает он и тут же начинает собираться. — Подъём, беспредельщик. Время не ждёт. Я знаю, где всё сделают качественно. — Эй-эй, ты куда? — Баллистер от неожиданности теряется. Он ещё не успевает сориентироваться в пространстве, как Амброзиус уже ждёт его у двери. — Идём. Адрес я дам. Заплачу сколько нужно, чтоб тебя не сдавали. Сам доберёшься или на такси? От такого потока информации в первые секунды кружится голова. Но потратив пару мгновений Баллистер всё-таки складывает мысли в кучу. Опускает то, как быстро всё переменилось, и поднимается следом. — Сам дойду. — Отлично. Амброзиус провожает Баллистера до выхода. Ведёт его самыми безопасными и свободными от стражей путями, уверенный, как давно уже не был. У него появился небольшой шанс наладить одну проблему. Заделать щель в заборе, который уже давно рухнул. Плевать. Лучше уже хоть что-то сделать. Но снова пути расходятся. И с каждым разом прощаться становится всё больнее. Ведь всегда в сознании остаётся мысль, что дальше — только хуже. Чтобы не происходило, надежда угасает всё быстрее и быстрее… — Амб? — его снова вырывают из размышлений. — Мы ведь не прощаемся? Словно читает мысли. — Мы ещё встретимся, — заверяет Амброзиус сквозь сомнения. И не на чьей-то могиле. — Ну хоть кто-то в это верит, — отрешённо отвечает Баллистер. А потом уходит. И снова приходит тишина. Но никогда в голове. Тот хаос не усмирить парой фраз… Приходится лишь тешить себя недоговорённым обещанием. Ещё встретимся…