Спираль

— Что мы здесь делаем? — в очередной раз трагически вздыхает Огюст. — Почему мы не с основными силами? Все равно мы без лошадей, если Жеводанский зверь нападет на нас — просто разорвет, никакого гонца отправить мы не успеем — да и попробуй куда-нибудь добежать по этому снегу. Клод тихо ругается сквозь зубы. Ренуар закатывает глаза. — Заткнись и иди, тебе сказали — ты выполняешь, тебя сюда не думать позвали! — Бертрам, командир их небольшого отряда, сплевывает через плечо и бросает яростный взгляд на Огюста. Сам Пьер лишь молча бредет по снегу. Бертрам правду говорит: они простые солдаты, их дело — исполнять то, что приказали. И все же, крутится внутри предательский червячок, лучше бы им пришлось охранять припасы в Соге. Там тепло, там вино, и красотку какую зажать в коридоре трактира и облапать со всех сторон можно. А тут знай бреди по снегу и ищи того чертового зверя, который привиделся крестьянам. — Нет, все-таки, что мы здесь делаем? — Огюста на долгое молчание не хватает. Бертрам уже оборачивается, чтобы того обругать — но умолкает. Вместо этого снимает ружье с плеча: — Взгляните-ка. Пьер смотрит туда, куда кивнул Бертрам. Между темными елями слева стоит волк: грязно-серая шерсть, широкая грудь, глаза — как два горящих угля. — Жеводанский зверь?.. — неуверенно спрашивает Ренуар, и Клод качает головой. — Вряд ли, тот должен быть огромным и рыжим. — У страха глаза велики, — хмыкает молчавший до этого Анри. — Готов поспорить, что крестьяне обычного волка испугались. — Обычный волк бы столько женщин и детей не разорвал, — возражает Жиль. — Плевать, жеводанский или не жеводанский, — бросает сквозь зубы Бертрам и прикладывает ружье к плечу. Выстрел разрывает морозный воздух, и волк падает замертво в снег. — Глупый какой-то, — задумчиво тянет Анри. — Не нападал, не убегал... — Ведьминский фамильяр, — мрачно бросает Клод. — Что еще в этом проклятом лесу может водиться? — Не накличь беды, и так тошно, — просит Пьер, крепче сжимая собственное ружье. — Поздно... — хриплым, чужим голосом отзывается Огюст. В следующее мгновение Пьер чувствует, как начинает выскальзывать из потных пальцев приклад: позади застреленного волка, словно сгущаясь из тени под елями, выходят другие. Пять, десять, полтора десятка... На восемнадцатом Пьер сбивается. — Чертов лес. Чертов зверь. Чертов Жеводан, — шепчет Ренуар. — Стали спинами друг к другу! — вороньим карканьем разносится в воздухе голос Бертрама. — Стрелять по готовности! Это просто тупые твари, а вы солдаты самого короля! Пьер поднимает ружье и прикладом касается плеча. Справа от него — мрачный собранный Жиль, слева — бледный как смерть Огюст. Руки трясутся, ноги, кажется, готовы подкоситься. — Pater noster... — шепчет Огюст и сбивается. А дальше все происходит как в тумане. Волки бросаются на них сразу всей стаей, не пугаясь ни выстрелов, ни пуль. Пьеру везет: он падает одним из первых. Длинные клыки вгрызаются ему в горло, Пьер чувствует, как его рвут, как булькает кровь, стекая на грудь, как рот наполняется отвратительным металлическим привкусом — а потом приходит тьма.   Провал.   — И что мы здесь вообще делаем? — причитает Огюст. — Лучше бы в Соге остались: там тепло, вино есть, и девки хорошие. Я бы скорее ту румяную дочь трактирщицы где-нибудь в темном углу зажал и под юбку ей залез, а не бродил бы в этом Богом забытом месте! — Заткнись! — Бертрам сплевывает через левое плечо и бросает яростный взгляд на Огюста. — Тебя сюда не думать взяли! Ты солдат! Сказали делать — значит, делай! Пьер с командиром не спорит, но мысленно Огюста поддерживает: вместо того, чтобы тащиться по снегу, он бы лучше упал с той же дочерью трактирщицы в мягкую кровать и дал бы ей хорошо на себе погарцевать. В конце концов, какая девка откажется от крепкого хера бравого солдата? — Смотрите, а это что? — спрашивает Анри, тыкая рукой куда-то вдаль. Пьер вместе со всеми оборачивается. Над темными верхушками елей виднеются тонкие шпили, серо-стальные под низким зимним небом. — Охотничья резиденция д’Апше, небось, — Бертрам снова сплевывает. — Пьер, сходи передай нашим, что мы, похоже, нашли их логово. — Я? — от мысли о том, что придется самому брести сквозь лес к основным силам, становится совсем тоскливо. — Пусть Огюст идет, это он к ним хотел! — Я сказал ты — значит, ты, — отрубает Бертрам, и Пьер вздыхает. С командиром не поспоришь, еще в челюсть двинет и без зуба оставит. Он успевает изрядно отойти, как вдруг слышит из-за спины вой, а почти сразу после этого — крики. Пьер оборачивается — и цепенеет. Стая волков — больше десятка, а то и двух — окружила и рвет на куски его небольшой отряд. Вот какая-то тварь вгрызается в горло Клода, и тот падает, разбрызгивая вокруг себя, на других, на серую волчью шерсть, на перетоптанный снег брызги крови. Вот когтистая лапа разрывает живот Анри — волчьи когти не должны быть такими острыми — и скользкие розовые кишки вперемешку с чем-то отвратительно-коричневым сыплются вниз. Вот один волк тащит по земле отгрызенную голову Бертрама, вцепившись зубами в волосы, затем мотает ею из стороны в сторону, словно дворовый щенок игрушкой, и лоскуты мяса на шее болтаются в воздухе. — Нет... — шепчет Пьер помертвевшими губами. Делает один шаг назад, другой — а потом разворачивается и срывается на бег. В спину несется вой — дикий, полный хищной жажды. — Нет, нет, нет, нет, нет! — лепечет Пьер, спотыкаясь через шаг и давясь морозным воздухом. А потом его настигает тень, и на правой руке смыкаются зубы. — Нет!!! — Пьер разворачивается, чудом стреляет из ружья, и тварь со скулежом падает на землю. Пьер замирает. Вместо руки, в которую вцепился зверь, что-то на треть короче и кроваво-красное, посреди чего торчит сломанная кость. Кровь пульсирует и течет, а Пьер смотрит и не может поверить. Ему не больно. Этого просто быть не может. Он оглядывается на волков, снова бросается дальше лесом. Обглоданная рука неуклюже мотается и орошает снег кровью — вперед и назад, вперед и назад. Звуков нет, только шум в ушах становится все громче. А потом на спину наваливается что-то тяжелое, и на плече капканом смыкается челюсть. Пьер падает в снег. Перевернуться он уже не успевает.   Провал.   — Какого черта мы здесь делаем? — ноет, не умолкая, Огюст. — Все равно от нас никакой пользы, встретим этого Жеводанского зверя — и он нас просто выпотрошит. — Рохля, — мрачно бросает Клод. — Тебе бы только девок по селам портить. А работу кто будет выполнять? — Заткнулись оба, — сплевывает Бертрам, и Пьер ему благодарен: и так из-за снега идти тяжело — а тут еще и бесконечные жалобы слушать приходится. — Вы солдаты. Вам приказали — вы делаете. Все. Что-то не так. Пьер замирает. Мысль проносится на грани сознания и исчезает. — Эй, смотрите, а это что? — спрашивает Анри, тыкая куда-то рукой. Все поворачиваются туда, куда он указал. Серо-стальные шпили на фоне низкого зимнего неба кажутся знакомыми. Что-то не так. — Пьер, ты к командиру, скажешь, что мы нашли логово тех чертовых д'Апше. Остальные — за мной, посмотрим, что там в замке, — Бертрам снимает с плеча ружье. — И шевелитесь, болваны! Что-то не так. Пьер даже не успевает возразить: над лесом вдруг разносится волчий вой — такой тоскливый и жуткий, что от него стынет кровь в жилах, а волосы на затылке встают торчком. А потом Пьер видит. Огромный — больше дома — зверь выходит из елей. Темно-рыжая шерсть словно выкрашена в крови, когти, кажется, способны распороть скалы, а глаза... Не одна, не две пары — такое может быть только у чудовища, которое вышло из самого ада. — Pater noster... — шепчет бледный Огюст. — Чего стали? Ружья к бою! — перебивает его Бертрам, но голос у него хриплый и ломается на последнем слове. А дальше Пьер не понимает, что происходит. Все перемешивается в одно: рев зверя, удары тяжелых лап по снегу, выстрелы, крики, кровь, кровь, кровь... А потом он оказывается у самой морды. Клыки чудовища справа и слева от него, и когда Пьер опускает взгляд, видит, что еще один торчит прямо у него из живота, пробив насквозь. А там, дальше, где должны быть его ноги, нет ничего — только какие-то ошметки мяса, и длинной розовой лентой свисает куда-то вниз, куда не дотягивается взгляд, кишка. Пьер поднимает глаза. Вверху над ним тоже клыки. Позади, если запрокинуть голову — розовая мякоть глотки чудовища. Он хочет закричать, но во рту булькает кровь, и ему не удается выжать из себя ни звука.   Провал.   Огюст жалуется всю дорогу, и когда Пьера отсылают к командиру, тот с одной стороны не рад — кто бы предпочел брести сквозь заснеженный лес один, — а с другой все же немного радуется, что не придется больше все это слушать. — Ясно, значит, вот где засели эти чертовы д'Апше, — лошадь под командиром переступает с ноги на ногу и прядает ушами, но командир не обращает внимания. — Выдвигаемся туда. Разберемся с ними и их проклятой тварью, чем бы она там ни была. Что-то не так. Лес накрывает тоскливый и жуткий вой, такой оглушительный, что Пьер невольно приседает и прикрывает голову руками. Лошадь командира встает на дыбы и ржет — тонко, надрывно, испуганно, — а потом из-под елей на другом краю поляны вырывается чудовище. Что-то не так. Это уже было. Пьер оцепенело смотрит, как зверь, почти достигающий вершин деревьев, разбрасывает солдат. Как ударом лапы подбрасывает коня вместе с командиром, и кровавые потроха из распоротого живота несчастного животного рассыпаются по лужайке под хриплое предсмертное ржание. Как легко пасть, полная зубов в половину человеческого роста, перекусывает тела пополам. Как тяжелые лапы давят, словно виноградины, человеческие головы и грудные клетки, и кровь с мозгами разлетаются в разные стороны, забрызгивая снег красным и розовым. Это уже было. Пьер не знает, почему к нему возвращаются эти мысли — он просто замирает, словно скованный пониманием того, что все снова будет по-прежнему, и его ничто не спасет. Когда гигантская лапа подбрасывает его в воздух, распарывая наискось грудную клетку, как перезрелый фрукт, перед глазами наконец темнеет.   Провал.   Девчонка, которую они встречают посреди леса, совсем не похожа на дочь трактирщицы из Сога: бледная, словно всю жизнь под землей провела, худенькая, зато глаза такие огромные, что невольно вспоминаются бабушкины сказки об эльфах и феях. — Пьер, иди к командиру и скажи ему, что мы тут подозрительную монашку нашли, — Бертрам сплевывает через плечо и ухмыляется. — А мы пока составим ей компанию. А то она, бедняжка, замерзла, наверное, по лесу бродить в одном плаще. — Я?! — вырывается у Пьера возмущенно. — Пусть Огюст идет, это он все время ныл, что хочет в основной отряд! Девчонка, конечно, не похожа на дочь трактирщицы, но Пьер благосклонен ко всем. Он бы с удовольствием уложил эту тоненькую, бледную, как молодая луна, красотку на ее же плащ, развел бы стройные ножки, а дальше согревал бы со всей силой своего крепкого хера — ну какая же девушка от такого откажется? Может быть, он даже был бы у нее первым, такой юной она выглядит — ну, одним из первых, Бертрам бы, наверное, захотел распробовать ее сам и только затем пустил бы остальных. И девчонка сразу бы знала, что такое настоящий мужчина: одно дело сельские оболтусы, которые только и умеют, что коровам хвосты крутить, и совсем другое — бравый солдат, который покажет, как оно должно быть в постели. — Я приказал идти тебе — ты и иди, — бросает, не оборачиваясь, Бертрам. — Ты солдат, сказано — делай. Пьер озирается на девчонку — та стоит, опустив голову, и бормочет там что-то под смех остальных, — и сердце прошивает досада. Пока он будет тащиться через заснеженный лес к основному отряду, другие станут развлекаться тут с неожиданным подарком, который милостивый Господь послал простым солдатам среди заснеженных елей. От мысли о том, что эти тонкие губы будут целовать всех остальных, но никак не его, к горлу подступает такая злость, что Пьер даже не прощается. — А чтоб вам, пропадите все пропадом, — зло бросает он — тихо, так, чтобы Бертрам и другие не услышали, — и уходит. То ли от злости, то ли от проклятых чар леса — но Пьер не сразу находит своих. Когда же наконец-то добирается — понимает, что его известие никому не нужно. — Подозрительная девка, которая говорит, что она из церкви? — переспрашивает командир, натягивая повод своей лошади — та переступает с ноги на ногу, прядает ушами и нервно ржет. — Плевать, на это нет времени. Мы сами разберемся с Жеводанским зверем и принесем отрубленную голову Его Величеству... Он не заканчивает: лес накрывает тоскливый и жуткий вой. Это уже было. К горлу подступает комок. Ноги подкашиваются, ружье так и норовит выскользнуть из потных пальцев. А потом на поляну, словно прямо из ворот ада, вырывается кроваво-красное косматое чудовище.   Провал.   Он долго бежит по лесу, пока наконец не видит край поляны, а на нем — знакомые униформы. Он ускоряет шаг: нужно рассказать о той девке посреди леса. Почему? Лошадь командира ржет, переступает с ноги на ногу и нервно прядает ушами. — Она сказала, что из церкви, но выглядела очень подозрительно. Я собирался доложить месье Антуану… О ком? Он никого не видел. Почему тогда это говорит? — Наплевать, сейчас не до этого! Мы сами убьем этого чертового зверя и привезем его голову в Версаль! В голове кружится. Он — кто? Почему он здесь? Зачем все это делает? А затем мир раскалывается. Взмывают в небо куски земли, скалы, деревья. Что-то внутри меняется, плавится, превращается, и кажется, что хребет скручивается в пружину, а ребра раскрываются наружу, как лепестки хищного цветка, распаривают кожу на лоскуты, выворачивают внутренности, и сердце, легкие, почки, печень — все лопается, все выворачивается наизнанку, оставляя лишь ошметки пленки… А затем все кончается. Он снова стоит на земле, и земля снова там, где ей должно быть, а не висит посреди мутных небес. Он не помнит, кто он и что должен делать, но это больше не тревожит. Он протягивает руку — целую, на удивление, она цела, даже ни царапины — и видит, как пальцы начинают рассыпаться на лепестки. Белый вихрь поднимается в ясное синее небо, он провожает его взглядом. И наконец чувствует облегчение.   Пустота.