Вкус крови

Сырой туман стелился по улицам, вязко обволакивал каждый камень мостовой. Запах гнили, прелых досок и крови — лёгкий, еле уловимый, но слишком явный для того, кто привык к охоте. Кирилл шагал уверенно, но плечи его были напряжены: рука то и дело тянулась к арбалету, висящему за спиной. В ушах бился ритм сердца — он слишком хорошо знал, что эта ночь не закончится просто. Полуразрушенная церковь возвышалась впереди. Обугленные стены, выбитые витражи, через которые пробивался лунный свет. Место, о котором шептались охотники в гильдии: здесь видели древнего. Слишком сильного, слишком опасного — того, кого называли Рериром. Кирилл осторожно вошёл внутрь, подошвы ботинок хрустнули по осколкам стекла. Под сводами звенела тишина, нарушаемая лишь стуком сердца и едва слышным капаньем воды. — И всё же пришёл, — раздался голос, низкий, глубокий, словно отовсюду сразу. — Смельчак или дурак? Кирилл резко обернулся, но никого не увидел. Сжал арбалет, готовясь стрелять в любое движение. — Не прячься! — выкрикнул он. — Если ты здесь — выйди! Смех отозвался эхом, глухой, насмешливый. И в тот же миг тень отделилась от колонны. Высокая фигура, белые волосы поблёскивают в лунном свете, глаза — розово-алые, как горячие угли. Он вышел медленно, словно всё происходящее принадлежало ему по праву. Рерир. Кирилл поднял арбалет и выстрелил. Болт свистнул — и лишь воздух дрогнул. Вампир исчез, появившись уже в паре шагов, и охотник не успел даже вдохнуть, как его схватили за горло и прижали к каменной стене. — Быстро, — усмехнулся Рерир, склонившись близко. Его дыхание холодом скользнуло по щеке Кирилла. — Но не достаточно. Кирилл выдохнул сипло, пытаясь вырваться, пальцы сжали рукоять кинжала, но острые когти уже впились в его плечо, лишая возможности пошевелиться. — Вот так, — шепнул Рерир, наклоняясь всё ближе. — У тебя запах охотника, крови, что веками лилась ради охоты на таких, как я… Но знаешь, что любопытно? Иногда охотник сам становится лучшей добычей. Клыки блеснули в полутьме. Кирилл дернулся, сердце в груди билось в панике, но хватка была железной. В глазах Рерира отражалась его беспомощность, и в этом взгляде читалось не только голодное желание — там была игра. Хищник наслаждался каждым мгновением, каждым движением жертвы. Кирилл попытался поднять кинжал — и в тот же миг холодные губы скользнули к его шее. Лезвие едва не выпало из рук, когда он почувствовал, как острые клыки прорезают кожу. Тишину прорезал приглушённый звук — не то стон, не то вздох, когда клыки скользнули в кожу. Тёплая волна разлилась по телу, и на секунду мир будто исчез, оставаясь только в этой точке соединения. Кровь — густая, терпкая, тянулась, как вино редкого года. Рери держал его крепко, пальцы на запястьях и плечах оставляли вмятины, будто боялся, что тот вырвется. Флинс ощущал, как сердце бьётся слишком быстро, кровь сама рвётся навстречу. Голова чуть запрокинута, дыхание рваное, но вместо страха — странная томящая покорность. Тепло, боль и сладость переплелись в одно, превращаясь в ощущение, которое уже невозможно было остановить. — …Ты… — выдох сорвался с губ Флинса, дрожащий, почти бессвязный. Он не знал, просит ли он прекратить или наоборот. Рери, напротив, будто терялся в этом вкусе, словно не пил, а клялся этим кровью. Челюсти сомкнуты до предела, дыхание его глухо рвалось, руки ещё сильнее вжимали в себя чужое тело. Сдержанность, которой он славился, таяла — и становилось опасно. И всё же, на грани, он резко оторвался. Губы и подбородок — алые, глаза — в темноте блестят, пульсируют, словно в них зажгли жар. На миг он выглядел не человеком и даже не хищником — чем-то иным, древним, голодным и невыносимо притягательным. Вдруг лезвие тонко блеснуло в его руке. Рери провёл по собственной ладони — медленно, почти торжественно, и тёмная густая кровь скатилась каплями. Он поднёс её к губам Кирилла, и тот, уже обессиленный, сперва пытался отвернуться. Но пальцы, холодные и настойчивые, сомкнулись на его челюсти, приоткрывая рот. — Пей, — голос Рери звучал глубже, почти гипнотически. Кирилл едва коснулся его крови — и мир поплыл. Она была как яд и как сладчайшее вино одновременно. Сопротивление ослабевало, сердце билось то стремительно, то замедлялось. Веки тяжелели, разум затуманивался, цепляясь за последние остатки воли. И тогда Рери склонился ближе. Его взгляд — светящийся, нечеловеческий — держал крепче оков. Он видел, как в глазах Кирилла огонь борьбы превращается в пламя, которое горит уже не страхом, а чем-то другим, податливым и жадным. Пальцы Рери скользнули от плеча к горлу, чувствуя пульс, который теперь бился в унисон с его собственным. Он ощущал власть — как кровь в жилах Кирилла меняется, подстраивается, принимает его. Он уже не просто кормился. Теперь он владел. — Вот так, — шепнул он, касаясь губами его щеки, оставляя на коже следы крови и жара. — Теперь ты мой. И в этом было всё: и угроза, и обещание, и странная, мучительная близость, от которой Кирилл уже не мог отстраниться. Его тело дрожало не только от слабости, но и от того нового, необъяснимого влечения, что распускалось в крови, словно яд, превратившийся в желание. Кровь ещё горела во рту, когда Рери прижал Кирилла к стене. Движение было резким, властным — словно зверь, поймавший добычу. И всё же в этом рывке чувствовалось не только желание подчинить, но и жгучая жажда близости. Кирилл выдохнул, грудь тяжело поднялась, разум всё больше вяз в тумане. Сопротивление стало слабым, больше привычкой, чем настоящей силой. Каждый раз, когда он пытался оттолкнуть, руки сами тянулись обратно, цеплялись за Рери. И Рери смеялся низко, довольный. Его пальцы, с заострёнными ногтями, рвали ткань, скользили по коже так, что дрожь переходила в предательский отклик. Зубы впивались в шею снова, оставляя следы укусов, и каждый раз Кирилл вздрагивал — от боли, от жара, от того странного наслаждения, которое разгорается глубже, чем страх. — Ты чувствуешь? — прорычал Рери, скользнув губами у самого уха. — Я меняю тебя. В тебе уже течёт моя кровь… и ты жаждешь меня. И Кирилл, запутавшийся между протестом и огнём в жилах, уже не мог отрицать. Тело предавало, отвечало на каждый рывок, каждое прижатие, каждое скольжение. Поцелуи стали жадными, обжигающими, лишёнными нежности — это был голод, разгоревшийся в обоих. Рери не щадил, и всё же в этой грубости было что-то неотвратимо притягательное. Он наслаждался каждой секундой власти: как Кирилл под ним ломается и одновременно раскрывается. Их страсть походила на бой — с рывками, с хрипами, с оскалом и смехом, но в этом бою оба проигрывали и выигрывали одновременно. Боль и удовольствие сплелись в единое, превращая всё в одно безумие, в которое они падали, уже не разбирая, где кровь, где пот, где их жажда и где рождение нового, извращённого союза.