Лето по протоколу… и без

Август не стал ничего говорить. Он просто медленно, давая ей время привыкнуть, приблизил свою ладонь к ее спине, не касаясь. — Шаг вперед, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычного металлического отзвука. — Осторожно. Прю сделала робкий, нерешительный шаг. — Теперь остановись. Справа от твоей ноги — мат. Шаг влево. Шире. Она послушалась, но ее движения были скованными, будто она шла по краю пропасти. Август был невероятно аккуратен. Его указания были четкими, а его руки, готовые подхватить ее, всегда находились в сантиметре от ее локтей или плеч, создавая защитный кокон, не нарушая ее пространства. Он не тянул и не толкал ее, он просто был надежным ориентиром в ее темноте. Постепенно, шаг за шагом, ее плечи начали расслабляться. Она все еще не доверяла ему до конца — где-то внутри сидел сторожевой пес, помнивший все их стычки, — но ее тело начало слышать его уверенность и ту почтительную бережность, с которой он ее вел. Когда он мягко предупредил ее о низко висящем обруче, которого на самом деле не было, она не вздрогнула, а лишь фыркнула, и в уголке ее губ дрогнула тень улыбки. После их примера ребята разбились на пары. И тут тренер объявила ротацию — чтобы научиться доверять не только своему партнеру, но и миру в целом. Симон и Вильгельм оказались в разных парах. Симону выпало вести хрупкую девочку из младшего отряда, а Вильгельму — быть ведомым у одного из старших ребят, рослого и неуклюжего футболиста. Вилле с первого момента следил за Симоном. Тот выполнял упражнение технично, корректно, но его обычная, теплая вовлеченность куда-то испарилась. Его голос, когда он направлял девочку, был ровным и лишенным эмоций. Он делал все правильно, но его души в этом не было. Он был как запертая комната, и слова его матери — «будь осторожнее» — висели в воздухе невидимой, но прочной стеной. Вилле ломал голову. Как это исправить? Вмешаться? Заставить говорить? Он чувствовал, что любое давление сейчас только усугубит ситуацию. И тут случилось то, что заставило его принять решение. Футболист, который вел Вильгельма, слишком увлекся, желая показать свою «надежность». На повороте он не предупредил Вилле о порожке, а просто резко потянул его за руку. Вильгельм, с завязанными глазами, потерял равновесие и грузно, со всего размаха, рухнул бы на мат, если бы не рефлексы. Но это падение, пусть и предотвращенное, стало последней каплей. В тот же момент Вилле увидел, как Симон, ведя свою девочку, на мгновение застыл, услышаш шум, и его спина напряглась, будто он готов был броситься на помощь, даже не видя, кто пострадал. Это было инстинктивно. Глубоко в нем все еще сидела та самая забота, которую так оценила Прю. Вилле поднялся, сдернул повязку. Его лицо было серьезным. — Извини, — сказал он футболисту, не повышая голоса, но с такой неоспоримой твердостью, что тот сразу отступил. — Я меняюсь обратно. Он не стал ждать разрешения тренера. Он прошел через комнату и подошел к Симону. — Мы меняемся, — тихо сказал он ему, глядя прямо в глаза. Симон посмотрел на него с удивлением, затем с непониманием, и, наконец, в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Он молча кивнул и передал ему повязку. Когда темнота опустилась на глаза Вильгельма, мир сузился до голоса Симона. И этот голос, сначала все такой же ровный и отстраненный, постепенно начал меняться. — Шаг вперед... Осторожно, Вилле, тут неровно... Остановись. Вилле слушался беспрекословно. Он не пытался контролировать ситуацию, не пытался торопить. Он просто шел, доверяя каждому его слову. И в этом простом, безоговорочном доверии что-то в Симоне начало таять. Его указания стали мягче, в них появились знакомые, теплые нотки. — Теперь повернись ко мне спиной, — сказал Симон, и в его голосе уже не было стены. — Я тебя поймаю. Это было классическое упражнение на падение. Вилле, не колеблясь ни секунды, откинулся назад. Сильные, надежные руки Симона мягко приняли его вес, не дав ему даже почувствовать падение. Вилле выпрямился и сдернул повязку. Они стояли близко, дыша в унисон. Вилле не стал ничего говорить. Он просто обнял его, быстро и крепко, почувствовав, как в ответ мышцы Симона наконец-то расслабились. После ужина Август собрал своих товарищей-вожатых в пустом классе, пахнущем мелом и застывшим временем. Он стоял у доски, на которой мелом были выведены четкие, почти каллиграфические пункты. В его позе не было прежней напыщенности, только собранность и легкая усталость. — Итак, финальный рывок, — начал он, и его голос звучал ровно, без привычного металла. — Нам нужно сделать эти последние дни не хаосом, а... резонансом. Чтобы ребята уехали не с чувством усталости, а с ощущением чего-то ценного. Он повернулся к доске и ткнул мелом в первый пункт. — Завтра, после завтрака — Награждение по номинациям в отрядах. Не «самый сильный» или «самый умный». А «самый надежный товарищ», «лучик солнца отряда», «генератор идей». Чтобы каждый, даже самый тихий, почувствовал, что его заметили. Он провел мелом по следующему пункту. — Вечером — Музыкальный вечер. Но не дискотека. Более камерный. У костра или в зале. Пусть Симон споет свою песню. И если кто-то еще захочет — пожалуйста. Это будет не выступление, а... общее переживание. — В обед, — он перешел к третьему пункту, — мы выдаем им их письма самим себе, которые они писали в первый день. И выделяем час на тихое чтение и размышления. Пусть увидят, как они изменились за эти недели. Прю, сидевшая на столе, закинув ногу на ногу, одобрительно хмыкнула. — Неплохо, Хорн. Продолжай. — Далее, Прощальный вернисаж, — Август написал это слово с особым изяществом. — Они приносят какой-то предмет, символизирующий для них эту смену. Ракушку, шишку, рисунок, браслет. И дарят его тому, кому хотят. Без принуждения. Просто как знак памяти. — А чтобы снять напряжение и добавить легкости, — он поставил жирную точку, — проводим игру «Обнимашки». Мы, вожатые, готовим бумажки: «Обними того, кто лучше всех танцует», «...рисует волшебно», «...самый креативный», «...самый спортивный», «...любимого вожатого», «...самую красивую девочку/мальчика» и так далее. Все бегают, ищут и обнимаются. Это стирает последние барьеры. Винсент, развалившись на стуле, медленно улыбнулся. — Обнять самого красивого мальчика? Я знаю, на кого я буду охотиться. — Он подмигнул Августу. Тот послал ему воздушный поцелуй. — Кроме того, разрешаем прогулки по любимым местам без строгого регламента. И... — он сделал паузу для эффекта, — смещаем время отбоя в последнюю ночь. На час. Пусть побудут подольше. И завершим все общим отрядным костром. Не с речами, а просто с песнями, историями и тишиной. Он отложил мел и обвел взглядом всех. — Все в целом согласны? Есть дополнения? Воцарилось короткое молчание. План был продуманным, человечным и лишенным привычного авторитаризма Августа. — Я — за, — первой сказала Прю. — Впервые за смену ты предлагаешь что-то, от чего не хочется блевать. — Я помогу с бумажками для «Обнимашек»! — оживился Генри. — Это же так мило! — Да уж, куда лучше, чем твои планы по штурму дворца, — заключил Винсент. — Одобряю. Позже, когда совещание закончилось и вожатые разошлись, Винсент догнал Августа на крыльце. Тот стоял, опершись о перила. — Ну что, старина, — Винсент прислонился рядом, доставая из кармана две банки колы, одну из которых протянул Августу. — Неплохо ты это придумал. Прямо... по-человечески. Август молча принял банку, щелкнул кольцо и сделал глоток. — Это просто логика. Нужно дать им возможность попрощаться. Иначе эмоции найдут выход в том самом беспределе, который мы все сегодня обсуждали. — Ага, логика, — Винсент усмехнулся. — А я-то думал, это тот самый «новый Август» проявляется. Тот, что спит на полу и позволяет девушке с фиолетовыми волосами гладить себя по голове. Август покосился на него, но без злобы. — Не выводи меня на откровенности, Клинтског. — Да я и не пытаюсь. Просто констатирую. Приятно видеть, — Винсент отпил колы и помолчал. — Серьезно, Август. Я... я рад, что ты все еще тут. Со всеми своими тараканами. И что ты нашёл в себе силы... ну, смотреть по сторонам. Не только на свои проблемы. Это была редкая для Винсента искренность, лишенная насмешки. Август повернулся к нему, и в лунном свете его лицо казалось менее острым, более усталым и... благодарным. — Спасибо, Винс, — тихо сказал он. — Что... что ты всё это время был рядом. Даже когда я был невыносим. — Да брось, — Винсент отмахнулся, но был явно тронут. — Ты же мой лучший друг. Кого же мне еще изводить своими дурацкими идеями, как не тебя? Крис — тот еще вообще ничего не понимает. Он хлопнул Августа по плечу. — Ладно, хватит сантиментов. Завтра нас ждет день обнимашек с детьми и, если повезет, с парой симпатичных вожатых. Тебе нужна моя помощь, чтобы «случайно» получить записку «Обними Прю Лундгрен»? Август фыркнул, но на его лице появилась легкая, почти неуловимая улыбка. — Я как-нибудь сам справлюсь. — Как знаешь, — Винсент развернулся, чтобы уйти, но на прощание бросил. — А план — и правда хороший. Горжусь тобой, предводитель. «Ночной Дозор» погрузил лес в атмосферу напряженного, почти мистического соперничества. Темнота между деревьями была не просто отсутствием света, а живой, дышащей субстанцией, которую то и дело прорезали разноцветные лучи фонарей. Синий луч означал невидимость — можно было пройти прямо перед носом у противника. Красный — «смерть», и «освещенный» им игрок должен был замереть на месте. Симон и Вильгельм действовали как идеальный тактический дуэт. Симон, с его смекалкой, взял на себя роль разведчика и диверсанта. Он двигался бесшумно, как тень, используя синий луч, чтобы проникать в тыл врага и дезорганизовывать его, внезапно появляясь и исчезая. Вильгельм, к удивлению многих, оказался блестящим стратегом. Он не бежал сломя голову, а анализировал перемещения лучей, предугадывая замыслы противника, и отдавал Симону тихие, точные команды проверенными жестами. В нем проснулась не нервная, а собранная, холодная решимость. Винсент, вопреки ожиданиям, не шутил. Он использовал свою хаотичную энергию в качестве приманки. Он нарочно шумел, светил красным лучом куда попало, выманивая противников из укрытий прямиком в засаду, устроенную Кристофером. Крис, обычно галантный и немного нахально-вызывающий, оказался безжалостным «снайпером». Он мог долго сидеть в засаде, не шелохнувшись, и его красный луч всегда находил цель с пугающей точностью. Винсент пошутил, что они должны были бы поменяться семьями. Сара и Фелис нашли свою нишу. Сара была «радаром». А Фелис, с ее уверенностью, стала «голосом», тихо и властно отдавая команды своей маленькой группе, основываясь на сариных наблюдениях. Они не бежали с депешей, но они были незаменимыми «контролерами территории». И вышибли пару своих, по забавному стечению обстоятельств. Август, как старший, координировал оборону базы. Но его внимание было рассеяно. Он то и дело поглядывал на часы и в сторону лагеря. Одного человека не хватало. Прю. Она сказала, что у нее «есть дело», и исчезла перед самой игрой. Сначала он списал это на ее обычную беспечность, но с каждой минутой тревога нарастала. Она не отвечала на сообщения. Это было на нее не похоже. Игра закончилась блестящей победой их команды, но Август почти не разделил всеобщего ликования. Как только была объявлена победа, он, пробормотав что-то о необходимости проверить документы, быстрым шагом направился к домику вожатых. Дверь в ее комнату была приоткрыта. Из-за нее доносился едкий запах краски для волос и звук ножниц. Сердце Августа упало. Он постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. И замер. Прю стояла посреди комнаты, спиной к нему, перед небольшим зеркалом, которое она, видимо, принесла из душа. На полу лежали роскошные, длинные пряди ее фиолетовых волос. А на ее голове теперь красовалась короткая, дерзкая стрижка каре, угольно-черного цвета. Она была еще влажной и блестела под светом лампы. Прю повернулась, и в ее руках все еще были ножницы. Их взгляды встретились. В серых глазах Прю мелькнуло что-то вроде вызова, смешанного с неуверенностью. Август видел ее злой, саркастичной, уставшей, даже уязвимой. Но такой — радикально преображенной — он ее не видел никогда. Он молчал несколько секунд, и она уже готовилась к колкости, как вдруг его лицо смягчилось. Он сделал шаг вперед, его голубовато-зеленые глаза внимательно изучали ее новое отражение в зеркале. — Я... начал волноваться, — тихо сказал он, и в его голосе не было упрека, только облегчение, что с ней все в порядке. — Ты не пришла на игру. — Дела были, — парировала она, но ее голос дрогнул, выдавая нервозность. Он подошел еще ближе, осторожно, тихо. Его взгляд скользнул по остриженным прядям на полу, а затем вернулся к ее лицу. — Это... — он сделал паузу, подбирая слова, и тонкая улыбка тронула его губы. — Это очень смело. И... чертовски эффектно. Прю смотрела на него с подозрением, ожидая подвоха. — Эффектно? Хорн, ты сейчас или ослеп, или врёшь. — Я никогда не вру по поводу эстетики, — он ответил с легкой, почти шутливой серьезностью. Он протянул руку, но не к ее волосам, а подобрал с пола одну длинную, отрезанную фиолетовую прядь. — Это был великолепный цвет. Но этот... — его взгляд снова поднялся на нее, — этот... он обнажает твое лицо. Делает твои скулы и разрез глаз... более выразительными. Более острыми. Как гравюра. Он говорил искренне. Это было не пафосным комплиментом, а тактичным, обаятельным признанием факта. Он не сказал «тебе идет», он объяснил почему. Прю, сраженная такой неожиданной реакцией, опустила ножницы. — Просто надоело. Мылась долго, сушилась вечно. — Понимаю, — кивнул он, наконец позволяя себе улыбнуться шире. — Практично. И, повторюсь, очень смело. Теперь ты и вправду похожа на того самого вожатого-бунтаря, который способен послать к черту все правила. И... на ту самую девушку, которая не боится менять свою жизнь одним взмахом ножниц. Он посмотрел на беспорядок в комнате. — Нужна помощь с уборкой? Или... я могу принести тебе что-нибудь поесть? После такой кардинальной смены образа нужно подкрепиться. В его тоне не было ни капли прежнего высокомерия или попытки контролировать. Была только теплая, немного неуклюжая забота. — Ладно, — сказала она, откладывая ножницы. — Уборку приму. А вот насчет еды... Что у тебя там, опять протеиновый батончик с вкусом «чувства вины»? Август улыбнулся ярко и отзывчиво, пропустив подкол мимо своих аристократических ушей. — Могу раздобыть бутерброд с сыром. Или, на худой конец, выкрасть йогурт у Винсента. У него под кроватью тайный склад. — На йогурт я согласна, с киви, — Прю махнула рукой на хаос. — Только потом. Сначала разберемся с этим. Они принялись за уборку. Процесс быстро превратился в абсурдное действо. Август, с его маниакальной аккуратностью, пытался собрать волосы в идеально ровный пучок, а Прю, смеясь, сдувала их с ладони, устроив в комнате фиолетовую метель. — Хорн, это же просто волосы, а не доказательства преступления! — хохотала она, пока он с серьезным видом гонялся за очередной прядкой, улетевшей под кровать. — Беспорядок — это симптом хаоса в мыслях, — парировал он, но в его глазах играли чертики. — О боже, теперь ты еще и диагнозы ставишь! — она швырнула в него смятый лист бумаги, который он поймал с грацией теннисиста и аккуратно запустил обратно. Когда комната более-менее пришла в порядок, Август исчез и через пять минут вернулся с двумя йогуртами, крекерами и двумя яблоками. Он действительно совершил налет на тайник Винсента. Они устроились на полу, прислонившись к ее кровати. Ели в комфортном молчании, изредка перебрасываясь фразами. — Никогда не думал, что буду есть йогурт, сидя на полу в комнате у любимой девушки, которая только что обстригла волосы, — размышляюще произнес Август. — Что, не по протоколу аристократов? — подняла бровь Прю. — Нет. Но, кажется, это именно тот беспорядок, который мне нужен. А протокол можно и переписать.