Четвёртая графиня

      Кровь алыми потоками, словно бушующая горная река, стекала по запястьям юной девы, окрашивая белые простыни под ней; робко заглядывающий в открытое окно свет полной луны серебрил багровые следы на разметавшихся по взбитой подушке пшеничных волосах.              В тонких бледных пальцах девушка сжимала неприметный платок с багровой, под тон стекающей рядом крови, замысловатой вышивкой «А.К.». Заполненные слезами карие глаза с немыслимой тоской и удушающей печалью блуждали по каждой ниточке, выводящей на ткани близкие сердцу буквы.              «А.К.». Арчибальд Клэри. Молодой человек с копной огненно-рыжих кудрей и голубыми, как бескрайние озера, глазами. Сын обыкновенного крестьянина в родном Тоергаре, безродный и бедный мальчишка.              Но как он её любил…              Кива не знала, что такое любовь, пока не встретила его однажды в городе. Арчи — так она ласково называла его наедине — стал первым, кто когда-то показал юной, глупой девчонке каково это — быть объектом чьей-то бескрайней нежности, быть причиной самых искренних улыбок, просто быть любимой и любить. Ни матери, ни тем более отцу Кивы никогда подобное не удавалось, да и они, признаться, не слишком старались.              Она мечтала выйти за Арчи замуж. Кива грезила о счастливом браке, уютном, хоть и крошечном домике, заполненном смехом таких же рыжеволосых детишек. Ей не нужны были богатства отца или богатства женихов, которых он по несколько раз за неделю приводил в дом на знакомства с ней, Кива хотела любви и тихой, размеренной жизни. Она больше не была желала быть Кивой Кьюсак — дочерью виконта Дункана Кьюсака, она мечтала о том, как её будут называть просто миссис Арчибальд Клэри.              Даже теперь, когда все её надежды на счастливый брак и крепкую семью были давным-давно жестоко разрушены, Кива хорошо помнила лицо Арчи. Пока кровь стремительным галопом сбегала по её рукам, а жизнь с каждым вздохом покидала тело, в мыслях она представляла сводящие её с ума ямочки на красивом лице, веснушки, покрывающие прямой нос, и добрые глаза, обрамленные длинными ресницами. А потом и кровь на этом же красивом лице, вдавленное месиво на месте того самого прямого носа и ничего не видящие, остекленевшие голубые глаза.              Виконт Кьюсак не боялся грязной работы. Он мог самостоятельно заправить свою постель, мог сам запрячь лошадь и срезать букетик роз для жены в саду. И, узнав о связи единственной дочери с жалким крестьянским простачком, он тоже са́м сумел вбить обух топора в лицо Арчибальда Клэри. Виконт не мог позволить дочери стать женой простого крестьянина — уже давно нашел для неё партию по уровню и даже выше.              Граф Одран Уотерфорд вдовствовал последние несколько месяцев. Он был крупным мужчиной с копной седых волос и множеством глубоких морщин на вечно недовольном лице. Однако его не пришлось уговаривать, когда виконт Кьюсак предложил свою дочь в качестве новой супруги для старого графа — рассказы о ангельской красоте Кивы Кьюсак бежали по стране далеко впереди неё самой.              Между похоронами Арчибальда Клэри на опушке густого леса, где собралась добрая половина Тоергара, и свадьбой графа Уотерфорда с дочерью виконта Кьюсак в его огромном, пугающе пустом замке прошло всего два дня. Киве не было позволено прийти на похороны возлюбленного; ей не было разрешено и горевать по нему. Тем же вечером, когда тело Арчи еще не успело остыть, а перед глазами Кивы ещё не развеялся кошмарный образ разбитого топором лица, виконт Кьюсак самостоятельно запряг повозку лошадьми и отправил дочь на пару со служанкой в замок Уотерфорд для подготовки к скорой свадьбе.              После замужества нашлось еще с несколько дюжин вещей, которые Киве отныне были запрещены: она не имела права смотреть мужу в глаза и заговаривать с ним первой; ей не разрешалось плакать после того, как несдержанный супруг позволял себе кулаками «преподавать ей уроки»; она не могла отказаться от тошнотворно смердящего отвара, который каждое утро приносила ей служанка для ускорения процесса зачатия всё еще не имевшегося у графа наследника. И ещё великое множество подобных правил.              В шестнадцать лет Кива тешила себя надеждами на долгую счастливую жизнь с любящим мужем и прекрасными детьми. Сейчас, в восемнадцать, она сомневалась, что доживет и до двадцати. Вернее, так: Кива Уотерфорд была безоговорочно уверена, что не найдет в себе сил прожить и пары часов до своего девятнадцатилетия.                     Незадолго до полуночи Кива, сняв с себя все одежды и украшения, в том числе и кольцо, дарующее ей титул графини, встала перед зеркалом в спальне. Её длинные волосы, которые граф запрещал держать распущенными даже во время зачатия наследника, колыхались за её спиной от влажного ветра, дующего с реки Шур. Кива рассматривала в отражении зеркала незнакомку.              Девушка там совершенно не была похожа на Киву Кьюсак — дочь виконта Дункана Кьюсака, всем своим видом она скорее походила на предыдущую графиню Уотерфорд Анну: на изможденном лице были заметны старательно запудренные фиолетовые следы «уроков» графа; под когда-то горящими глазами залегли тени из-за бессонных ночей; а на алебастровой коже идеального тела темнели багровые полосы от розг, синяки от кулаков и уже почти пожелтевшие округлые отметины на внутренней части бедер от ретиво сжимающих их узловатых старых пальцев.              Киву трясло и тошнило от собственного вида. Она не позволяла себе плакать, хотя слезы и кипели у неё в горле, намереваясь выбраться наружу даже без разрешения хозяйки.              Кива много думала и много злилась. Неужели виконт Кьюсак в самом деле считал, будто подобная жизнь, в которой его дочь, пускай она и носила титул графини, избивал и унижал старик, была куда лучше, чем если бы она всё-таки вышла замуж за Арчибальда и стала обыкновенной крестьянкой? Ведь добрый и участливый Арчи никогда бы не позволил себя поднять на неё руку или даже повысить голос, он бы никогда не отвернулся от Кивы, если бы ей было невыносимо больно на душе.              Четвертая, и как она надеялась после́дняя, графиня Уотерфорд натянула на озябшее тело шелковое ночное платье, расчесала длинные пшеничные волосы и нащупала на дне ящика туалетного столика давно заготовленный нож для вскрытия писем. Луна достаточно освещала просторную, но безжизненно пустую спальню, когда Кива улеглась на белые простыни и, расслабленно откинувшись на множество мягких подушек, исполосовала лезвием сначала левое, а затем и правое предплечье. Кровь, пульсируя, брызгала из-под бледной кожи ярко-алыми фонтанами, окропляя белоснежную постель, гладкие пшеничные волосы и шелковое ночное платье.              Уходила Кива безболезненно. Она игнорировала жжение в руках, лишь глубоко дышала и представляла лицо возлюбленного, с которым надеялась встретиться на другой стороне жизни. Она не плакала и не кричала, даже не пыталась позвать на помощь, осознав неизбежность смерти. Нет, Кива этому покорилась и приняла свой конец.                     Обескровленное тело четвертой графини Уотерфорд на утро обнаружила служанка. Та была единственной во всем замке, кто искренне проливал слезы по Киве Кьюсак и искренне тосковал.              Очередную почившую супругу граф повелел похоронить там же, где и всех остальных. Свое последнее прибежище тело Кивы Уотерфорд нашло в шести футах под землей между телами Анны — третьей графини Уотерфорд и Маэль — первой и самой молодой графини Уотерфорд.              На месте, где тело графини было навечно погребено под слоем земли, служанка, растившая Киву с её отрочества, посадила саженец прекрасного дерева, дав тому название Стронгбоу — сильный лук. В память о короткой жизни молодой девушки, стремительно пролетевшей по небосводу бытия как стрела, выпущенная крепко натянутой тетивой.                     Спустя год после смерти четвертой жены граф Уотерфорд так и не сумел отыскать себе новую супругу. Горделивый старик выжидал очередного предложения от отца какой-нибудь высокородной молодой красавицы, даже не предполагая, как далеко по Ирландии распространились россказни о скоропостижных смертях всех его жен.              Годовщина смерти Кивы для графа была обычным днем. Он не вспоминал о днях гибели предыдущих жен, не вспомнил и о дате смерти последней. Даже больше: он уже не помнил ни звука голоса Кивы, ни черт её лица, ни даже цвета волос. Поэтому, выйдя поздней ночью в сад и обнаружив там точеный силуэт длинноволосой девушки, стоящий под изросшимся за считаный год деревом Стронгбоу, он не испугался, а обрадовался.              Кива Уотерфорд внезапно открыла глаза в кромешной темноте обитого шелком гроба. Резко заострившееся зрение позволило ей разглядеть очертания стенок и крышки, а в разы улучшившийся слух донес до ушей знакомое старое кряхтение где-то вдалеке. Девушка не испугалась и даже не вздохнула — очень быстро она ощутила звенящую пустоту внутри собственного тела. Её сердце не билось, грудь не вздымалась от дыхания, а легкие совсем не требовали воздуха.              Неторопливым движением руки Кива надавила на крышку гроба и с легкостью пробила ладонью и ткань, и дерево. Выбравшись наружу спустя считанные мгновения, она посмотрела на луну, неизменно сверкающую на небе как и в день её смерти, и провела пальцами по коре дерева, выросшего на её могиле.              Кива не ощущала шероховатость дерева под ладонью или дуновения ветра на коже, она не испытывала холода. Единственным, что девушка чувствовала, был голод. Ревущий внутри неё животный голод. И появившийся среди цветов в ближайшем саду старик его только усилил.              Его запах Кива узнала сразу, так что не было нужды прятаться и следить за этим человеком. От него пахло спиртовой настойкой, влажной плесенью и старостью. Граф Уотерфорд. Одна из причин её смерти.              Даже издалека девушка заметила гнусную ухмылку на губах графа. Одновременно с всклокотавшим в её груди гневом, к тому же втрое усиленным голодом, Кива почувствовала изменения. Во-первых, они ощущала себя сильной. Настолько сильной, что могла одним махом оторвать графу голову. Во-вторых, верхняя её десна пульсировала, будто там росли новые зубы. Осторожно коснувшись кончиками пальцев верхнего ряда зубов, Кива и правда обнаружила там то, чего раньше не было. Острые, крепкие и смертельно опасные клыки.              Графиня Кива Уотерфорд внимательно осмотрела дюжину глубоких шрамов под рукавами простого белого платья и обратилась к продолжавшему все сильнее клокотать внутри неё голоду, позволив тому взять над ней контроль. Девушка вышла из тени дерева, показав застывшему вдалеке графу сверкающие в лунном свете клыки и горящие алым глаза и, когда старик в ужасе попятился назад, бросилась к нему с нечеловеческой скоростью, вцепившись острыми клыками в морщинистую шею.              Кива вытягивала из графа кровь, пока вдоволь не насытилась и с удовольствием не ощутила, как замерло его старое сердце. К тому моменту, как девушка бросила на тело бездыханное тело, Одран Уотерфорд выглядел как смятый лист пергамента.              Сытость подарила Киве бурлящую под кожей силу. Утерев покрытые кровью губы рукавом платья, девушка улыбнулась и не спеша направилась в Тоергар за жизнью человека, ставшего второй причиной её смерти. За Дунканом Кьюсаком.