Гореть

      В тот день дул сильный ветер. В самый раз для раздувания огня, что вовсю расходился по его квартире. Его трясло, но одновременно с этим он был до ужаса счастлив, улыбался, как придурок, не осознававший своих действий, создавший настоящий хаос в своей жизни, но он был доволен. Этот разгром понесёт бедствия не только ему, но, Господи, это его не волновало. Оставалась лишь одна мысль, не дающая покоя: как он до этого дошёл?       Жизнь вокруг осточертела, замучила, убивала, утомляла и делала всему этому подобное. Алфёдов ежедневно вёл дневник, где писал и писал об этом. Каждая страница была потрачена на выговор души и поиски нормальной жизнь. Возможно, он плохо искал, а, возможно, ему правда было необходимо уйти, но дневник и собственные мысли не давали ответы на его вопросы. Перечитывая раз за разом свой скачущий местами и кривой почерк, Алфёдов понимал, что это не создаст ему жизнь мечты.       Говоря о мечтах... У него их не было. Алфёдов вовсе не знал, чего желал и что ему нравилось. Он точно знал, что его настоящее приносит ему одни лишь несчастья, а понимания и решений в голове не находилось. Алфёдов часто лежал на кровати, что была чуть ли не первой полита бензином, и думал о своей сущности и тех мечтах. Помнится, как люди рассказывали с особым удовольствием о том, что приносило им удовольствие, о том, что они желали сделать, о том, что было их целью на жизнь. У всех этих людей была осознанность и уверенность, дающие твёрдую почву под ногами. У него же было ничего и беспросветная тьма своего будущего и самого себя. Смотря в зеркало, Алфёдов не понимал, не знал и не желал всего этого. Лишь бы кончилась эта тоска. Лишь бы кончилось всё.       Сегодня ничего нового. Лил сильный дождь, осень вовсю уже разошлась, по прогнозу дальше только хуже. Меня это выводит уже какой раз. Вроде, ношу зонт с собой, а промокаю насквозь. Меня раздражает этот город, здесь нет ничего, что вызывало бы у меня хоть какой-то радости. Здесь нет никого, кто бы меня ждал, кому я хоть был бы нужен. Я не понимаю на кой чёрт сюда рвался. А ведь там, дома       Это был первый раз, когда Алфёдов не закончил запись и со всей силы смёл дневник со стола. Он и сейчас помнит, как его трясло в тот момент. Дыхание спёрло, голова так кружилась, что стаканчик с канцелярией перед ним постоянно плыл. Да всё вокруг плыло и не создавало ясных образов. Руки его ухватились за стол, пытаясь удержать равновесие, но они были настолько слабы, что Алфёдов всячески пытался ухватиться за деревянную поверхность. Ноги начали сильно трястись, отчего он ими стучал по полу.       Алфёдов всё дышал и дышал и ещё дышал, он пытался вернуться в норму, озираясь по сторонам и ища какой-то знак, предмет, помощь в конце концов. Он не мог думать, он делал интуитивно, совершенно себя не контролируя. Он не мог произнести своего имени в голове. Господи, как его зовут?! Он окончательно растерялся и начал громко плакать, совсем теряя голову. Что же здесь произошло?! Что вывело его из себя? Глаза ужасно болят, тело ноет, слёзы всё скатывались и скатывались по щекам, падая на его одежду. Он глотал ртом клубки воздуха, никак не насыщаясь. Всё по ощущениям было тщетно. Он не мог даже смириться с этим состоянием. Он не чувствовал даже себя, не то что мир вокруг.       Он не помнил, как очнулся на полу, рассматривая потолок и шепча: «Алфёдов. Меня зовут Алфёдов». Зато помнил свечу с лёгким огоньком на столе. Он всегда зажигал себе свечки для атмосферы, маленькие огоньки его привлекали и даже самую малость помогали. Возможно, сейчас это горячее нечто не помогло, потому что оно было маленьким? Эта внезапная мысль стала чем-то ярким и вдохновляющим внутри.       Воздух стал приятным и насыщенным. Алфёдов лежал и спокойно ловил его носом, прикрывая глаза. На душе было совсем пусто, будто он вовсе не представляет из себя что-то живое. Хотелось спать, поэтому отказа не последовало. Тело так и осталось лежать на полу, тихонько посапывая. Ему давно ничего не снилось.

***

      Мама звонила, спрашивала, как у меня дела. Я знаю, какая она нервная, поэтому отмахнулся классическими словами в духе: «нормально, не переживай». Она поверила сразу и даже не задалась лишними вопросами. Появилось ощущение, будто ей всё равно. Скажу я правду или нет, её это не волнует. Она рассказала о жизни в родном городе. Отец в порядке, она тоже. Ничего необычного, всё такое же. Для них ничего не изменилось, кроме моего уезда, но почему-то мне кажется, что это не сильно повлияло на ход их жизни, возможно, они даже рады, что более под боком ворчащего и нудящего не будет. Возможно, для них это было моим лучшим решением.       Я купил сегодня свечку побольше, ранее никогда таких не видел, но, оказывается, они продаются в том же магазине, где я обычно покупал и маленькие такие. Удивительная вещь. Я зажёг её. Выглядит правда занимательно, но мне до сих пор не хватает ещё подобных, поэтому вместе с ней я зажёг свою маленькую, которая ещё не кончилась. Возможно, кто-то бы сказал, что это выглядит эстетично. Две белые свечки разных размеров стоят рядом друг с другом. Мне нравится это.       Атмосфера и впрямь его умиротворяла. Огоньки отзывались у него где-то в душе, отчего Алфёдов по-странному улыбался, рассматривая свечки. Он будто сам горел вместе с ними. Жил вместе со свечками и тлел без них. Теперь уже ложилось его тело на пол для сна, а в метре стоял хоть маленький, но огонёк. До чего же это было опасно, но Алфёдов не давал себе и мысли об этом, пока зажжённая им свеча горела и радовала его душу. Собственное спокойствие и уверенность были, куда важнее, чем всякие опасности и безопасности. Он наконец-то нашёл в чём-то покой, так зачем пудрить себе мозги условностями?       Алфёдов стал засыпать улыбаясь и надеясь купить ещё свечей.

***

      Я купил десять разных свечей. Честно говоря меня уже не волнует то, что происходит в жизни, я обычно думаю о том, как схожу в магазин и куплю ещё разных свечек. Мне не важен их цвет или аромат, я думаю об огоньках. У меня появилась идея поставить свечки почти везде в своей комнате и зажечь их. Думаю открыть окошко, чтобы дышать, если что, можно было. Порой я думаю, что хотел бы сжечь всё это место, в котором живу. Меня оно раздражает и ограничивает от полноты действий. Я всё равно ненавижу этот город, ненавижу эту квартиру, своих соседей и людей вокруг, так зачем себя мучить и оставаться здесь против своей воли? Я, вот, тоже не понимаю, но и настолько безрассудно себя вести я тоже не могу, это противоречит закону и стандартным правилам.       Но, всё же, какого будет размера это пламя моей квартиры?       Алфёдов в тот день испугался самого себя. Как ему в голову вообще могли прийти такие мысли? Это же звучит, как настоящий бред. Тем не менее он зажёг пять свечей. Две поставил неподалёку от себя на полу. Он трясущимися руками держал коробок и спички, подумывая о покупке зажигалки. Шапочка спички постоянно проходилась по шершавой поверхности коробка, но никак не зажигалась, отчего Алфёдов начинал сильно нервничать. Три на столе. Было спокойно и комфортно по крайней мере. Он успокаивал себя тем, что это ради его покоя и уверенности, а значит всё хорошо. Возможно.

***

      День за днём, неделя за неделей, свеча за свечой. Всё шло, как и прежде, но теперь Алфёдов порой подпаливал страницы дневника, завороженно наблюдая за тем, как оно тлело и угасало. Он смеялся, приговаривая, что это так похоже на него. Он всё меньше ел, но больше спал, предварительно зажигая очередную партию свечей. Теперь в конце каждой записи присутствует приписка: «Так спокойнее». Не важно, какое событие было описано ранее, он всегда приписывал это и закрывал пропахшую огнём тетрадку с жжёнными страницами и пеплом. Некоторые страницы, которые вызывали в нём неприятные воспоминания, были вырваны, а потом сожжены.       Под кроватью появилась канистра с бензином. Алфёдов лишь однажды проходил мимо заправки и купил эту «вещицу», так как в голове молотком стучало: «Это нужно. Оно понадобится».       Трезвость ума всё ещё чутка преследовала его, поэтому руки не притрагивались к новой покупке, хотя очень чесались сделать это. Кто знает, может, он машину себе купит.       Глупое оправдание, Алфёдов и сам уже понимал, что это бред. Ему стоило бы обратиться к какому-нибудь специалисту, чтобы помочь самому себе, но никогда дело до конца не доводилось. Находил какие-то номера, заставлял себя позвонить, но бросал трубку. Его разрывало чувство стыда и страха, что его засадят в какую-нибудь психиатрическую больницу и повесят клеймо психа. Такого ему точно не надо, поэтому все номера стёрты.

***

      Дневник больше таковым не был, все записи теперь напоминали о нужности огня в доме. Страницы с прошлыми записями постоянно сжигались, потому что въёживались трезвостью ума в голову. Это было ужасно неприятно. Алфёдов не любил своё настоящее, не любил уже будущее и свою голову, которая иногда внедряет ясные и отвёрнутые от тёплых свечек мысли. Это раздражало до такой степени, что трясло, поэтому на каждую тревожность, он зажигал ещё одну свечку. Комната уже вовсю была обставлена свечками, насколько позволяло место, чтобы окончательно не сжечь это место к чертям. Некоторые расставлены были на кухне, в ванной, в прихожей. Везде, где он только мог быть, но больше всего было в его комнате, на полу, где он обычно лежал и спал. Кровать так и остаётся однажды заправленной и не тронутой. Полки пыльные, стол тоже в пыли, только свечками пополняется и обновляется. Всё тут не тронуто, кроме свечей и пачек спичек. Алфёдов так и не купил зажигалку. Подумал, что это не так атмосферно и красиво. Мусорка полна использованных спичек. Свечи же обычно догорают до конца, не оставляя от себя почти ничего. Некоторый воск Алфёдов собирал и лепил свечу самостоятельно.       В один день ему снова позвонила мать с вопросами и рассказами о жизни, в основном он её выслушивал, иногда вставляя свои пять копеек или отвечая на вопросы, заданные женщиной. У них всё хорошо и так же нормально, совершенно без изменений. Алфёдов отвечал ей тем же, умалчивая о своём новом увлечении и намерении. Она слишком тревожная, маме уж точно не стоит знать. Мама резко ему на прощание сказала, что его Алфёдов всё так же ею любим и дома по нему скучали.       После прощания Алфёдов более не мог сдерживаться. Канистра с бензином полилась в первую очередь на кровать, так как та была полна воспоминаний о его тревожных мыслях. Потом чутка на стол из-за ужасного дневника. На полки, стены, пол и в особенности на свечи, которые моментально передали огонёк на жидкость. Вмиг всё заполыхало, и Алфёдов замер в проёме двери, завороженно наблюдая за тем, как всё вокруг ранее ненавистное сгорало. В нос ударил сильный запах огня, отчего ему пришлось уйти из дома на улицу, накинув на себя первую попавшуюся куртку и бежав по ступеням, ведь лифт слишком медленный.       С комнаты красиво веяло пламенем. Оно выходило из окна, показываясь языками. Алфёдов улыбался. Ему безумно нравился этот вид и то, что чувствовалось внутри. На улице уже был вечер, осень же, поэтому давно потемнело, отчего звёзды красиво смотрелись с ярко-полыхающим красным цветом. Это было что-то что навсегда поменяло его жизнь. Что-то что напомнило ему о счастье и чертовски приятных ощущениях. Алфёдов чувствовал пламя в себе и то, как оно разгоралось и сжигало всё на своём пути, прямо как в бывшей квартире.       В тот день дул сильный ветер, потакая разожжённому пожару. Алфёдов улыбался, как дурак. Ему было уже не важно, что это повлияло на других, что пожарные найдут следы бензина, свечей и спичек. Не важно, что все будут знать, что это именно он сделал. Совершенно не важно было о дальнейших разбирательствах. Сейчас он был счастлив.       Этот огонь нужен был ему, ведь так спокойнее.