Счастье лучше растёт подо мхом, нежели под хлоркой

Однажды, ещё давно, когда юношеские капризы только начали вырываться из своих почек, дабы вырасти в прекрасные листья, Лиама выслали из дома, наверное, одним из самых предательских способов, — назвав последним грязнулей, отправили в какое-то знойное место, которое в миг облепило подростка хуже любой грязи, что только можно было выдумать. Мальчику было двенадцать лет, когда он понял, что у собаки на привязи больше свобод и прав, чем у него и всех таких же "недощенков", обитавших в этой "идеальной конуре".

***

На дворе блистал июль, рождённый в этом году лучистым солнцем и свежескошенной травой. Июль был для всех во круге: для детей, пожилых людей, домашних ребят и всех-всех, кроме "придворных" в интернате самого Мойдодыра. — Хотя... почему МОЙдодыра? Уж лучше вылечу из окна, как птичка из клетки, чем этот кретин будет моим... Так вот. В интернате этого злосчастного Додыра. Да, так будет правильнее. Для кого? Уж для тех, кто чудом там остался жив честью и духом, так точно. Существовал, именно существовал парень, который остался собой в душе, но телом пришлось подчиниться, дабы совсем не сгинуть. Если бы он сопротивлялся этому стаду, то его вскоре бы затоптали нещадным образом. Так что лучше побыть волком в овечьей шкуре... хотя... он ли волк вообще? Много лет в мире грязнуль считали отбросами и последними нахалами. Да так ли это? Некоторые "чистюли" бросаются на никому ничего не сделавших грязнуль, как на свежее мясо, перед которым "невозможно устоять". А если они объединяются, то тут уж взаправду стая хищников может собраться. Все как один будут выть и терзать тех, у кого на лице пятнышко образовалось. Ладно, если б они ещё и признавали данную принадлежность. Так они всячески себя оправдывают и защищаются "гигиеной"! Нет, мои дорогие, ни гигиена это. Гигиена — это забота о себе, поддержанием чистоты тела. А то, что делают многие такие "заслуженные гигиенисты" — воспроизведение бреда сумасшедшего! Не спорю, конечно, везде есть неадекватные неандертальцы и разумные люди, но в гигиене их как-то много развилось, этих нравоучителей. И человеку, который за справедливость, это будет прекрасно видно. Нормально умываться пару раз в день, мыть руки, когда это вправду нужно, причёсываться, чистить зубы. Но никак не норма сдирать с себя кожу до крови; орать как бешеный, что "чистота — залог здоровья", при этом губя здоровье этой же треклятой "чистотой"; и бросаться со своим мылом на всех отличающихся. Да, чистота — залог здоровья, но по ним так и не скажешь. Лиам не знал, как, по мнению этого Додыра, должен выглядеть нормальный парень, но кроме живых мертвецов он никого не видел. Моментами становилось жутко, и доходило частенько до панических атак. Ведь не хотелось юному мальчику становиться живым трупом, что затем станет привидением, вечно блуждающим по этим коридорам, пропахших химией и строем, в тишине которых шаги Командира отдавались как удар капающих капель потёкшего крана об акриловую раковину — также чётко, постоянно и тревожно. Пока мерзкий горн ещё не дал оглохнуть, мальчишка осторожно слез с железной кровати, опустив холодные ноги на влажный пол, что никогда не был сухим — вечно в хлорке или в слезах ещё живых. Лиам был где-то на подобии карцера. Сюда отправляли всех, кто хоть немного отличался от других или, не дай Боже, пытался отстоять свои права. Здесь наш мальчик был один, ведь все остальные уже либо сдохли, либо так чудесно прячутся. Скорее всего, первое. Иногда выжившие утешали себя мыслью, что это всего лишь прятки. Кто лучше спрячется — победит. В награду была жизнь. Подростка отправили сюда за страшное преступление — он не вымыл руки утром(потому что после предыдущего наказания на руках остались жгучие ранки). Мда, так "отвратительно" даже самые жуткие маньяки не поступают, ага... Аргументом этих "чистильщиков" было: "на тебе пыль!". А о какой пыли может идти речь, если здесь, кроме паров хлорки и антисептика, ничего больше в воздухе не витало? Возможно, когда-то давно это место и вправду было замечательным. Когда от сюда вперемешку с тёплой водой лился детский смех. Сейчас тоже смех есть, но совсем не тот. Эти недоусмешки Командира скоро до белого колена доведут Лиама. Некоторых уже довели, правда, у них не только колени белые. Вот, правда, уже белые все! Даже загаров не желают допускать — якобы "грязно"! Хотя загореть здесь и не выйдет — на улицу их не выпускают, а окна застеклены и без ручек. Конечно, им дают иногда(за успехи в сумасшествии) витамин "Д". Он "Д", потому что от слова "дерьмо". Схема здесь проста, как дважды два: накосячил, отхватил, над тобой посмеялись, ты унижен. Так если бы реально косячил! Моментами просто вспоминали твоё бывшее поведение и наказывали, чтобы "ты опять не вернулся к прежним принципам". И в этом аду нужно досуществовать до совершеннолетия. Так и не факт, что после выпуска за тобой не перестанут следить. В общем, лет до двадцати он обречён на нездоровую кожу и желание стать птицей. Кстати, кто-то становится. Только не птицей, а рыбой. Правда, в воде эти недорыбы дышать не умеют, но всё равно не выплывают. Так и плавают, пока сами водой не наполнятся и не превратятся в поплавок. Как Рыбак относится к таким "приятным" достижениям? У него ещё много поплавков — почти каждый месяц привоз. Так что просто выкинуть ненужную вещь не составляет труда. В бланке пишут: "сбежал", добавляя: "отказался от родственников". Все после такой бумажки злились на своих детей-грязнуль. Хотя должны бы гордится. Ведь многие на руках писали красными чернилами бритв: "Мама! гордись же мной, мама! Я поплавок!". Когда-нибудь и наше грузило, удерживающее нас, перегрызёт какая-то тварь, а затем и нас прокусит. Тогда мы проломимся и, став лёгкими, всплывём. Глянув за решётчатое окно, Лиам предположил, что уже около шести утра. Нужно быстрее пожить, пока горн не вострубил и не пробудил всех мумий из своих склепов. На этот влажный пол ступать даже и не хотелось, но манящий свет солнца был единственным теплом здесь. Конечно, были и батареи(которые топили только по приезде проверки), и одеяла(если таковыми можно было назвать тонкие простыни), но с Солнцем будто бы получалось говорить. Всё, что здесь ещё не потухло, умело говорить на языке, который Ли понимал. Такой язык не сможет понять обычный человек, не сможет увидеть его, не сможет сказать так, не услышит даже. Такой язык понимают только немые, слепые и глухие. Не обязательно лишать себя всего ради этого, можно просто вывернуть себя наизнанку и заглянуть по ту сторону Вселенной. Иногда Лиам делался слепым, глухим и немым: затыкал уши напрочь — так будет слышно духов; не произносил ни звука — голос его сам вскоре будет звучать в голове; жмурился — тогда было видно параллельный мир. Если всё выходило правильно, значит, он попал в этот мир. Если что-то шло неправильно, значит, либо так и должно быть, ведь "правильное" и "неправильное" для каждого своё, либо ты не до конца веришь. Просто так не получиться — нужно верить. Маловато просто придумать, нужно почувствовать, прожить. Без веры ничего не будет. В первую очередь, нужно было верить, что ты маг из древнего рода и обладаешь магией. Нужно было верить, что вот она — твоя магия. И в другие миры надо верить. А можно и свой придумать и в него никто не зайдёт. По крайней мере, в мир Лиама не зайдут, ведь мертвецы ходят по земле или кафелю, а не по чудесным узорам воображения. Наконец, дохромая до тюремного оконца, мальчишка сел на подоконник, на который залезать было категорически запрещено. А он итак уже в карцере, дальше только гильотина. Так что можно и "совершить убийство"(убийство перфекционизма Додыра). Камеры, торчащие изо всех углов и щелей, конечно же засекли все "деяния" и обязательно сообщат Начальнику. В прочем, на него бы сегодня тоже обязательно нажаловался кто-то, и он бы отхватил. Так что смысл бежать от неизбежного? Перестав думать о своей горестной судьбе, Лиам выдохнул, устремив бледное лицо к восходящему светилу. И Солнце одарило мальчика мимолётной магией. На миг лико стало здоровым, веснушчатым и таким, каким и должно быть. Парень почувствовал себя тем, кем он и должен являться — просто подростком, для которого весь мир начинался жвачкой и заканчивался её фантиком. Хотелось быть беззаботной и блестящей шелестелкой, которую ветер унесёт в далёкие дали, куда-то за подоконник, за ограду и за этот "Мир"... И Лиам почти ею стал. Только окно помешало, и осунувшееся лицо упёрлось в стеклянную поверхность. Отлипнув от преграды, мальчик принялся заниматься своей нелегальной и одной из любимейших игр — смотрелкой. Играть в неё было нельзя, потому что, насмотревшись на всяких потусторонних подростков, для которых мир был из песен и крон деревьев, можно было возбудить желание сбежать и жить. А сбегать было нельзя и невозможно. Смотреть было можно только на Великого Мойдодыра и Зубную Щётку, и то не очень много, а также на пособия по чистоте. "Большего и не надо". Лиаму и другому нормальному ребёнку это "больше" было просто жизненно необходимо. Поэтому, стал тем ещё "криминалом". Зелёные глазки жадно забегали по силуэтам прохожих, осматривая цветастые футболки и драные шорты. Они были как карандаши, остроконечные — такие и уколоть могут, коль тронешь их яркую макушку, и всех оттенков, некоторые из них Ли даже не знал. Они могли рисовать своё, будь то милый зайчик, наслаждающийся прохладной норкой, или пылающее пламя, готовое безжалостно пустить свои искрящиеся языки на врага. Наш подросток тоже был карандашом, только белым, который на бумаге отображался лишь еле видным слоем. Но он может "запачкаться" об Цветных, тогда станет "всемицветным" и сможет нарисовать всё-всё, хоть говорящих камней или птиц в человечьем обличии. Эта мысль обнадёживала, поэтому его жизнь и не оборвалась где-то в ледяной ванне в попытке стать лягушкой или окунем, лишь бы больше этого кошмара не видеть. Также радовала и несерость потустекольного мира. Жить можно было хотя бы ради Короля — золотого Солнца; двух братьев — рубинового Восхода и пурпурного Заката; ради Королевы — серебряной Луны; ради её детей — сверкающих Звёзд; ради моря Неба и флота воздушных кораблей Облаков. И ради много-много чего ещё можно. Только у Лиама больше "много-много" и нет, да и "можно" это было нелегально. Естественно, пара плюсов у интерната были. Например, его после выпуска могли засунуть(не спрашивая мнения, конечно) в престижный вуз, чтобы ещё пару лет посходить с ума от другого преподавателя-мозгопромывальщика, а затем пойти работать в этот же интернат за бесплатно. Это, по мнению Её Величества, "круговорот верности и отдача долга родному дому". Ага, круговорот верности безумию и предрассудкам. А дом — это не четыре стены, крыша и дверь в никуда. Дом — это место где ты даже без стен, дверей и крыши будешь любим, доволен и рад. Также вам, наверное, интересно, как эту секту, иначе не назовёшь, не прикрыли ещё. Проверки ходят, отчёты пишутся, а здание стоит целёхонько. Всё просто. Когда приезжает проверка и видит вместо ободранных самовольщиков парочку трупов, улыбающихся во всю ширь, чтобы не получить по отбитым вечно красным ягодицам, то тут срабатывает обыкновенный страх и инстинкт самосохранения. Нет, а вдруг эти звери накинутся и на них(вполне могут)? Лиам бы, наверное, тоже сбежал при виде таких, потому что самому жизнь дорога. Конечно, нравственность должна быть, но желание жить тоже имеет полное право на существование. Смысл кидаться в пасть свирепым зверям, если они всё равно перегрызутся, только теперь и тебя не будет? "Учил" Распрекрасный Мойдодыр: "научи стоящего, подними упавшего, вытащи тонущего". Но, знаете ли, из его змеиных уст, пропитанных насквозь ядом, звучало одно, а на деле это потом выглядело как: "бей стоящего, топчи упавшего, дотопи тонущего". По крайней мере, так выглядели все взаимоотношения между сокамерниками. Из скорбных мыслей о былых радостных деньках Лиама грубо выгнал горн, что прорезал уши своим пронзительным воплем. Мальчик отчаянно застенал, предвкушая ещё один каторжный день. Он пробыл в интернате лишь месяц, но кажется, что дольше вечности. Чувствовал себя он как цепной щенок, которого чуть что — тычут носом в угол. Хотя угол был благословением. Обычно доходило до порки. Других ребят так не били, ведь на ходячих мертвецов нет смысла слишком много затрачивать сил — до них лишь мизинцем дотронуться, и они повалятся, сжимаясь клубочком и скуля, вымаливая пощаду. Парень отошёл от окна, с преогромнейшей завистью глянув на Карандашей, что валялись в лужах от ночного дождя и смеялись. И смех их доносился до самых высот небосклона, к самому Солнцу, откуда он и превращался в лучи и солнечных зайчиков. Ему тоже хотелось встать спозаранку не под ледяной душ, а под тёплый ливень, который своими детьми-струйками унесёт всю душевную грязь и плесень, и быть обмытым не сумасшедшим мужиком, а ласковым дождиком, шепчущим на ушко о всяком... о вечности жизни... Что ж, мечтать не вредно. Загремела громоздкая дверь. Железо было такое же ледяное, как и всё и все здесь. День начинался и заканчивался одинаково — ванной комнатой. Но Лиам называл это место просто преисподней. Хотя, настоящая преисподняя дьявола была бы ему в разы милей, чем Мойдодыров несколько-ступенчатый обряд чистоты — так даже узников не мучают. Белоснежный коридор ослеплял зелёные сонные глазки. Дети уже собрались в ванно-пыточных помещениях. А он опоздал... Его наверняка уже отметили как опоздавшего дезертира. Так есть ли смысл портить себе жизнь с самого утра? Не-а. Развернувшись от усеянных "правильными" плакатами стен, мальчишка решил пойти в столовую. Еду ему, скорее всего, сегодня уже не выдадут. За такое "святотатство" ему ничегошеньки не подадут, впрочем, как и всегда. Поэтому нужно наворовать, пока есть возможность, а-то с голоду помирать нет желания. Всё равно они этот плесневелый хлеб кому-нибудь да и отдадут — крысам. Только каким именно? Которые в подвалах или тем, что на очереди в ванную? И тех, и тех жалко: одни хотят есть, другие бы не были крысами, если бы не росли в крысятнике. Что ж, хватит о крысах. А то Лиам стал чётко вспоминать, где взять информацию о подвальных ходах и личных ванных комнатах. Ведь даже крыса, пусть и немного, но имеет мясо. А вот живодёр он или каннибал — решит время... Или наличие хлеба в столовой.