До звериной чистоты

В квартире Телеведущего пахло смертью. Не пугающе свежим, металлическим запахом крови, а именно затхлой, густой и сладковато-гнилостной вонью давно начавшегося разложения. Этот тягучий душок сводил зубы и подкатывал тошнотой к горлу. Он витал в воздухе, въелся в шторы, впитался в обивку дивана, став неотъемлемой частью этого пространства. Когда-то здесь пахло кофе по утрам, а к вечеру – хлоркой от натёртых полов. Теперь все эти ароматы растворились, уступив место единственному и безраздельному… Репортёр сидел в кресле, делая вид, что читает газету, но буквы плясали перед глазами, а строки сливались в неразборчивые полосы. Присутствие Гостя всё ещё заставляло его внутренне сжиматься, хотя он понемногу начинал привыкать к этому жутковатому быту. Порой ему казалось, что крыша его мира медленно, но верно съезжает куда-то вбок. Особенно когда Бледный вдруг предлагал «попробовать парный каннибализм» или вдохновенно рассуждал о том, как хотел бы вскрыть ему брюшную полость, чтобы «полюбоваться внутренним миром». В такие моменты Телеведущий лишь глупо хихикал, делал вид, что это шутка, и поспешно переводил разговор на что-то нейтральное. Он тщательно выстраивал образ наивного простачка, единственную роль, которая, как он надеялся, могла гарантировать ему безопасность. Мысль о том, чтобы прочитать лекцию о морали, вызывала у леденящий душу ужас – это был верный способ исчезнуть, стать очередной статистикой. Пальцы непроизвольно сжимали газетные страницы, сминая тонкую бумагу. Он старался дышать ртом, мелко и поверхностно, но удушливый смрад проникал и так, обволакивая язык и нёбо, оседая в лёгких. Этот тяжёлый запах был повсюду. Он исходил от высокой, сутулой фигуры, неподвижно застывшей у окна и созерцающей ночной город. Бледный вернулся пару часов назад. Без слов, как всегда, и замер у окна в своей привычной позе: высокий и сутулый, с длинными руками, скрещёнными спереди в причудливом замке. Его костлявые пальцы были переплетены и покоились чуть ниже живота, создавая впечатление неестественного спокойствия. Он уже давно перестал приходить сюда исключительно ради разговоров или изучения человеческих повадок. Теперь Им двигало нечто иное, более простое. Ему было комфортно здесь. Приятно. Он вёл себя подобно коту, который упрямо устраивается рядом с хозяином, даже если не разрешает Себя гладить. Гость находил удовлетворение в простом физическом присутствии. Он мог часами стоять неподвижно, просто находясь в одной комнате, слушая мерное дыхание Репортёра и биение его сердца. В этом молчаливом совместном сосуществовании заключалось Его странное, ни на что не похожее проявление любви. И Он совершенно не отдавал Себе отчёта в том, насколько всё ещё пугает Телеведущего каждым Своим жестом и самой Своей неестественной природой. Лунный свет падал на Его сероватые руки, подчёркивая каждый сустав, каждую выступающую кость. И если присмотреться, то в полумраке можно было разглядеть ужасающие детали. На тёмных штанах проступали бурые, засохшие разводы, местами отслаивающиеся мелкими крошками. Но самое отвратительное таилось под ногтями тех самых длинных пальцев. В узком пространстве между ногтевой пластиной и кожей застряли крошечные ошмётки мяса, темно-красные, почти чёрные волокна, смешанные с чем-то более светлым, похожим на жир или сухожилия. Они были спрессованы, вбиты в ногтевое ложе, будто Он в буквальном смысле разрывал плоть руками. Именно они, эти мельчайшие, ужасающие свидетельства, и создавали тот самый удушливый “аромат”, что наполнял теперь весь дом. Это был запах того, что Бледный принёс с собой из ночи, запах Его подлинной сущности, которую ничем нельзя было скрыть. Репортёр отложил газету. Шуршание бумаги в гробовой тишине прозвучало оглушительно громко. «Знаешь… – голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. Он с силой прочистил горло, пытаясь вернуть ему твёрдость. Телеведущий тщательно выстраивал образ наивного, немного чудаковатого, но очаровательного в своей беззащитности человека. Единственная роль, которая, как он надеялся, могла гарантировать ему безопасность. – У нас тут в последнее время… воздух стал немного спёртым». Гость не повернулся. Не дрогнул ни один мускул. Его внимание, казалось, было всецело поглощено чёрным полотном неба над головой. «Окно и так открыто», – просто констатировал Он. Его голос был ровным, безразличным к качеству воздуха. «Да, но… – Репортёр сглотнул, чувствуя, как сухость во рту становится невыносимой. Ладони стали влажными. Сердце бешено колотилось, предупреждая об опасности. Ещё не поздно отступить, сделать вид, что это просто жалоба на духоту. – Знаешь, иногда… иногда от вещей, от одежды, если долго не менять… начинает исходить не очень приятный запах. Особенно… особенно если на неё что-то попало. – Он сделал паузу, собираясь с духом, прежде чем добавить самое главное. – И... и самому потом нужно мыться, понимаешь? Потому что этот запах... он въедается в кожу, в волосы. Остаётся везде.» В комнате повисла тишина, в которой слова тонули, не долетая до адресата. Телеведущий чувствовал, как мелкими каплями пот проступает у него на спине, под майкой, на лбу. Он играл с огнём. Он знал, КТО находится в его гостиной. Он помнил их первую встречу, ту самую ночь, когда одинокий свет в окне привлёк это Существо. Он выжил тогда только потому, что заговорил. Говорил без умолку о всякой рутинной чепухе, пока изумлённый Гость не отступил, ошарашенный этим водопадом бессмысленных, но настойчивых слов. С тех пор он выживал тем же: разговорами, притворной нормальностью, отчаянными попытками втиснуть невместимое, неописуемое в тесные и жалкие рамки быта. И сейчас он снова пытался сделать это – убедить монстра в том, что бурые пятна на штанах это всего лишь досадная гигиеническая оплошность, а не следы чьей-то прерванной жизни. Наконец, Бледный медленно повернул голову. Шея издала тихий, едва слышный хруст. Он уставился на Репортёра. «Запах есть у всего. У земли после дождя. У гниющего покойника на солнце. У тебя изо рта, когда ты просыпаешься. Это просто свойство материи.» «Но одни запахи приятные, а другие… не очень, – попытался объяснить Телеведущий, чувствуя, как тонет в этой неопровержимой логике. Он жевал каждое слово, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. – Люди стараются пахнуть… свежестью. Чистотой. Это создаёт ощущение комфорта.» «Вы, люди, пытаетесь смыть с себя не только грязь. Вы смываете грехи, ищете духовного очищения в струях воды, – прозвучал Его голос, безразличный и плоский. – Но Я уже разложен до самого основания. Мне не от чего очищаться». Он снова повернулся к окну, Его внимание полностью поглотили огни города и тёмное небо над головой. Казалось, эта тема была для Него настолько же неинтересна, насколько бессмысленна:«Я не чувствую того, о чём ты говоришь.» Репортёр сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его тошнило, и с каждой секундой волна тошноты накатывала всё сильнее. Этот трупный, аммиачный дух был для него невыносим. Он был ольфакторным напоминанием о том, с кем он делит кров, о том, что происходит за стенами дома, пока он читает новости о пропавших без вести. Телеведущий встал, подошёл к буфету и налил себе стакан воды. Рука тряслась так, что вода расплескалась на полированную столешницу, оставив мокрые, дрожащие следы. «Послушай, – сказал он, уже почти умоляя, и его голос дрогнул. – Это… это же запах тления. Разложения. Он неприятен людям. Он вызывает у них… тревогу. Отторжение. Тошноту, в конце концов.» «А Мне какая разница, что он вызывает у людей?». «Но я живу здесь! – голос Репортёра сорвался. – Мне дурно! Я не могу есть, не могу спать! Этот запах везде, он на моей одежде, в моей еде, в моих волосах! Это мой дом!» Он замолчал, испуганно глотая воздух. Сказал слишком много. Слишком эмоционально. Слишком по-человечески. Бледный повернулся от окна всем телом. «Как интересно. Я думал, ты уже привык…» «Да как к такому привыкнешь? – выдохнул Телеведущий, отступая на шаг и натыкаясь спиной на острый угол буфета. Боль пронзила его, но он почти не заметил её на фоне всепоглощающего отчаяния. – Пожалуйста. Вещи, знаешь ли, нужно стирать. Можно в тазике, руками, а можно загрузить в стиральную машинку, она сама всё сделает. И... и после того как походил в грязном, покопался в пыли и сырости, неплохо бы помыться и самому. Есть такая штука – душ. Горячая вода, мыло. Пять минут. Десять. И от тебя будет пахнуть... ничем. Или просто чистотой. Это приятно. Это... нормально.» «Ну и зачем Мне это?» – в Его интонации впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее искреннее недоумение. Репортёр закрыл глаза. Его доводы, его человеческие понятия, его мольбы: всё это разбивалось о каменную, незыблемую стену иного мировоззрения. Он пытался достучаться до Существа, для которого понятия “приятно” и “неприятно” были пустым звуком, а запах разложения был вполне естественным. Он стоял, чувствуя, как последние силы покидают его, а смрад в комнате становится ещё гуще, ещё невыносимее. «Это для комфорта. Моего комфорта. Ты же живёшь здесь. Со мной. Разве Тебе безразлично, что я буду чувствовать себя рядом с Тобой плохо?» Он сделал ставку на последнее, что у него было. На их странное, болезненное сосуществование. На ту привязанность, которую он смутно угадывал за Его жёстким фасадом. Он апеллировал не к морали, а к их общему пространству, к тому подобию быта, что они выстроили. «Ты говоришь так, будто Моё присутствие отравляет тебя…», – медленно произнёс Гость. В голосе не было обиды, лишь попытка вычленить точный смысл из потока эмоциональных человеческих категорий. «Нет! Не Твоё присутствие! Этот… этот запах! – поправил Репортёр, чуть не подпрыгнув на месте. – Я хочу, чтобы Ты был здесь. Но я не хочу, чтобы от Тебя… пахло смертью. Понимаешь?» Нет. Он не понимал. Телеведущий видел это по Его лицу, по лёгкому собачьему наклону головы: как можно желать присутствия, но отвергать его неотъемлемый атрибут? Как можно отделить сущность от её проявления? Прошла долгая минута. Тишину нарушал лишь отдалённый, приглушённый гул города за окном. Дипломатия провалилась. Слова Репортёра оказались сведены к нулю, как если бы жертва буллинга сказала «стоп, мне неприятно» школьному хулигану. Пустой звук, не имеющий никакого веса. Оставался последний аргумент. Аргумент действия. «Ладно, – вздохнул Телеведущий. – Раз уж договориться не вышло, придётся на практике показать». Не дожидаясь ответа, не глядя на неподвижную фигуру у окна, он развернулся и твёрдыми шагами направился в сторону ванной комнаты. Из-за двери вскоре послышался резкий звук поворачивающегося крана, за которым последовал шум мощно набирающейся воды. Спустя время он вернулся обратно, держа в руках пушистое банное полотенце. Воздух в ванной за спиной Репортёра был влажным и тёплым. Он протянул руку, чтобы взять Бледного за запястье. Мышцы под холодной кожей напряглись, стали твёрдыми и неподатливыми. «Не хочу!» – прозвучало капризно и резко. Гость отдёрнул руку с такой силой, что Телеведущий чуть не потерял равновесие. Упрямый, почти детский протест. Он отступил на шаг, спиной упёршись в стену, скрестив руки на груди. Вот так, подумал Репортёр с истерической долей юмора. Он уговорил Его не убивать себя, но не может уговорить помыться. Абсурдность ситуации давила на него тяжелее, чем страх. «Никто не хочет, – сквозь зубы процедил Телеведущий, набираясь храбрости, которой у него не было. Голос дрожал, но он старался говорить твёрдо. – Но иногда надо. Это необходимо». Он снова сделал попытку, уже не прося, а действуя. Ухватился за тощую, но невероятно сильную руку и потянул на себя. Это было как пытаться сдвинуть с места бетонную плиту. Бледный упирался, Его тело стало неподвижным, инертным грузом. Он не сопротивлялся активно, не отталкивал, а просто не двигался, всем Своим существом выражая несогласие. «Я сказал, не хочу…», – повторил Он, и в Его голосе зазвучали нотки раздражения. И тогда случилось нечто совершенно неожиданное. Гость медленно, с преувеличенной театральностью, поднял правую руку и демонстративно показал Репортёру средний палец. Жест был исполнен крайне неестественно, что было ясно: он где-то подсмотрел его и примерно понимал, что он означает нечто глубоко неуважительное и протестное, но не до конца осознавал всей идиоматической силы. Телеведущий зажмурился и сомкнул губы в тугую ниточку. Неуместный смех подкатывал к горлу, смешиваясь с остатками страха и отчаяния. «А я сказал, надо!» – взвизгнул Репортёр. Он упёрся ногами в пол, схватился второй рукой и, рыча от натуги, потащил. Это было унизительно и нелепо: он, вспотевший, уже красный от усилий, вцепился в неподвижного Гиганта. Пот стекал по вискам, дыхание стало прерывистым и хриплым. Шаг. Ещё шаг. Телеведущий чувствовал, как дрожат его собственные мышцы, как ноют связки, но отступать было поздно. Он вложил в эту борьбу всю свою злость, всё накопленное отвращение и страх. И понемногу, миллиметр за миллиметром, он сдвигал эту гору. Бледный не помогал, но и не сопротивлялся по-настоящему. Казалось, Его любопытство, «что же будет дальше», перевешивало желание остаться грязным. Наконец, они вползли в ванную комнату. Пар от горячей воды застилал зеркало и керамическую плитку. Репортёр, запыхавшийся, с разгорячённым лицом, прислонился к косяку, пытаясь отдышаться. Гость стоял посредине, на Его лице застыло выражение глубокой неприязни. Чёрные глаза смотрели на льющуюся воду с явным презрением. «Вот… – Телеведущий вытер лоб тыльной стороной ладони. – Теперь… раздевайся». Ответом было молчание. Бледный лишь сузил глаза, Его пальцы сцепились перед собой. Ясно, понял Репортёр, чувствуя новую волну усталости. Придётся делать всё самому. Снова. Пальцы потянулись к пряжке тёмных штанов. Металлическая застёжка сдалась с глухим щелчком, молния расстегнулась с тихим шипением. Ткань, тяжёлая, пропахшая землёй и металлическим душком, грузно сползла на кафель. Потом стянул с Него нижнее бельё. Телеведущий умышленно расфокусировал взгляд, скользнув по бледной, гладкой коже где-то в районе таза, не позволяя мозгу зафиксировать детали. Ему было не до анатомических изысков. Он схватил всю одежду, ощутив на ткани застывшие, жёсткие пятна, и швырнул её в старый эмалированный таз, стоявший в углу. «Садись», – скомандовал Репортёр, хлопая ладонью по поверхности уже набранной воды. Бледный посмотрел на воду с таким выражением, будто Ему предложили лечь в кислоту, но Он всё равно медленно, с величайшей неохотой, перешагнул через край ванны. Длинные пальцы впились в эмалированный борт. Движения были угловатыми и неловкими. Он опустился в воду, и Его длинные конечности нелепо поджались. Телеведущий взял гель для душа с резким ароматом хвои, который всегда казался ему слишком навязчивым, хоть и эффективным, но сейчас он был желанной заменой тому смраду, что витал в воздухе. И прежде чем начать мытьё, он достал из шкафчика небольшую щёточку для ногтей, смочил её под струёй воды и, сделав глубокий вдох, взял руку Гостя. «Дай сюда, – буркнул Репортёр, не глядя Тому в глаза. – Тут... нужно почистить». Он принялся дотошно вычищать тошнотворные тёмные остатки из-под ногтей. Щетинки скребли по твёрдым пластинам, крошечные частицы отделялись и падали в воду, медленно окрашивая её в мутноватые, землисто-бурые тона. Телеведущий работал с особо сосредоточенным видом, пытаясь не думать о природе этих загрязнений. Он видел, как вода мутнеет, и старался дышать ртом, но сладковато-металлический дух всё равно стоял в воздухе. Бледный почти безучастно наблюдал за этой процедурой, лишь изредка шевеля пальцами, когда щётка касалась особенно чувствительного места. Он был явно раздражён. В уголках Его губ залегла напряжённая складка, а взгляд стал тяжёлым и недовольным. Но Он сдерживался, подобно домашнему животному, которое, будучи не в восторге от купания, всё же не осмеливалось пустить в ход когти. Лишь лёгкое подрагивание мышц выдавало внутреннее сопротивление, которое Он подавлял силой воли. Закончив с руками, Репортёр наконец выдавил обильную порцию геля на мягкую мочалку и, задержав дыхание, прикоснулся ею к спине Бледного. Кожа под мочалкой была холодной, почти ледяной, и непривычно гладкой, без единой шероховатости или волоска. И хотя Репортёр уже не раз касался Его по разным, порой куда более интимным поводам, это каждый раз шокировало. Под тонким слоем кожи явственно проступали другие текстуры: твёрдые гребни выступающих сухожилий, острые грани костей, скрывающиеся под поверхностью. И почему-то всякий раз в голове у Телеведущего возникала забавная и неуместная ассоциация с речными голышами: такими же гладкими, холодными и твёрдыми на ощупь. Он тёр Его, и пена сначала почти не появлялась, словно Его тело отталкивало мыло, отказываясь его принимать. Но постепенно, под настойчивыми, почти яростными движениями Репортёра, белая, пузырящаяся шапка начала расти, покрывая бледно-серую спину. Телеведущий мылил Его плечи, шею, с силой тёр длинные руки, затем ополаскивал мягкие, чёрные волосы, и от них тоже начинал исходить тот же навязчивый аромат искусственного леса. Он успешно смывал не только грязь, но и сам шлейф смерти. В процессе Репортёр открывал для себя странные, тревожащие вещи. Там, где у человека были бы лопатки, у Гостя под кожей прощупывались какие-то дополнительные, несимметричные уплотнения, словно рудименты. Хребет казался слишком гибким, позвонки выступали более чётко и остро. От явного недовольства и внутреннего напряжения позвонки даже приподнялись под кожей, создавая неестественный рельеф, похожий на то, как у кошки поднимается дыбом шерсть вдоль спины. Гость терпел изо всех сил. Каждый нерв в Его теле кричал о необходимости немедленно прекратить это унизительное действо, вырваться и, возможно, даже слегка придушить настойчивого чистильщика, просто в назидание. Ох, как ему этого хотелось! Но Он сидел с невозмутимым видом мученика, вцепившись пальцами в край ванны. Лишь недовольное пыхтение и короткие, шипящие выдохи, когда струи воды попадали ему в лицо, выдавали Его истинные чувства. Он отворачивался, когда пену смывали с головы, но не сопротивлялся, позволив этому продолжаться, словно расплачиваясь таким образом за Свою несносность. Репортёр уже почти закончил, сосредоточившись на груди, когда раздался Его голос, глухой и язвительный, прозвучавший сквозь стиснутые зубы: «А ниже пояса мыться не будем? Или там само отмокнет?» Казалось, ещё мгновение и всё показное терпение лопнет, как мыльный пузырь. Он сидел, напряжённый, готовый накинуться, Его пальцы всё крепче впивались в край ванны. Телеведущий вздрогнул, застигнутый врасплох. Мочалка замерла в воздухе. Он почувствовал, как по щекам разливается горячая волна, а уши наливаются жаром. «Ты и так уже в пенной ванной сидишь, – поспешно пробормотал он, стараясь не смотреть в ту сторону. – Там и так всё... достаточно чисто. Никакого смысла тереть дальше». Он солгал, и солгал неубедительно. Настоящая причина – сковывающая робость. Мысль о том, чтобы прикоснуться мочалкой туда... Ну уж нет. Этого не будет. «Врешь, я же чувствую. – тихо произнёс Бледный. – Боишься, что ли? Или стесняешься? Реагируешь так, будто в жизни не прикасался к пен—» Смущённый Телеведущий, не дав Ему договорить похабное слово, решил позволить себе озорство. Рука сама потянулась к краю ванны, сложилась лодочкой, и он резко брызнул водой прямо в каменное, невозмутимое лицо Гостя «Да расслабься ты!» – выпалил Репортёр, и на его губах расцвела та самая лучезарная улыбка, которую тысячи зрителей привыкли видеть на телеэкранах. Даже нервный смешок звучал теперь по-другому, светлее и беззаботнее, будто он и вправду просто дурачился с приятелем, а не мыл в ванной “недочеловека”. Капли, сверкая в свете лампы, скатились по Его мягким чертам лица. Телеведущий тихо хихикал, чувствуя минутное торжество. И прежде чем он успел моргнуть, длинная рука метнулась вперёд с молниеносной скоростью. Холодные пальцы впились в его волосы. Он не успел вскрикнуть. Его с лёгкостью, почти без усилия, рванули вперёд и с размаху окунули с головой в наполненную ванну. Мир исчез. Вода хлынула в нос, в рот, залила уши. Он захлёбывался, барахтался, пытаясь оттолкнуться от скользкого дна, но железная хватка на затылке не ослабевала ни на секунду. Он видел сквозь мутную воду и пену размытые очертания бледных ног, чувствовал, как его собственные одежды мгновенно намокают, становясь тяжёлым грузом. И тут его сознание зафиксировало ужасающую деталь: в воде плавали мелкие тёмные частицы, крошечные ошмётки чего-то, что напоминало мясо и грязь неизвестного происхождения. Волна тошноты подкатила к горлу, смешавшись с паникой от нехватки воздуха. И так же внезапно, как всё началось, его отпустили. Он вынырнул с судорожным, хриплым вдохом, отчаянно хватая ртом воздух и отплёвываясь от мерзкого привкуса. Вода ручьями стекала с волос, заливая глаза и затекая за воротник. Он был мокрый до нитки, униженный, в бешенстве и с подкатывающей тошнотой от осознания, чем именно была насыщена эта вода. Перед ним, всё так же сидя в ванне, был Бледный. С Него тоже стекала вода. Его чёрные волосы слиплись на лбу. И на Его лице… на Его лице впервые за весь вечер играла самая что ни на есть настоящая, живая ухмылка довольного проказника. Он выглядел… чистым. И чертовски довольным собой. Репортёр, откашливаясь и давясь водой, с трудом поднялся на ноги. Он был промокший до нитки, в лёгких булькала вода. «Тупица!» – прохрипел он, срывая с себя мокрую, тяжёлую футболку и швыряя её в угол. Гость, не переставая улыбаться и посмеиваться, медленно поднялся из ванны. Вода с Него хлынула на пол, но Он, казалось, этого не замечал. Он резко встряхнулся, совсем как большой пёс после купания, и брызги разлетелись по всей ванной комнате, долетев даже до потолка. Затем Бледный, словно не доверяя человеческому способу очищения, принялся умываться по-своему. Он провёл длинным, шершавым языком вдоль руки, тщательно слизывая остатки пены, а потом повторил тот же торопливый жест на Собственном плече, точь-в-точь как зверь, приводящий себя в порядок после мытья. Затем Он несколько раз провёл сжатой в кулак рукой по влажным волосам, растрёпывая их с какой-то почти кошачьей небрежностью. Эта привычка выглядела настолько естественно для Его натуры, что на мгновение казалось, будто человеческое обличье лишь временная оболочка, а под ней скрывается нечто гораздо более дикое и животное. «Неужели Он всегда так мылся? – пронеслось в голове у Репортёра. И тут же его будто обожгло новой мыслью, от которой кровь отхлынула от лица. – А этот рот... этот самый рот... Господи, я же целовал его...» Он сглотнул, внезапно ощутив во рту привкус чего-то чужого и потенциально мерзкого. «Не понравилось? – спросил Гость с притворной невинностью. – А вот Мне очень». С этими словами Бледный сделал шаг вперёд. Прежде чем Телеведущий успел отреагировать, костлявые пальцы впились в его плечи, прижимая к стене. Вырывающееся тело Репортёра оказалось в ловушке. Гость наклонился и провёл шершавым языком по его щеке, затем по лбу, настойчиво вылизывая лицо, словно очищая сородича. «М-м-мф! — вырвалось у Телеведущего, когда холодная склизкая поверхность скользнула по его губам. Он затряс головой, пытаясь увернуться, но хватка лишь усилилась. – Фуу... Прекрати! — его протест тонул во влажных звуках, сопровождавшем каждое движение языка.» Раздалось громкое причмокивание, когда Он обработал нос, затем повторил это на другой щеке. Язык скользил по коже с настойчивым хлюпаньем, оставляя за собой липкие, холодные дорожки. «Вот видишь, так намного правильнее. Гораздо естественнее, чем эта мерзкая хлорированная вода из ваших ржавых труб.»