Дипломатия… и мышь

Дункан махнул рукой вслед удаляющемуся топтеру, а потом опустил взгляд ниже, на бескрайние волны дюн, пылающие красным золотом в последних лучах закатного солнца. В зыбком жарком мареве казалось, что они и впрямь движутся, катятся подобно настоящим волнам, плавно и неспешно. Конечно, эти волны были совершенно не похожи ни на моря Каладана, ни на океан Гиназа, но, как ни странно, Дункан чувствовал, что есть между ними некое сродство — некая первозданная, дикая мощь… и величественная, завораживающая красота. Интересно будет увидеть песчаную бурю, подумал он. Будет ли она хоть немного похожа на шторм? Что-то подсказывало, что на бури он ещё успеет наглядеться. Но сейчас не было времени предаваться созерцанию; у него было дело. Первая вылазка оказалась неудачной. Айдахо три дня ползал по камням вверх и вниз, как ящерица, но фрименами там и не пахло, хотя прежде разведчики пару раз замечали людей неподалёку. Что же, на его карте было отмечено ещё несколько скальных массивов, в которых предположительно могли бы скрываться аборигены Арракиса, и Дункан собирался методично обследовать их один за другим, пока наконец упорство и некоторый элемент удачи не принесут свои плоды. В том, что он добьётся успеха, Дункан не сомневался. Во-первых, он прекрасно знал себе цену — и знал свои возможности. А во-вторых эта миссия была величайшей ответственностью, доверенной ему герцогом Лето. И оправдывать доверие герцога всегда было для Айдахо такой же естественной необходимостью, как необходимость, например, дышать. Или пить. Пить… Он втянул немного воды из трубочки дистикомба и поморщился. Переработанная вода была… ну, её привкус явственно напоминал, из чего именно она переработана, даже если очень стараться об этом не думать; фильтры, конечно, работали весьма неплохо, да и особой брезгливостью Дункан не страдал, но всё-таки он бы предпочёл иметь в запасе побольше нормальной, чистой воды. Увы, важнее было соблюдать баланс количества запасов в расчёте на оптимальный вес и объём рюкзака, под которым предстояло таскаться по весьма недружелюбной местности. Вода, сухпайки, оружие, аптечка, некоторые геодезические приборы, элементы альпинистского снаряжения… необходимый минимум, и большую часть этого веса составляла именно вода. Пожалуй, Дункан уже довольно ясно осознал, почему местные относятся к ней настолько трепетно. К слову о местных… Прошло всего несколько минут, а от солнца осталась только багровая полоска над горизонтом. Стало холодать. Пора было выдвигаться. *** Он не слишком рассчитывал на успех в первый же день — точнее, в первую ночь; дневная жара была временем отдыха, — и оказался прав. Ночь вторая тоже не принесла ничего нового — камни, камни, камни… редкие сухие былки, редкие пятна лишайника, не менее редкие жуки, мыши, ящерицы и змеи. Одна мышь явно следила за ним, вероятно, в надежде поживиться чем-нибудь вкусным — Дункан узнавал её по надорванному левому уху и, усмехаясь, стал оставлять на местах своих привалов немного крошек сухпайка. Думал было и воды оставлять, но не решился: от нескольких крошек с него не убудет, а вот несколько капель здесь могут стать ценой жизни, и своей жизнью он определённо дорожил больше, чем мышиной. Третья ночь не изменила ничего, как и четвёртая, как и пятая, хотя он забрался уже в самое сердце скал. Рюкзак заметно полегчал; опустошённые литровки сухо побрякивали за спиной. Воды оставалось маловато, не слишком хорошо он рассчитал, всё-таки не привык ещё толком к здешним условиям… впрочем, двое суток как-нибудь протянет с помощью отчасти возобновляемого резерва из дистикомба, а там уже вернётся орнитоптер, чтобы привезти пополнение запасов и перебросить Айдахо в следующую точку на карте. Ночь шестая… изменила всё. Возможно, при дневном свете, полагаясь в основном на зрение, он бы не заметил ничего. Но темнота вынуждала непроизвольно обострять остальные чувства: слух, обоняние… осязание. Дорогу преграждал завал, в котором виднелась одна-единственная расщелина, куда вроде как можно было попробовать протиснуться; иначе — возвращаться по своим следам и делать огромный крюк. Дункан привычно скользнул пальцами по каменной стене — и замер, почувствовав, как под ними естественная шершавость сменилась неожиданной гладкостью. Он прильнул к камню обеими ладонями, неторопливо исследуя его. Затем включил фонарь на полную мощность и пристально осмотрел эту часть стены. Да. Совершенно определённо, эта расщелина была искусственно расширена — и настолько искусно, что при свете сколы на камне казались совершенно невинными, выточенными самой природой. Дункан невольно присвистнул и расплылся в широченной азартной улыбке. О да, упорство — и немного удачи! Он нежно погладил пальцами гладкий скол, хмыкнул и решительно протиснулся в узкий проход. Достаточно узкий, чтобы выглядеть весьма сомнительно, — но, как оказалось, в самый раз, чтобы человеку пролезть. Пожалуй, фримены начинали ему нравиться. Потом пришлось спускаться вниз по обрыву, и пальцы то и дело натыкались на такую же гладкость, судя по всему, дополнительно отполированную прикосновениями других рук. Но спуск привёл в никуда — в спрятанную между скал ложбину, из которой не виделось другого выхода. Дункан обошёл её всю с фонарём, но она так и осталась тупиком, что немало его озадачило — и вместе с тем раззадорило. Загадка? Отлично. Он любит загадки. И, кажется, знает отличный ключ, подходящий именно к этой. Вряд ли это место оставлено без наблюдения. Он бы не оставил, во всяком случае. Беззаботно улыбаясь и едва не насвистывая себе под нос, Дункан принялся неторопливо разбивать лагерь. До рассвета было ещё далеко, но он чувствовал, что пришёл к цели. Осталось только заставить цель прийти к нему. Установил тент. Небрежно разложил вещи. Чуть поточил меч, который, впрочем, на самом деле в этом не нуждался. Перекусил, любуясь на звёзды. Сделал несколько больших глотков из фляги и нарочито широко зевнул, осознав вдруг при этом, что спать ему хочется совершенно искренне. Ну что ж… почему бы и не вздремнуть немного в этом несомненно уютном и приветливом местечке? Он немного поворочался, мысленно ругая дистикомб, который за эти несколько суток непрерывного ношения заметно натёр ему кожу в нескольких довольно чувствительных местах, а затем закрыл глаза и почти моментально провалился в сон. *** Сперва он перекатился вбок и стремительно вскочил на ноги, а потом уже проснулся. Чуйка не подвела; не подвело и чувство опасности, сработавшее вернейшим и быстрейшим из будильников. У него был гость. И у гостя в руке был длинный нож, тускло поблёскивающий в свете двух лун. Судя по всему, он намеревался прирезать Дункана во сне и был несколько озадачен тем, что такая вроде бы лёгкая жертва вдруг ускользнула. Впрочем, озадаченность убийцы уже через миг исчезла, и он подобрался для боя: левая рука, в несколько раз обмотанная полой длинного одеяния, чуть впереди, правая, с ножом, обманчиво расслаблена, голова чуть склонена. Он медлил с нападением — изучал врага, и сам Айдахо в это время занимался тем же самым. Мастер меча, он мог увидеть и оценить мастерство противника по малейшим жестам, по выражению глаз, по дыханию. Этот противник ему нравился. Он определённо был опасен. Дункан медленно потянул из ножен клинок — и в тот же момент был вынужден отпрянуть, уходя от молниеносного выпада. — Я не враг тебе, — ровным голосом произнёс он. — Я пришёл не сражаться, а разговаривать. Гость ответил новым выпадом. Айдахо снова увернулся, держа меч опущенным. А затем ему пришлось уворачиваться ещё несколько раз, и притом очень быстро. Гость явно был не настроен болтать. — Ты — фримен. Мой господин, герцог Атрейдес, отправил меня заключить с вами договор. Даже не выслушаешь? Уворачиваться бесконечно было невозможно, и клинки наконец стукнулись друг об друга, но вместо привычного звона Дункан услышал звук совершенно другого тона. Нож фримена был не металлическим — и при этом держал удар первосортной дамасской стали. Интересно. — Мы не враги вольному народу. И мы — не Харконнены. Казалось, звук имени баронского Дома сорвал у фримена какой-то предохранитель — он так яростно набросился на Дункана, что тот машинально пустил в дело и второй клинок, только чтобы сдержать надвигающуюся на него бурю в человеческом обличье. Ха! Хотел увидеть пустынную бурю — вот тебе пустынная буря. Выпад, уворот, уход. Он защищался, не переходя в атаку — и, как признался самому себе с некоторым удивлением, не только потому, что не планировал причинить фримену вред; защита действительно поглощала его почти полностью. Это было необычно, опасно… и восхитительно остро. Мастеру меча непросто найти достойного соперника, и менее всего Дункан ожидал обнаружить такого на самых задворках Известной Вселенной. По венам струился чистый восторг, радость воина от смертоносной красоты поединка с равным; тело легко и охотно подхватило ритм этого танца, позволяя ночному убийце вести, но не позволяя при этом лишнего. — Ты отлично дерёшься, — коротко сообщил Дункан, отражая очередной удар, и снова замолчал, сберегая дыхание. Для ведения переговоров этот бой стал слишком уж интенсивным. Никакой показухи вроде кувырков, разворотов и замахов сплеча; только точные, короткие, быстрые выпады, парирования, обманные финты и отскоки. Секундные паузы и новые атаки. Стук сталкивающихся клинков. Тяжёлое дыхание. Лёгкие шаги. Нож фримена вспорол ткань дистикомба словно тонкий шёлк, и Дункан почувствовал, как по плечу заструилось горячее. Рана была неглубокой, пустячной; он даже не вздрогнул и не сбился с ритма, только издал удивлённое: «Х-ха-а!» — и тут же контратаковал, нарочито оставив противнику симметричный порез. Заметил, что крови почти нет. Мутация? Приспособленность? Интересно. Это только в старинных балладах Гурни поётся «они бились три дня и три ночи», реальный же поединок обычно длится от пары секунд до нескольких минут. Этот был из последних, и у Дункана уже начали появляться серьёзные опасения насчёт его исхода. Но как этот фримен дрался! Скупо, чётко, экономно, ни одного лишнего движения, удары — как броски змеи, и её зубы уже несколько раз пустили Дункану кровь. Тысячу раз прав был герцог, с такими воинами мощь Дома возрастёт многократно… если, конечно, всё-таки удастся поговорить с ними на языке слов. Ну… и сперва — если удастся до этого дожить. Пора было заканчивать бой, но сказать было проще, чем сделать. Отбросив один из мечей, Дункан попытался обезоружить противника. И очень, очень об этом пожалел: фримен вывернулся из захвата каким-то совершенно невообразимым скользящим движением, а в следующий миг его нож вошёл глубоко в бедро Дункана. Но этим отчаянным выпадом он и подставился; в последний миг отвернув в сторону лезвие меча, Дункан от всей души приложил его рукоятью в висок. Плохой удар, опасный — но затягивать бой дальше было нельзя. — Вот и поговорили, — тяжело выдохнул он, ссутулившись над рухнувшим к его ногам телом. *** Фримен пришёл в сознание только к рассвету — и хорошо, что вообще пришёл, Дункан опасался, что устроил тому кровоизлияние в мозг, а это было бы… не очень дипломатично. Сам он успел тщательно обработать раны, постоянно косясь на гостя — не очухается ли раньше времени? Последнюю пришлось шить медицинским степлером наживую, и теперь она не только отчаянно болела, но и отчаянно чесалась. Затем он связал свою добычу и наложил пласт-повязки на раны спелёнутого противника. И ещё успел провести ревизию, итоги которой оказались неутешительными: почти все резервуары дистикомба, а также некоторые внутренние трубки оказались безнадёжно повреждены и теперь пусты; он сильно сомневался, что это случайность. Что же, теперь у него нет другого выхода кроме как напроситься к фрименам в гости — иначе до прилёта топтера он рискует не дожить. Всё оставшееся время он отдыхал, пластом растянувшись на камнях голова к голове с фрименом — так можно было не таращиться на него всё время; когда придёт в себя — Дункан услышит по дыханию. В голове вяло бродили мысли о том, что если по его душу явится ещё один такой гость, то мастеру меча придётся попрощаться не только с репутацией, но и, практически гарантированно, с жизнью. Герцог, наверное, расстроится. И Пол. И леди Джессика. Как же ему, чёрт возьми, повезло, как же его любят! — и каких же восхитительных и достойных людей любит он… нет-нет-нет, ему нельзя сегодня умирать!.. Эй, Айдахо, что за мысли? Да-а, явно многовато крови потерял, раз в такую сентиментальность ударился. Ничего. Нужно просто отдохнуть. Отдохнуть… Он уловил шорох — едва заметный, на самой грани слуха — и тревожно вскинулся. И чуть не расхохотался в голос. Мышь! Та самая чёртова мышь с рваным ухом — шмыгает вокруг, подбирает ещё не просохшие в ночном холоде капли воды из рваного Дунканова дистикомба. Напугала одного из лучших бойцов в мире, вот же страшная зверюга! Он поднялся — с некоторым трудом, надо признать, — выгреб из кармана верхней накидки заранее припасённые с последнего перекуса крошки, и очень осторожно, стараясь не спугнуть, высыпал их на землю. Мышь всё равно моментально шмыгнула за какой-то булыжник, но почти сразу снова высунула мордочку. — Иди-иди, не бойся, угощайся, — прошептал Дункан и отошёл в сторону, чтобы не мешать зверьку. Мышь словно поняла, забавной подскакивающей походкой направилась прямо к еде и принялась деловито кормиться, совершенно не опасаясь его. Дункан поймал себя на том, что мягко улыбается и почти что умиляется этой картине. Ну, по крайней мере одного союзника он здесь нашёл. — Ты нравишься муад’дибу. Возможно, Стилгару ты тоже понравишься, — прозвучал вдруг глухой низкий голос. — Ты… тоже хорошо дерёшься. Резко обернувшись, Дункан скривился от боли: не думая, слишком сильно припал на больную ногу. Фримен изучал его непроницаемым взглядом, не делая попыток высвободиться из пут. Выглядел он вполне живым. — А, — сказал Айдахо, не придумав ничего более оригинального. Подковыляв к связанному, он присел рядом и бесцеремонно оттянул его веки. Глаза, казавшиеся в ночи беспросветно чёрными, оказались заполнены глубокой синевой, настолько глубокой, что зрачки почти сливались с радужкой, а радужка была лишь немного темнее белков. Но бросаемые на него взгляды были быстрыми и чёткими, так что, по всей видимости, даже сотрясения не было — во всяком случае, сильного. Это было хорошо. Дункан, когда он бил, был немного не в той ситуации, чтобы тщательно рассчитать силу удара, но гость оказался парнем крепким. Он открутил крышку предпоследней литровки, на дне которой плескалось ещё немного воды, поднёс её к губам фримена, а другой рукой приподнял его голову. — Пей, — скомандовал Айдахо, будто перед ним был один из его собственных бойцов, нуждавшийся в заботе. — Ещё раз скажу: я не враг вольному народу. Я пришёл говорить. Помедлив, тот сделал пару глотков, и сердце Дункана замерло, а потом забилось быстрее. Контакт! Да будь он проклят — есть контакт! *** И потом он действительно говорил. С Тьюроком — так звали пленника, которого, впрочем, Дункан почти сразу развязал. С главой — наибом — ситча, Стилгаром. Со многими другими. Говорил — чтобы потом вернуться к своему герцогу с победой. А вернувшись, Дункан Айдахо стал вторым из чужаков, получившим в руки свой крис-нож из рук самого Стилгара. И этот нож был ему знаком — и знал вкус его крови.