о чем еще говорят мужчины

В течение всей жизни Дэниелу пришлось наблюдать этот сюжет во всех творческих изысканиях мужчин определенного возраста — к какому бы возрасту он сам ни принадлежал; почему ты не разведешься, зачем ты изменяешь, кто мы друг другу? Банальщина. Когда он женился во второй раз, Арман сказал ему: — Когда это все кончится — не приходи. Не хочу знать. Но пришел сам. И снова, и снова. В своей собственной жизни Дэниел был героиней бесконечного мыльного сериала, напряженные отношения которой приковывали зрителей к экрану уже серий пятьсот — и которая то не могла выйти замуж за нужного, то выходила не за того. И конечно же, на определенном количестве серий грех не воспользоваться аркой об амнезии. В его двадцать всё в основном про секс, не только его отношения с Арманом — каждый вкус в жизни усилен до степени умирающего солнца, и он живет, как животное. После стольких лет трудно вспомнить, когда правда начала просачиваться, когда он узнал (снова) про всю эту вампирскую муть; в какой-то из разов, когда проламывал Арманом стену, всё встало на места. И тогда Дэниела мало интересовало, как там Арман рассказывает своему мужу, где был, как прячет следы и тому подобное. У него были тогда еще таких же где-то трое; просто не его проблемы. Со всеми его друзьями и к ним причисленными всё было примерно одинаково — он приходил, куда звали и не звали, расчерчивался; болтал без умолку, влюблялся всё больше в собственный голос, упивался тем, что ему есть что сказать. Если было с кем переспать — было, если нет — похуй, но обычно было. Некоторые приходили трахаться чаще других. Дэниел доставал тараканов из волос и стаканов, спал на голом полу и учился выводить с одежды рвоту и сперму. Это все было совершенно не важно, пролетало мимо сознания в пользу того, каким сияющим, невьебенным, сильным он себя чувствовал, когда гипноз его пустопорожних слов срабатывал и он чувствовал, снова — прервавшееся дыхание, чуть остекленелый взгляд К сожалению, даже тогда, в калейдоскопе всех возможных и запредельных вещей, ничего не могло сравниться с ним. В большинстве случаев он пил, курил или употреблял. Просто так проходили дни. Дэниел долго думал, что никакая это не зависимость, он не думает про то, когда же ему уже прибухнуть, заторчать — просто это делал. Просто все его друзья так жили, и в этом не было ничего важного. Другое дело — когда самый опасный хищник на планете, старше, чем конституция его проклятой родной страны, впервые пробует героин. Арман за свои сколько-там-ему-миллионов-лет много чего не делал, как оказалось. К моменту, как современная фармакология сделала свой титанический шаг, он уже не нуждался в частой охоте. Он выбирал жаждущих умереть, слабых — но никогда пьяных. Не пил больной крови, так что трамадола от онкологических больных ему не досталось. И вот, в его дерьмовой съемной квартире, под светом тусклой лампы, древний монстр нетерпеливо затягивает жгут на его руке и мгновенно находит вену; непознаваемые электрохимические реакции связывают человеческое тело и немертвое, когда Арман пьёт его кровь и поит своей. У Дэниела нет слов, чтобы описать, что меняется в Армане, когда тот превращается в текучий песок в его руках. Остается только только наблюдать, чувствовать, как его топят в шелке, но понять, что забирает с собой дракон — он не может. Но он может заменить лампочку на своей кухне. Покрасить стены. Съехать из этой чертовой дыры при первой же возможности и начать заботиться о том, чтобы от его одежды не пахло потом. Он может не просто удерживаться на работе, а быть замеченным. Когда его берут в штат журналистом, Дэниел решает, что он знает, чего точно хочет в жизни. Он говорит: — Я люблю тебя. Я всегда буду тебя любить. Сделай меня своим. Ему не нужно просить о темном даре другими словами, на любые он бы получил в ответ: — Это не то, чего ты хочешь на самом деле.        В какой-то момент Арман, с красным карандашом в руке, задумчиво и медленно выверяющий страницы его черновика, исчезает. Он закрывает за собой дверь эпохи случайных людей на его диване, уходя последним. На самом деле, не совсем, он начинает истаивать из жизни Дэниела после того случая, как Дэниел притащил в его — их? — квартиру мальчика лет двадцати и криво, погано улыбаясь, прошептал Арману на ухо: — Я ему за всю ночь заплатил, никто не хватится. Пацана утром в квартире не было, но Дэниел эту ночь помнил плохо. Он вкатился в свои тридцать уже будучи женатым, и отчаянно, как никогда в жизни, пытающимся. Магия пропала, вымылась из его тела, и все стало даваться кровью и потом — брак, дочь, попытки не сорваться. Жалеть не приходится, потому что, наконец, у него есть слова для того, чтобы описывать настоящие вещи — острые, четкие, он может двигать горы и знает этому цену. Тогда кажется, что хорошо так любить свою жену — с трудом, продираясь через каждый день своего существования, будто своими мучениями он доказывает, как сильна его любовь. Сколько он готов долготерпеть. И, возрадуйтесь! Дэниел видит знакомый профиль, незнакомое роскошное шоколадное пальто на террасе в верхнем Ист-Сайде; он приехал один, он подписал договор с издателем. То, чего он на самом деле хотел, когда ему было двадцать, совпало с тем, что он смог получить, и холодный осенний ветер принес ему шлейф ароматы красоты и свободы, которую он утратил. Арман взял его за руку, и с того момента Дэниел окончательно превратился в своего отца. У него не было каких-то особенных переживаний по поводу развода родителей — он наблюдал эту обреченную историю с детства. Мать и отец долгое время жили, как соседи, не расходились из-за него и денег. В этом смысле их дом был достаточно благополучен — любовь угасла, но два взрослых человека не пытались разрушить жизнь друг друга из-за этого. Они ругались — часто при нем; мать была страшно громкой, отец перепортил всю посуду в доме по нескольку раз. И все же, Дэниел почувствовал, что почему-то важно, что отец скрывает свою любовницу. В этом не было никакого смысла. Мать могла отчитать отца за то, что он по потаскухам шляется, прямо за ужином. Даже почти беззлобно. У неё, наверное, тоже кто-то был, но, как и положено даме, хорошо и глубоко спрятанный в её сумочке, между перчатками и кошельком. Отец не придумывал оправданий своим исчезновениям. Пока не начал. Сидя на постели в отеле, не глядя на Армана рядом, Дэниел звонил жене из Нью-Йорка и без запинки говорил: — Я на пару дней задержусь. Вчера меня Джонни потащил на вечеринку, познакомиться со всякими важными мудаками… Ну там завертелось. Он мой агент, он знает, как лучше. Приходится лицом торговать, им нравится, что я грублю. Не напивался. Да выпил, конечно, как мне с ними разговаривать-то еще? Нет, просто два Манхэттена весь вечер с собой таскал. Я себя контролирую. Ведь когда врешь о том, что сорвался, нельзя говорить, что ты полностью держал себя в руках и был чист, как первый снег — тот, кто тебя хоть раз забирал из притона, не поверит в такую хуйню. Надо ей дать в руки обычный поводок — он может контролировать себя, но под присмотром. Как же хорошо за ним присматривают. Он остался на два дня, а через месяц перевез всю семью в Бруклин. Родители развелись, когда Дэниелу было шестнадцать, но на тот момент женщина отца уже год как дала ему отставку. Их брак выдержал измену, хотя мать бы его отпустила. Он любил Элис, всем сердцем; но проблема была в том, что даже биение этого сердца могло продолжаться только из-за другого. И этот другой не делал его жизнь проще. Легко было не помнить ничего и смело отвечать, что счастливее дня его свадьбы был только день рождения дочери. Но воспоминания вернулись с ним, и теперь Дэниел помнил; между иглами и сигаретами, вспышки ясности — настоящие, ценные слова и мысли; наконец, гравитационное равновесие между зияющей черной дырой внутри него и ненасытностью чудовища, желающего поглотить новый мир. Их путь через бесконечную ночь. Каждая его талантливая строчка появилась, только потому, что — ему приходилось обьяснять мир самому старому на свете трехлетке словами, которые он бы понял; — ему приходилось выживать, испытывая желания, невыносимые для живого тела; — он был готов на все, чтобы заслужить хоть йоту одобрения от Него. Каждый раз Арман мог увидеть в мире уродливое, беззащитное, страдающее, и направить его взгляд. Элис вычитывала все его тексты. Когда она возвращала ему манускрипты, на клейкой бумаге всегда оставляла какую-то теплую записку — с обещанием удачи. К сожалению, Дэниел никогда не мог ценить то, что досталось ему забесплатно и безусловно. И к еще большему сожалению, с возрастом все стало лучше. Секс стал лучше, разговоры — интереснее. Вместе они выглядели хорошо. Было приятно выйти с Арманом куда-то вместе, пробегая по грани приличия — приводя своего хорошего знакомого на мероприятие, где вас ждут с супругой, оставаясь до глубокой ночи в дорогих ресторанах. Героин больше не мог околдовать его, а древняя кровь с каждым годом рокотала все громче. (Но Арман мог; Арман просил, и Дэниел ставился, только ради него. Этого было достаточно.) Конечно, в Нью-Йорке можно было найти все, что угодно, включая анонимных зависимых от крови чудовища, но Дэниелу все равно не к кому было обратиться с этой проблемой. Но он сохранял функциональность. Получил Пулитцеровскую. Его лицо стали печатать на обложках книг, потому что оно тоже продавало. Арман приходил к ним домой. Любимая игрушка его дочери — огромный кукольный дом-театр — подарена им. С Элис они развелись не из-за этого. В один проклятый вечер, когда Дэниелу ужасно не хочется, чтобы Арман снова уезжал в Калифорнию, он спрашивает: — Почему ты не уйдешь? Арман прекращает разглаживать воротник рубашки, которую складывает в чемодан и застывает, как статуя. Его глаза загораются в цвет фосфорных ламп за окном. — Почему ты не уйдешь? — отвечает он эхом. — Потому что ты не обещал быть со мной всегда, а она поклялась. — Я буду с тобой до конца твоей жизни, — Арман возвращается к разглаживанию несуществующих складок, — Это ты, в конце концов, оставишь меня. У них уже был этот разговор; на самом деле, Арман исчез, когда Дэниел попросил — потребовал — дать ему вечность или проваливать. Кажется, он так сказал, что-то очень дерзкое и пошлое. — То есть, мы оба боимся одиночества, понятно, принято, — Дэниел, кажется, искал по номеру отеля свою одежду, нахохлившись, как воробей, — только решение этой проблемы полностью в твоих руках. И они ругаются о вечности, как супруги ругаются о неоплаченном счете за квартиру и поездке к матери на Рождество. Как все супруги, в какой-то момент начинают сводить счета — кто кому должен, кто кого предаст, и сколько выборов было сделано в чью пользу. В какой-то раз Дэниел спрашивает, что Луи вообще думает по этому поводу, и забывает о его существовании на следующий день. Элис вскоре подает на развод; с мягчайшей, теплой улыбкой, полной смущения и решимости сама отдает ему документы за ужином. Это было неизбежно. Он почти не бывает дома и они слишком разные люди. У неё кто-то есть. Дэниел почти не помогает ей воспитывать дочь. Потом в каждом интервью Дэниел будет говорить, что именно развод заставил написать его «Хэйт Эшбери»; что он оказался в точке, где был вынужден переоценить всю свою жизнь, взглянуть правде в глаза. Прощальные пот, кровь и слезы для его немой музы. Но это не было правдой, и так говорил он только из чувства вина. Элис ушла, и Дэниел стал давить. Он вспоминал каждый момент своей жизни, который стал бы идеальным для того, чтобы начать из него вечность, и желчь копилась. Дэниел представлял, как бы сложилась его жизнь теперь; представлял, как находит Луи и заставляет его отказаться от Армана, отпустить его на свободу, к нему. Но Армана никто не держит — и никто не запрещает ему поделиться вечностью. Так что желчь копится и выплескивается, очередной уродливой руганью. — Мне почти сорок, блядь, лет! — кажется, тогда он разбил бокал о мраморный пол их квартиры для встреч, — Всё уже произошло, я один. Я один и старею, и жду, когда ты соблаговолишь сбежать ко мне на минутку. Мне не двадцать! Это уже, блядь, неприлично — заниматься такой херней в моем возрасте. Выбирай, или мы заканчиваем, по-настоящему. Хрен знает, чем он думал. выставляя ультиматумы в этой ситуации. Но через два года после этого разговора он был снова женат, его новая жена — младше его на десять лет и беременна. Возможно, это был знак возрастного кризиса, а может, годы употребления и проворачивания его памяти в блендере все же сказались на состоянии его мозга. С тех пор жизнь стала понятной, закономерной — его брак продержался еще пару лет и развалился, потому что Нэнси была совсем не дура и заслуживала в жизни большего, а он не прекращал думать только о себе и изменять. У него наконец стало получаться писать так, чтобы через пару лет не было страшно перечитывать. У него появилось наследие — можно было писать о чем угодно, издатель мог бы продать даже среднюю его книжку. Поменялись фотографии на обложках — теперь его лицо продавало не гонзо, а серьезную расследовательскую журналистику. Он был хорош — закономерно последовали красивые романы и еще один Пулитцер. И все же, в глубине своей души, а то есть — между сотой и сто первой правкой черновика — Дэниел отлично знал, что искра погасла. Каждый раз он загонял себя во все более и более опасные места, каждый же раз обнаруживая, что как будто физически потерял способность испытывать перед чем-то настоящий страх. Издатель обожал его за это, а сам Дэниел просыпался от этого ночами, ощущая дурноту. В две тысячи пятом году Арман вернулся на две недели. Это случилось после первого инфаркта Дэниела — тогда к нему даже приехали обе дочери и обе жены. Все последствия всех его жизненных решений — в одной палате. Было страшно, и доктора почему-то настаивали, что боятся инсульта, хотя это совсем не инфаркт, и может быть, они имели в виду инфаркт мозга — Дэниел ничего не понимал. После больницы, когда его выписали и девочки неловко проводили его до дома, на том же такси отправляясь в аэропорт, Арман вернулся. — Вот в чем был план, скажи мне, — Дэниел спрашивает, когда они сидят на скамейке, ожидая приближения полуночи, — развлечься, пока меня хватит, а потом найти себе еще кого-то, кто тебя отвлечет от твоего унылого мужа? — План был, — Арман вздыхает, — дать тебе спокойно пожить и умереть. Я почувствовал, что твои жизненные силы на исходе. Не знаю, как ты выкарабкался. Я ждал, что твое тело перестроится на путь смерти, и пришел бы к тебе. Держал бы тебя за руку, дал тебе вспомнить. Он молчит. — Убил бы? — Дэниел не может сдержать себя. — Конечно, — Арман не меняется в лице, — я бы подарил тебе самую прекрасную смерть, как обещал. Никакой боли. Полную достоинства. — Мог бы для разнообразия подарить мне что-то ощутимое. Часы, например, — Дэниел пожимает плечами от холода, — подставку под бокал. Чтобы я смотрел и тебя вспоминал. — Я подарил тебе остров. — Что? — Остров, — Арман тонко ему улыбается, — но ты не хочешь об этом вспоминать. После этого они встречаются уже только в Дубае, и Дэниел не помнит ничего; но он знает, что много лет ничего и никто не мог его напугать — ему было больно, его унижали, ему угрожали, но он уже давно ничего не боялся, как будто разучился. И вот, тощий мальчик по имени Рашид в подчинении старого вампира заставлял кровь в его жилах холодеть. И затем, все произошло. Интервью закончилось. Когда они остались одни; когда Арман почти выпил его до конца, гладя его по лицу, он сказал: — Луи никогда не рассказал бы тебе, а я расскажу. Ты не знаешь, почему на самом деле у них с Лестатом все так сложилось. Хотя ты наверняка уже все записал в своих желчных заметках и обратил внимание, — его холодные пальцы перебирали кудри Дэниела, пока тот бессильно смотрел в кружащийся потолок. — Как быстро он согласился на вечность с тем, кого не любил. Любил, конечно, но недостаточно, чтобы быть уверенным. Знаешь, на что он согласился на самом деле? Дэниел не мог ответить. — На власть, — продолжил Арман, — он увидел власть в Лестате. Он возжелал его тело, но еще больше — быть таким же сильным и владеть ночью, как владел деньгами и людьми. Этого на самом деле хотят все люди. Вечность без власти — бесконечная пытка. Это цитата. Жаль, что у тебя не будет источника, чтобы сослаться. На возражения у Дэниела тоже не было сил, поэтому он вспоминал — что мог — зная, что Арман не может не видеть его памяти сейчас. — И посмотри на тебя. Больной и старый, а все так же хочет иметь надо мной власть — и добился её. Будь по твоему. И его превращение и правда было сродни теплой ванне после тяжелого дня. Потом — наступил голод, одиночество, голод, одиночество. Страшная, непредставимая человеком ломка. Вся его человеческая жизнь как будто стала неважной и тусклой, несмотря на то, что в ней был Арман. Не было ничего удивительнее в ней, чем первый глоток крови его создателя. И этот ублюдок тут же исчез, конечно же, в наказание — за очередную дерзость, нарушение границы, о которой не потрудился сообщить. Посмертие вернуло ему все стертые воспоминания, но это было не важно — наконец Дэниел мог честно не переживать ни о каких человеческих вещах, потеряв со смертью ту часть себя, которой было бы за это стыдно. От грубого монтажа его памяти некоторые вещи он помнил одновременно по-разному, все равно не мог сам себе верить — и в чем был смысл держаться за прошлую жизнь? В первый год его жизни ни обида, ни страсть, ни любовь не могли быть сильнее, чем голод, и утолить его могли две вещи — кровь и тексты. Спасибо на том, что Таламаска снабдила его отличным редактором. Кровь всё время была жидковата. В одну ночь, когда он охотился в Чикаго во время книжного тура и разговаривал со стенами, птицами и столбами, надеясь пробиться через стену унижения от архитекторов их существования, он сказал, вдруг громко и четко: — Это скучно!              В воздухе повис призрачный запах соли. Как будто кто-то выбросил окровавленное белье в окно прямо на улицу.        — Люди предсказуемые. Люди слабые. — Дэниел продолжил, — Я слушал Луи и думал — надо же быть, конечно, наглухо ебнутым, не ценить себя, чтобы у тебя был мужчина рядом, готовый растить твоего ребенка и содержать твой бизнес, и тебе что-то не нравилось.              Он знает, что Луи его никогда не слушает.        — Теперь я думаю, что он сошел с ума не от этого; когда ты только начинаешь никакого чувства вины нет. Раж от охоты перекрывает всё. Но это ненадолго; пара лет, тебе все еще нужно убивать каждый день, но при этом ты невероятно скучаешь. Конечно, он хотел разрушить все — хоть где-то ему стало бы интересно. Ему так хочется надеяться, что он слышит шорох за спиной. Луи говорил ему, что между вампиром и его создателем всегда есть незримая связь, и если сосредоточиться на ней, то они всегда найдут друг друга. Но что поделать, если их связь всегда ощущается как снятая заживо кожа, оголенный провод и опустошение? — Это твое наказание мне? Запах крови ему пока только кажется.