Птысь

Мама. Она всё время была шумной, возможно, даже злой, просто он не знал такого понятия. Для Птыся она была загадкой и главным страхом, но кроме всего этого – она была и его покровителем, богом и судьбой. Птысь это помнил всегда. Птысь был не человеком, он был кем угодно: тварью, монстриком, пушистой мордой, но никак не человеком. Однако душа у него была совершенно человечья, только без того, странного по его мнению желания чем-то править, быть хозяином чего-то, чувствовать принадлежность чего-то себе. Странные всего было то, что его родителями были самые обычные человеки. Его тело навострилось, настороженно следя за окружением своего уголка. Было тихо, и эта тишина резала уши. Мама ещё не вернулась домой. Хорошо, можно полежать. Птысь был похож на белого и пушистого зверька, однако его белая шёрстка давно стала пыльной и серой. Лапок у него было всего две – ими он волочил своё пузико по полу, иногда чуть пища от попавшей под лапку крошку. Мама такие писки не одобряла. Его мордочку – неразборчивую пушистую трапецию – украшали два бездонных, как озёра, глаза, смотревшие на мир в леденящем ужасе. Рот и ушки были скрыты мехом, представляя из себя чёрточку и два небольших, совершенно незаметных отверстия. Дверь всё ещё не издавала скрежета, и Птысь, совсем утомлённый от своей осторожности, позволил себе вздремнуть, видя во сне своё прошлое, то, что происходило пол его жизни назад… Возгласы пьяного отца, ещё не ушедшего тогда из семьи и не попавшего под чьи-то колёса, что сообщала мама в последнее время, если верить ее словам, или, если быть вернее, выкрикам, очень хотела… Шёпот хирургов и яркий свет лампы… Наконец, вопли матери «он нормальный!» И щелчок замка разбудил малыша, и тот, взбудораженный, в панике задрожал, приподнявшись на лапках и смотря на дверь двумя блюдцами. Мама была в приподнятом, даже чуть-чуть игривом настроении, что не только не радовало, но и волновало Птыся. Он внимательно следил за ней, пока она скидывала куртку, снимала обувь, заплывая красивыми стопами в тапочки и устремлялась в ванную, чтобы помыть руки. Встретившись в коридоре взглядом с сыном, она бросила что-то неразборчивое в его сторону, уйдя ненадолго в гостиную и скоро вернувшись с розовым бантиком: – Сынок, смотри! Это тебе! От неё пахло испорченным виноградным соком, который так любил отец. Птысь в приступе паники не убежал, а вытянул едва ли существующую шею к ней, дрожа всем телом. Мама, явно довольная такой «радостью» Птыся, быстро обернула бантик вокруг его шеи, завязав его чуть туже, чем было нужно, однако малыш не подавал виду, никак не указывая на дискомфорт. Он чуть завилял задней частью тела, что было для него, очевидно, тяжёлой задачей, сильно обрадовав этим маму: – Как рад, ой, как рад! Молодец! Мама подняла руку, и Птысь автоматически, менее, чем за мгновение вжал голову в тело… Однако мама просто потрепала его по голове и подняла на руки. Он был сильно удивлен: мама так делала редко-редко, если не никогда… Будучи совсем скоро прижатым к груди, Птысь совсем немного прекратил дрожать. Ему казалось, что мама сейчас кинет его, пнёт или, что казалось ему худшим, начнёт кричать у ругать его за то, что сегодня он плохо убрал свой коврик, чуть накрошил, кушая или не донёс тапочки до неё… Но этого не случилось: она лишь гладила его мягкую, шелковистую шёрстку, что-то невнятно мурлыча. Она вышла на балкон, смотря на видимый из окна парк, на проезжавшие по дороге недалеко машины, пока Птысь трясся, разглядывая бетонный бордюр пред подъездом, в особенности цепляясь своим зорким взглядом за почти бездвижного, еле трепещущегося голубя, которого уже окружили три вороны. Маленькому пушистому созданию начало казаться, что он и есть такой же голубь с разбитыми крыльями и телом, что, возможно, именно таким же образом, как и птица, он перестанет ощущать постоянный страх почувствовать боль и стыд… Мама этого не замечала, крепко державшая своего Птыся и скоро вышедшая к дивану. Сев, она взяла запакованный в пакетик от пыли и грязи пульт и принялась с малышом смотреть какие-то страшные, жестокие сериалы, бывшие таковыми для Птыся – для неё, да и для нас это были обычные боевики с драмой, от которых она, тем не менее, успела несколько раз за тот вечер расплакаться. В стаканчике рядом плескалась жидкость, которая пахла чем-то горьким и наверняка была невкусной, однако же мама с удовольствием выпила и из стаканчика, и из стеклянной бутылки, которых Птысь боялся, как огня: стекло громко дребезжит при ударе, а если её ещё и разбить, то очень больно режет лапки. Он решил медленно сползать, утомлённый сегодняшними событиями. Послышался немного недовольный голос мамы, уже не особо соображавшей: – Ты куда это собрался? Птысь замер, мечтая превратиться в камушек, травинку, грязь – что угодно, лишь бы перестать быть заметным. Мама отпила из горлышка в который раз и зевнула: – Ммм… Иди отсюда… Ты мне надоел, чёрствый уродец… Совсем мать не ценишь, чертёнок… После такого она закрыла глаза, снова зевнула и сразу выключилась под гул телевизора. Птысь не почувствовал облегчения, только переутомление, и, еле доползя до своего коврика в коридоре, он тихо лёг, закрыл глазки и начал представлять, как должен был бы выглядеть мир, если бы… И тут он уснул, если сказать вернее – отрубился, совершенно не готовый к таким резким изменениям в маме: ещё утром она замахивалась на него журналом красоты и даже ударила разок, что отдавалось ещё в спинке, но вечером… её будто подменили… Утром было так, как было и всегда – мама громко настолько, насколько могла, сказала, что Птысь – настоящий мерзавец, после чего пошла завтракать всё той же горькой жидкостью, закусывая бутербродом с колбасой. Пару кусочков она бросила рядом с его миской, заодно бросив короткую фразу: – Можешь жрать. Привыкший к своеобразной форме пожелания наилучшего, Птысь без какой-либо тени брезгливости скушал кусочки с пола. Ему было не до неприязни – он давно привык к такому получению еды – потому он жадно уплетал дары, облизывая мордочку и смотря в пол, боясь, что мама окажется не в настроении, возьмёт его за шкирку и кинет в стену… но этого не произошло. Мама молча дожевала и допила, скоро оделась. Перед выходом она посмотрела в глубины квартиры, обращаясь к Птысю: – И только попробуй что-нибудь натворить. И мама ушла. Негромко щёлкнул замочек. Птысь негромко вздохнул, дополз до своего уголка и, достав листок с карандашом из-под коврика, принялся рисовать. Получалось складно и красиво: мама, сидящая на пуфике, держащая его на коленях и мягко улыбающаяся. Ему нравилось рисовать маму – она была красивой, милой и довольно свежо выглядящей женщиной – зато себя он рисовал так, будто он – нечто неприятное: делал каракули специально, замазывал свою красивую моську и даже рвал карандашом себя на рисунке. Он искренне верил, что все беды исключительно от его неправильности и его исковерканного тела, что его мама совершенно права, называя его тварёнышем и недостойным… Сегодня мама не пришла. Птысю было страшно: он до ужаса боялся темноты, а свет включить он был не в состоянии – переключатель был слишком высоко расположен для его тельца. Он мелко задрожал, смотря в сумрак, становившегося в его голове страшными чудовищами, только и желавшими, что отгрызть его последнюю пару лапок, вырвать хребет и растоптать на месте. Не выдержав такого ужасно реалистичного представления, Птысь забежал(если так можно было назвать его торопливое ползание) в мамину спальню, нырнул под одеяло, пахнущее маминым теплом, и начал понемногу успокаиваться. Заместо страхам пришла усталость – лапки и шея больше не хотели держать его в устойчивой позиции, превращая его тельца в безвольную тушку. Даже на мысли о мамином недовольстве после возвращения он не думал – слишком устал думать, слишком устал бояться, слишком устал проверять. Он не погрузился – он упал в сон, который был пустым и приносящим ненадолго возможность побыть в забвении… Проснулся Птысь, когда зашуршали ключи за дверью. Он замер: голоса было два – мамин и чей-то ещё, мужской и приятно звучащий. Птысь торопливо выполз из маминой спальни и насторожился, смотря, как через входную дверь входит чуть уставшая, но довольная мама и высокий и несколько худощавый, обладавший румяным и здоровым цветом лица молодой человек. Пара о чём-то возбуждённо перешептывалась, пока на них смотрел подползший и находившийся в ступоре Птысь. Мама, заметив его, хотела высказать что-то язвительное, колкое. Она уже приготовилась к этому , чуть вздохнув, но мужчина положил ей руку на плечо: – Анхен, не надо. Мама, как и Птысь, перевели удивлённые взгляды на мужчину. Тот улыбнулся губами, и улыбка вышла мягкой, доброжелательной. Он присел на колено, наклонился к задрожавшему Птысю и негромко произнёс: – Привет, малыш. Меня зовут Милан. Ты не против, что я пришёл? Птысь, никак такого не ожидавший, стал трястись ещё интенсивнее, а в его глазках застыли слёзки. Милан в недоумении посмотрел на маму. Та громогласно произнесла: – Не ной и не притворяйся, тряпка. Милан к тебе с добротой, а ты плакать собрался?! Она уже потянулась к Птысю, но Милан преградил путь к нему собой: – Анна, пойдём на кухню, ты говорила о… о той книге, верно? Мама пристально посмотрела Птысю в глаза, после чего кивнула и ушла с Миланом на кухню. Птысь не знал, куда себя деть. Он начал вопросительно урчать, делая это осторожно и негромко, но ответа ему так и не дали. Не иметь явной задачи было проблемой, потому Птысь лёг на свой коврик, свернувшись калачиком, и начал наблюдать за коридором, надеясь, что из вкусно пахнущей комнаты не выбежит один из взрослых и не начнёт лупить его. Птысь постарался уснуть, но в дрёме ему виделась операционная и дяди в халатах, поэтому все его попытки оказались тщетными. Когда взрослые поговорили и попрощались, мама повернулась к дрожащему комочку и взяла его за шкирку: – Если из-за тебя все мои старания окажутся насмарку… Ты здорово получишь. Она положила его обратно и ушла к себе, скоро засопев. Птысь долго лежал, думая о чём-то. Через полчаса он, немного замёрзнув, заполз в комнату мамы и великими усилиями снова забрался на её кровать. Осторожными движениями малыш подполз к маме, но та, скоро проснувшись его отпихнула, едва не скинув: – Ты уже большой, отстань… Пушистик понял, что здесь ему не рады, поэтому залез под кровать – там было всё ещё теплее, чем в коридоре. Утром ритуал завтрака был нарушен – мама что-то готовила. Птысь пробовал ей помочь, усердно таща к ней нужные миски и коробки, и мама хмыкала, смотря на его старания: – Хоть чем-то полезен будешь. Птысь был очень рад такое слышать, тем более от мамы. Когда мама поставила приготовленное в духовой шкаф, он завороженно стал наблюдать через стекло за поднимающимся и вкусно запахнувшим пирогом. Даже будучи недалеко от мамы, он не сильно дрожал – ему казалось, что здесь и сейчас, пока готовится пирог, они в некотором роде в перемирии. Когда шарлотка оказалась готова, мама отодвинула Птыся и стала осторожно её вытаскивать, параллельно озвучивая недовольство малышу: – Вот вырастешь ты – и что? Сделать сам ничего не можешь, только стонешь и воешь, как щенок… Она внимательно посмотрела на опустившего взгляд Птыся и немного «смягчила» предыдущую фразу, заправив её сполна добротой и заботой: – Ладно, хоть тапки донести сможешь. В дверной звонок позвонили. Мама, поправив юбку и рубашечку, торопливо пошла открывать. На входе стоял Милан, как и вчера, красивый, доброжелательно улыбающийся и красиво одетый: под его чёрным пальто у него виднелись белая рубашка с галстуком, изящно дополняющие его и без того приятный вид. Мама ахнула, заметив в его руках букет цветов и коробку конфет, и сразу обняла за шею. Уже скоро все трое находились на кухне: мама и Милан сидели за столом, а Птысь лежал около миски. Не сразу заметивший малыша, бывшего всего в пыли, Милан смутился его виду: – Что с ним? Он заболел? Почему он на полу?.. Мама его перебила: – Не волнуйся, это он просто вывалялся в пыли. Сейчас он пойдет и умоется, так? Птысь послушно стал ползти в сторону ванной комнаты, но Милан остановил его: – Аня, мне кажется, ему будет трудно… Давай я ему помогу? Мама, раскрасневшаяся от злости, но не в силах спорить с ним, кивнула. Мужчина подхватил пушистика и отнёс в ванную. Птысь ужасно боялся утонуть. Боялся… и мечтал об этом. Ему казалось, что это происходит мгновенно – едва кончается воздух, и он уже просто комочек шерсти, не обязанный страдать… Милан, учтя размеры Птыся, приготовил ему тёпленькую водичку в небольшом тазике и начал осторожно мылить. В отличие от других, более человекоподобных детей и подростков, Птысь не плескался и не открывал глазки, когда его просили их закрыть – наоборот, он был хорошим и послушным мальчиком. Закончив мыть и вытерев Птыся, Милан улыбнулся малышу: – Теперь нужно тебя посадить за стол, наверное… Как только Милан зашёл с малышом на руках и начал готовить ему место, положив подушку на стульчик, мама сразу взбушевалась и начала беситься: – Что вы делаете?! Вон там его миска! Милан, стараясь сохранять спокойствие, положил ей руку на плечо: – Ань, он же твой сын… – Сын?! Я это чудище видеть здесь не хочу! – Пожалуйста, давай просто посидим и попьём чаю с пирогом. Он ведь никак не мешает тебе… Мама замолчала и села. Громко скрипнул стул, что показалось Птысю предсмертным стоном чего-то большого, как слон… он чуть шевелил лапками, смотря то на одного взрослого, то на второго. Милан, не зная, как указать маме Птыся на её проблему так, чтобы она не взорвалась, тихонько помешивал ложкой мёд в чае. Спустя несколько минут мама стукнула кулаком по столу и ушла к себе, явно чем-то недовольная. Милан вздохнул и посмотрел на Птыся. Пушистик слез с подушки и уполз, в его глазках стояли слёзы. Мужчина хотел его остановить, но не стал, задумавшись о чём-то. Птысь всегда считал, что плакать нехорошо, поэтому он решил спрятаться, чтобы никто не увидел его слёзки. Он залез в приоткрытый шкаф для одежды, заполз в теплое местечко и тихонько захныкал. Его плач скоро сменился медленными, чуть надрывистыми вздохами и, наконец, зевком, после чего он уснул. Сон был спокойным, но не совсем приятным… Птысь лежал рядом с отцом на диване, пока тот переключал каналы на телевизоре и что-то негромко комментировал. Малыш смотрел на мигающий экранчик и чуть мурчал, пока папа гладил его по голове. Задние лапки были на месте и слушались его, а от папы не пахло плохим соком. Птысь ткнулся головой в папу, ожидая, что он что-нибудь скажет забавное, но тот исчез… Малыш проснулся в трясущемся кармане. Было довольно неуютно… Скоро пальто было повешено, и Птысь смог высунуть голову. Он был в какой-то незнакомой квартире… в животике всё сжалось. Он торопливо залез обратно и заскулил. Милан, только вышедший из ванной после мытья рук озабоченно посмотрел на дрожащий карман своего пальто и скоро осторожно высунул Птыся. Малыш чуть успокоился, оказавшись на руках. Мужчина улыбнулся: – Странно, а карман почти не потяжелел… Твоя мама, наверное, беспокоится… У Милана как раз зазвонил телефон: звонила тревожащаяся мама. Милан сказал, что пушистик в абсолютном порядке и сейчас у него дома, после чего выслушал громкие и ненавистные восклицания, обращённые к Птысю. Тот закрыл личико руками, стыдясь такого «позора», но Милан его осторожно почесал за предполагаемым ушком: – Сейчас довезти тебя не получится, поэтому постараемся завтра, хорошо? Ответа не последовало. Милан продолжил: – Хочешь, выйдем погулять? Птысь чуть зашевелился, заинтересованно посмотрев на мужчину. Слово «погулять» для него звучало по меньшей мере интересно. Милан улыбнулся и оделся, завернув Птыся в шарфик и посадив его в карман пальто: – Если будет неудобно, то сообщи, ладно? Птысь кивнул, и они вышли на улицу. Рядом с домом, прямо напротив подъезда находился парк, чкоторый они направились. Птысь негромко фыркал и нюхал всё, что видел: листочки, скамейку, дерево. Всё пахло свежо и приятно, о чём он сообщал урчанием. Когда Милан сел на скамейку, Птысь вылез и лёг рядом с его коленом, смотря ему в лицо. Глаза же Милана смотрели куда-то вдаль. Птысь пробовал посмотреть туда, но не понимал, что такого увидел дядя в облаке. Милан посмотрел на Птыся, немного улыбнулся и негромко заговорил: – Знаешь… Я бы хотел у тебя спросить… но… всё никак не мог найти слов… С твоей мамой я знаком уже, наверное, полгода, а с тобой познакомился только недавно… я бы хотел знать: ты не против того, что я люблю твою маму, а она любит меня? Я не раздражаю, не доставляю тебе неудобства своим присутствием? Милан чуть грустно посмотрел на малыша и стал ждать чего-то. Птысь задумался: вдруг этот дядя, как папа, однажды поругается с мамой, а после и вовсе пропадет из дома? Его очень волновала эта мысль. Милан, увидев смятение в глазах его, кивнул: – Я понимаю, тебе нужно время на размышление. Я не тороплю… Просто скажи, когда решишь) Он погладил Птыся по голове, и тот забрался в карман. Дойдя до дома мужчины, они заметили, что время уже было позднее. Милан помог вытереть Птысю лапки и приготовил свою постель для него, а сам лёг на старой, скрипучей раскладушке. Птысь был очень благодарен дяде, никак не ожидая от него такой щедрости: в маминых сериалах по телевизору показывали только злых, жестоких и лицемерных мужчин, которые делали больно или силой, или подлостью. Милан же совершенно не был таким: он был готов отдать Птысю своё место ради его комфорта. Малыш долго не мог заснуть, слушая мерные вздохи мужчины и сопровождающее поскрипывание пружин и думая о чём-то… Утро. Милан улыбнулся, смотря на успокоившийся «блинчик», лежавший на его кровати. Птысь потянулся и открыл глазки, посмотрев на Милана. Мужчина его не тронул, не воспользовался беззащитностью… Птысь был благодарен. Он медленно моргнул, после чего задумался о чём-то. Милан, смотря на сморщенное личико Птыся, вздрогнул: – Точно, нужно ехать домой… малыш, ты готов? Птысь торопливо заполз в куртку, а Милан оделся и побежал с ним на маршрут. В вагоне Птысь вздремнул, вспомнив о плакавшей маме после ухода запившего папы. Ему стало неловко в собственном сне, и он проснулся. Милан читал какую-то статью в газете. Маленький чуть вылез из его кармана, и мужчина показал ему газету. Птысь тронул её лапкой. Шуршит громко, но вроде бы безопасна. Он стал изучать в ней картинки, пока его сердечко, наконец, не успокоилось. После поездки в на воксале прозвучала красивая мелодия, и они вышли. До дома было совсем недалеко, всего каких-то пару километров, которые Милан с Птысем прошли пешком. Птысь тихонько заурчал от голода, чего раньше никогда не делал, и Милан пошел с ним в магазин. Там они купили небольшую булочку, конфет и тортик, чтобы провести дома чаепитие. Птысь чихнул. Когда они зашли в дом(мама дала ключи Милану), они были сильно удивлены, если не ошарашены: вокруг было разбросано и разбито всё, что можно было разбить и бросить, а из маминой спальни слышались всхлипывания. Птысь пытался вылезти из куртки, узнать, что произошло, но Милан его не пустил – малыш мог пораниться осколками. Они немного прибрались в коридоре, после чего пришли к спальне. Мама сидела поджав колени к груди, трясясь и плача. Рядом с ней лежали старые фотографии и рисунки Птыся, которые она нашла. Увидев мальчика на руках у Милана перед собой, она чуть оживилась и улыбнулась: - Петя, Петенька, прости! Прости, я… Я ужасная мать! Птысь, услышав своё имя, которое так давно не использовали, даже не шелохнулся, не понимая, о ком она. Мама, увидев это и восприняв иначе, заплакала снова. Милан опустил Птыся на пол, чтобы он мог сам двигаться и решать, что делать, и отошёл в коридор. Птысь, увидев, как мама плачет, сам проникся ее горечью, медленно подползая. Он смотрел на неё – и не верил, что это она бросалась в него тапком, который был едва ли меньше Птыся, что это она кричала и обижала его. Ему было всё равно: он хотел обнять того, кому было хуже всего. Мама чуть вздрогнула, ощутив его лапку на своём колене, пос мотрела на него и взяла осторожно на руки, приобняв. Убираться нужно было ещё долго.