Дьявол носит Balmain

Рост маленький — огромное эго.

The Devil wears Prada

— Tu es un homme. — Извините? — спросил Уён спустя неловкую паузу. Он переминался с ноги на ногу посреди залитого солнечным светом кабинета и пялился на обесцвеченные брови своего очень модного ещё-не-босса. — Я не говорю по-французски. — Я сказал — вы мужчина. — Уже по-корейски. — Вы тоже, — не преминул парировать Уён. Он пригляделся к своему ещё-не-боссу получше (выкрашенные в ярко-рыжий волосы, мягкие черты лица, широко распахнутый, почти детский взгляд) и добавил: — И слишком молоды. Почти неразличимые на выбеленном лице брови оскорблённо подпрыгнули на высоком лбе. — А вы — слишком стары. Для должности ассистента. Уёну не так давно исполнилось двадцать пять, но он всё ещё не считал себя старым для разного рода авантюр вроде спонтанного переезда в Париж с одним чемоданом или найма ассистентом во французский журнал. В Корее он работал журналистом-фрилансером — снимал репортажи о знаменитостях в аэропорту и писал пресс-релизы — и был на 100% уверен, что уж работа ассистентом ему по плечу. «Любой может быть ассистентом!» — так Уён пропыхтел сонному Ёсану утром, жуя второпях вчерашний круассан. И верил в это до тех пор, пока за дверью с золотистой табличкой «Jalouse» ему не открылся новый модный мир, выбивший из него дух огромным рейлом с ворохом цветастых тряпок. Рейл упустила одна из шатающихся на тонких ножках девушек. Вместо того, чтобы извиниться, она грубо оттеснила Уёна к белой стене и, будто этого было мало, наступила ему на мизинец своей убийственной шпилькой. (Спустя пару недель Уён уже точно знал, что высокие каблуки — невообразимо опасны для всех его пальцев ног одинаково). — И, к тому же, не говорите по-французски. Как вы собираетесь общаться по телефону с партнёрами журнала и встречать гостей? — На этом моменте его ещё-не-босс чуть приподнялся с кресла, чтобы окинуть Уёна оценивающим взглядом (собранные на затылке в куцый хвостик волосы, чёрная толстовка и мешковатые джинсы, растоптанные джорданы), и, нисколько не скрываясь, закатил глаза. — Это всё. Хоть он и произнёс последнюю фразу на корейском, Уён всё равно не сразу понял, что это значило категоричный отказ. Он ещё пару минут стоял перед заваленным всем подряд столом, вцепившись повлажневшими пальцами в папку со своим скромным резюме, любезно переведённым Ёсаном на французский, и ждал чего-то, какого-то продолжения разговора. — В вакансии не требовалось знание французского, — заупрямился Уён, когда до него наконец дошло, что продолжения не будет, и даже вынул из заднего кармана свёрнутый вчетверо лист, чтобы доказать свою правоту. — Здесь сказано, что необходимо знание корейского в совершенстве и английского — по возможности. О том, что соискателю нужно говорить по-французски — ни слова! — Он подошёл к столу в два широких шага и грохнул распечатку поверх раскрытого ежедневника. — Вот. — Месьё Эдвард? — раздалось встревоженно из приёмной. — Tout va bien? — Tout va bien, — отозвался «месьё Эдвард» гундосо. Его голос надломился от волнения, и конец фразы прозвучал кошачьим мяуканьем, что очевидно доставило ему определённый дискомфорт: его щёки зарумянились. — Вам не кажется, Уён-сси, что знание французского языка при приёме на работу в Париже, — само собой разумеющееся? Тем более, в печатное издание. «Месьё Эдвард» старался сохранять хладнокровие, но ноздри его неестественно заостренного носа дрожали, а раскосые тёмные глаза — метали молнии. Прошедший за шесть лет кучу интервью в Сеульских корпорациях, Уён легко мог выдержать этот взгляд и не собирался разыгрывать скромность. Ему нужна была работа — почти любая, но унижаться он не планировал. Особенно перед каким-то расфуфыренным молодым парнем с толстым слоем тонального крема на лице. — Вы ищете человека, который будет покупать вам кофе по утрам и носить за вас косметичку, а не писать статьи в журнал. — Уён швырнул резюме на стол. — И французский, к вашему сведению, я уже начал учить, mon cher. Но вы отказали мне раньше, чем узнали об этом. Он развернулся на пятках и, прежде чем вылететь пулей из кабинета, бросил через плечо: — Adiós.

***

Будучи совсем не злопамятным, Уён выбросил эту историю из головы сразу же, как только расписал её в красках Ёсану за ужином. Тот необидно посмеялся над ним и в своей неуклюжей манере высказал сочувствие (он ни разу в своей жизни не проходил ни одного собеседования и не мог в полной мере понять все боль и унижение, которые ему довелось испытать на этом поле боя), а потом снова напомнил, что Уёну вообще-то можно и не работать в Париже. Ёсан пригласил его погостить и готов был взять на себя все расходы, потому что его доходы от перепродажи толстосумам предметов искусства и инвестиций давно превосходили его способность их растрачивать. (Удачливый говнюк). Телефонный звонок разбудил их в половину восьмого утра вторника, и Уён искренне считал, что человеку на том конце провода повезло, что первым до телефона добрался безобидный во всех отношениях Ёсан, а не он сам, вернувшийся с затянувшейся велопрогулки ближе к четырём. Проживший к тому моменту во Франции уже почти три года, Ёсан всё равно машинально начинал телефонные разговоры на корейском (потому что обычно ему звонили только родственники и клиенты с родины), чем всегда вводил своих нечастых местных собеседников в ступор. Те сразу же бросали трубку и перезванивали через минуту, но в этот раз сценарий развернулся иначе: Ёсан внимательно выслушал говорившего и, попрощавшись, сам сбросил звонок. — Если я ничего не перепутал, то тебя взяли на работу в тот дурацкий журнал, — прохрипел он и, часто-часто моргая, уставился на яркий экран телефона Уёна в своей руке. — И если ты сейчас не поднимешься с кровати, то опоздаешь в свой первый же рабочий день. Ёсан снимал небольшую старую квартиру с видом на Сену почти в самом центре Парижа. Летом в ней нечем было дышать без кондиционера, а зимой её продувало насквозь, но возможность добраться пешком до всех достопримечательностей и главных аукционных домов, где Ёсан закупался предметами искусства от лица своих богатых клиентов со всей Кореи, перекрывала все неудобства. Уёну квартира тоже не очень нравилась (из-за скудно оборудованной кухни и вечных толп шумных туристов под окнами), но, крутя педали купленного с рук велосипеда, он не мог нарадоваться, что Ёсан три года назад снял именно её, находящуюся в каких-то пятнадцати минутах от офиса журнала, ревнивое название которого Уён так и не мог произнести правильно. И в который его всё-таки взяли на работу. Он вошел в освещенный старинными светильниками холл как победитель. В одной руке Уён держал стаканчик обжигающего кофе, к крепости и температуре которого не мог никак привыкнуть, в другой — кожаную сумку с логотипом Prada, навязанную ему Ёсаном практически насильно (ты не можешь прийти в штаб-квартиру Jalouse с купленным на Тондэмуне за 10 тысяч вон рюкзаком!). На ногах у него были всё те же идеально разношенные джорданы, но исключительно из-за того, что его широкая лапа не влезла в Ёсановы узкие ботинки — тоже какие-то правильно стильные и жутко дорогие. Несмотря на недосып, энергия Уёна била ключом: его настроение и физическое состояние всегда сильно зависели от обстоятельств, а новость о приёме на работу определённо была обстоятельством отличным. За четыре месяца, что Уён провёл во Франции, он потратил почти все свои скудные накопления, и пусть Ёсан и готов был обеспечивать ему безбедную Парижскую жизнь просто потому, что мог, существовать на таких условиях всё же было некомфортно. Он продолжал писать на заказ статьи для не самых придирчивых интернет-ресурсов и новостников, но делать это, находясь в тысячах километров от места событий, становилось всё сложнее, а обзоры на местные музеи и французскую кухню не пользовались большим спросом, как минимум потому, что Уён не был искусствоведом или кулинарным критиком со сверх развитыми вкусовыми сосочками. — Вы опоздали. Раздавшийся за спиной голос его теперь-уже-босса парализовал Уёна на мгновение: он звучал холодно и раздражённо, но всё же несколько фальшиво, будто «месьё Эдвард» лишь старался казаться суровым. Уён всю жизнь верил, что, будь у него шанс, он смог бы поладить даже с Чужим из фильмов Ридли Скотта, и перед редактором модного журнала, просто разыгрывающим из себя чудовище, не собирался пасовать. В конце концов, уже больше десяти лет Уён дружил с Ёсаном, а тот тоже был далеко не подарок. — До девяти ещё пять минут, — сказал он, развернувшись к источнику голоса, и широко улыбнулся. Потом низко поклонился. — Доброе утро, господин начальник. — В девять часов в офис приезжаю я. — Совсем не тронутый традиционным приветствием «месьё Эдвард» спешно прошагал мимо Уёна в сторону старых лифтов. На плече у него болталась крошечная сумочка, а в руках он держал огромный талмуд, которым при желании можно было забить до смерти. — Вы, как мой ассистент, должны быть здесь в половину девятого. Так что вы опоздали, — продолжил он уже внутри лифта, даже не посмотрев, успел ли Уён прошмыгнуть за ним следом. — Этот кофе для меня? Вполне очевидно, он горячий. А я предпочитаю со льдом. Все это знают. Температура его голоса упала ещё на несколько градусов, а недовольство и враждебность больше не звучали так уж наигранно. Уён вдруг растерялся и промямлил: — В той кофейне не готовят холодный кофе, месьё Эдвард. — Так найдите лёд. Неужели это так сложно? *** — Он настоящее чудовище! — восклицал Уён пару недель спустя, ютясь на Ёсановой кухне шириною в два стола. На крошечной плите в купленной буквально тем же вечером кастрюле булькало рагу по маминому рецепту (всё как обычно, но вместо мяса — две банки Spam, которые не так-то просто было добыть в Париже), а в груди бурлило негодование. — Дьявол в юбке! Ёсан только посмеивался и не смел прервать поток его бесконечного нытья, но всё же иногда задавал уточняющие вопросы, чтобы, наверное, прояснить для себя некоторые моменты. Или хоть как-то поддержать практически односторонний разговор. — В юбке? Не в брюках? — В юбке! — с отчаянием в голосе ответил Уён и всплеснул руками. — У него их целая коллекция! Я точно видел пять. А ещё у него есть ботинки на каблуках. Женские. — Мода не имеет гендера, — нисколько не впечатленный новыми фактами об Уёновом начальстве Ёсан только пожал плечами и прихлебнул пиво из запотевшей бутылки. — А ты зашоренный. Уён едва не лопнул от возмущения. — На чьей ты вообще стороне?! — На стороне здравого смысла. — Ёсан увернулся от прилетевшего в него полотенца и расхохотался уже в голос. — Ну прости! Я на твоей стороне, конечно, на твоей. Твой босс — тиран, и это не обсуждается. Удовлетворившись ответом, Уён буркнул «То-то же!» и вернулся к рагу. Все две недели на новом месте ему не удавалось нормально поесть: нормированный на бумаге график на деле оказался настолько гибким, что случались дни, когда его вызывали в офис к семи утра, чтобы помочь отпарить модные тряпки к примерке, и отпускали домой лишь после полуночи из-за того, что его боссу не понравились полароиды со съёмки, и нужно было сейчас же их переделать. А, значит, ещё раз всё отпарить. (Будучи только любителем, но всё же не совсем далёким от ремесла фотосъёмки, Уён считал, что и первая серия полароидов, и вторая были одинаково неплохи). — Он просто псих, — снова заворчал Уён, топя в кастрюле картофель ложкой с такой яростью, словно это был сам «месьё Эдвард». — Ни черта не ест, не спит, и другим не даёт: видел бы ты, какие там все тощие! Ещё и держится он так, будто занимается ядерной физикой, а не выпускает журнал, набитый доверху нелепыми советами для богатых домохозяек, как правильно носить пальто с шарфом. — Он обернулся к Ёсану и округлил глаза. — Неужели кому-то нужны советы, как что-то носить?! Ёсан посмотрел на него точно так же, как смотрел временами его теперь-уже-босс: недоумевающе и осуждающе. — Тебе, например, — протянул он наигранно-надменно, очевидно копируя тон Уёна, копирующего тон «месьё Эдварда», и снова засмеялся. — Ну всё-всё, я больше не буду. Ты прекрасен таким, какой есть: даже в футболке с пятнами и в растянутых спортивных штанах. И тебе определённо не нужны советы, как их носить — твоё чувство стиля безупречно. Привычно пропустив мимо ушей нотки сарказма в его голосе, Уён выключил плиту и достал тарелки из шкафчика со скрипучей дверцей. Рагу пахло на весь дом и напоминало о вечерах совсем на другой кухне. Впервые со своего спонтанного переезда Уён испытал что-то вроде ностальгии, но ещё не время было возвращаться. Ещё — нет. Он только заново начал чувствовать вкус жизни и видеть цели (пусть и те, что у него перед самым носом), и ему необходимо было продолжать двигаться вперёд. Уён торжественно поставил перед Ёсаном тарелку и полушутя-полусерьезно сказал: — Надеюсь, ты не успел заказать доставку. Иначе я выгоню тебя из дома. — О, ну перестань, пять лет прошло! — заныл Ёсан, не демонстрируя при этом никаких признаков вины. — К тому же в тот раз я всё равно всё съел. — Он взялся за ложку и с подозрением принюхался к рагу. — И спешу напомнить: это моя квартира, я за неё плачу. Ты не можешь меня отсюда выгнать. Рагу получилось идеальное, и Ёсану, которого не так-то просто было накормить из-за его придирчивости, не в чем было Уёна упрекнуть, а Уёну — не о чем сожалеть. За разговорами о прошлом (стажировка в компании развлечений, из которой они оба сбежали, учёба в одном университете, жизнь в одной комнате общежития) они умяли почти всю кастрюлю и выпили несколько бутылок пива. По воскресеньям у них обычно был так называемый «ленивый выходной», и вечером субботы они могли себе позволить пропустить по стаканчику-другому. — Тебе стоило идти работать в местный корейский ресторан, а не в журнал мод. — Ёсан потянулся и сонно зевнул. — Французы даже рамён не в состоянии нормально заварить. Клянусь, ты бы устроил здесь ещё одну революцию. Уён заулыбался. Это был максимум похвалы, который он получал от Ёсана о своей стряпне за всю жизнь. — Ты же знаешь, я готовлю только для близких. Есть в этом что-то сакральное: накормить тем, что приготовил своими руками. Ты будто даришь часть своей души. — Он поднялся, чтобы собрать грязную посуду со стола и пустые бутылки. — Не хочу себя впустую растрачивать в общепите. — Это забавно, что при таком мышлении ты работаешь в месте, которое, по твоим же словам, тебе не подходит, и на человека, который тебе не нравится. Разве там ты не растрачиваешь себя впустую? Не продаёшь задёшево? Уён поморщился. Ёсан всегда был слишком прямолинеен. А ещё он точно знал цену себе и всего вокруг: ещё в университете Ёсан подрабатывал оценщиком в антикварной лавке и потом поднимался всё выше и выше, пока не стал одним из лучших на аукционах в Корее. (Иногда Уёну хотелось спросить, как высоко тот оценивает его самого, и не снижается ли его прайс с годами как на бракованный или теряющий актуальность товар). — Это временная работа, — сказал он наконец. — И я не собираюсь вкладывать в неё душу.

***

Ещё через несколько недель Уён уже точно знал: просмотр нескольких сезонов «Топ-модель по-корейски» делает вас экспертом в моде в той же степени, в которой шоу Single's Inferno делает вас специалистом по психологии заключённых. Всё происходящее вокруг так и оставалось ему непонятным и глупым, определённо не требующим столько внимания, сколько сотрудники Jalouse уделяли вещам, типа выбора туфель для фотосъёмки обложки очередного номера журнала (туфель, которых потом и вовсе не было видно под воланами длинного платья). «Они все одержимы» ворчал он, когда без сил падал на кровать рядом со сросшимся со своим ноутбуком Ёсаном и подкатывал к нему под бок в поисках тепла и поддержки. Уён чувствовал себя чужим и очень одиноким там, в царстве шуршащих шифоновых юбок и острых каблучков, издающих по мрамору звонкое «цок-цок-цок», из-за которого к концу дня раскалывалась голова. Все без стеснения косились на него и шептались между собой, пользуясь тем, что его словарный запас французского состоял всего из нескольких самых нужных фраз, а единственный человек на всё здание, с которым он мог свободно общаться, предпочитал говорить ему гадости, точно нарочно подводя его к самому краю. — Он меня ненавидит, Ёсан, — стенал Уён в одну из пятниц, растёкшись по горячим доскам пола. Жаркое лето приближалось к своему логическому завершению. Сена удушливо воняла чем-то стухшим, а туристов на улицах Парижа и в кофейнях стало будто бы в три раза больше, так что покупка кофе для теперь почти ежедневных встреч редакции журнала стала сродни кровавому сражению на поле брани. (Да и обычной брани, если уж быть честным, было в тех кофейнях по утрам достаточно). — Уверен, ты драматизируешь, — откликнулся Ёсан. По субботам он ездил на торги и поэтому сейчас полулежал на кровати, зарывшись по уши в важные бумажки. Сосредоточенный и мало пригодный для психотерапевтического диалога. — Невозможно ненавидеть пустое место. — Эй! — Уён дотянулся до доверчиво свешенной с кровати ноги Ёсана и вцепился в неё зубами чуть повыше щиколотки. — Ты должен мне сочувствовать, а не забивать гвозди в крышку гроба моей самооценки! — А ты должен дать мне поработать! — пропыхтел Ёсан, пытаясь вырваться из «капкана» и одновременно не выбить Уёну пару зубов. — И я ужасно сочувствую. — Вместе с покрывалом он скатился на пол и без сил раскинулся «звёздочкой». — Только не тебе, а твоему боссу. — Чего?.. — Ты сам сказал — они все одержимы тем, что делают. А ты — нет. — Ёсан перевернулся на бок и подпер голову рукой. — Никому не нравится работать в команде с ленивой и неблагодарной задницей. За эту должность многие отдали бы все на свете, а ты до нее снизошёл, и теперь недоумеваешь, почему тебя не целуют в лобик, когда ты просто делаешь то, ради чего тебя и наняли. Уён содрогнулся, представив, как «месьё Эдвард» чмокает его в лоб каждый раз, когда он не напутал с заказом обеда (такие оплошности случались всё реже и реже), и прогундел: — Но я же правда стараюсь, Ёсан. — Уён, ты не стараешься. Ты — ноешь. — Он ткнул Уёну пальцем в нос и поднялся на ноги. — А теперь, если закончил, позволь мне поработать. *** Должен был быть обычный рабочий вторник. Августовский номер журнала вышел из печати пару дней назад и хорошо продавался, а макет сентябрьского был готов уже больше чем наполовину, и царящее последние пару недель в офисе Jalouse напряжение немного спало. Неделя моды в Париже начиналась со дня на день, и все причастные к этому событию — от штатных фотографов до писак — проводили свои рабочие часы в той части здания, где им подбирали наряды и подпиливали и так идеальные ногти, а это значило, что Уён большую часть времени находился в приёмной редакции практически в одиночестве и в праздности. Уён проспал свой будильник, но всё равно ещё не опаздывал настолько, чтобы не успеть побриться или позавтракать (заспанный Ёсан впихнул ему в рот сухой сэндвич прямо на пороге). По дороге на работу он привычно уже забрал высокий стакан кофе со льдом и большой круассан, напичканный под завязку мясом и сыром и абсолютно лишенный зелени: стандартный завтрак «месьё Эдварда», который ему готовили каждое утро в кофейне в двух кварталах от офиса и который он не всегда успевал съесть до вечера. Только выйдя из лифта на нужном этаже Уён понял: что-то определённо случилось. Что-то пошло не так, пока он дрыхнул в блаженном неведении. Офис гудел как пчелиный улей, и девушки, в большинстве своём возвышающиеся над Уёном на голову, бегали на своих высоченных шпильках из одного опенспейса в другой на грани паники. Он пробился к кабинету «месьё Эдварда» и оставил завтрак на его рабочем столе, по обыкновению захламлённом всякой всячиной вроде измятых стикеров с комментариями к страницам журнала и отвергнутых к публикации распечаток фотографий. (Как-то раз Уён пытался там прибраться, но вместо благодарности получил строгий выговор и в тот же момент решил отказаться от попыток предвосхищать чьи бы то ни были ожидания). — О, вы уже здесь, — сказал «месьё Эдвард», едва распахнув стеклянную дверь кабинета. Он не глядя швырнул в Уёна свой увесистый ридикюль, подходящий больше престарелой леди, чем молодому мужчине, и жадно вгрызся в свой завтрак. — Fabuleux. — Bonjour. — Уён сразу же расцвёл и покрепче перехватил сумку. — Все так суетятся с самого утра, у нас что-то случилось, месьё Эдвард? Каждый раз, когда Уён обращался к боссу по имени, его слишком эмоциональное лицо передавало все оттенки удивления и будто лёгкой неприязни, что породило внутри Уёна жгучее любопытство относительно причины этой пантомимы. — Catastrophe, — сказал «месьё Эдвард», не упустив изо рта и крошки. В отличие от Уёна он всегда ел очень аккуратно и изящно, умудряясь не запачкать одежду даже в движущемся автомобиле. — По дороге на утренний показ машина с нашими журналистами попала в аварию. Ничего страшного: парочка переломов и сотрясений… (По мнению Уёна это было довольно-таки пугающе). — …но вот что действительно ужасно, — продолжил он, — это то, что нам пришлось срочно сделать рокировку, и теперь один из показов мы не сможем осветить просто потому, что нам некого туда отправить. — Драматичные пауза и вздох. — Неужели так сложно нормально делать свою работу?.. Уён не часто видел его в таком смятении (пожалуй, даже никогда), и теперь с интересом наблюдал, как у того непроизвольно двигаются руки, и как забавно он ёрзает в своём огромном кресле, стараясь что-нибудь придумать прямо сейчас. Если Уён правильно помнил, его собственная финальная примерка начиналась через час в отеле Ritz Paris, и ему определенно стоило поторопиться, чтобы туда не опоздать по пробкам. (Хотел бы Уён на это посмотреть). — Я могу вам чем-то помочь? — Вы можете замолчать, этого будет достаточно. Уён автоматически поклонился и направился к выходу: оставить сумку на тумбе у зеркала и купить себе кофе из автомата в холле внизу. Невкусный, но зато дешёвый. — Уён, постойте, пожалуйста, — с невыразимым отчаянием в голосе вдруг окликнул его «месьё Эдвард» и выскочил за ним следом в коридор. — Ваше резюме… Вы действительно более пяти лет занимались репортажной съёмкой? — Ну да, — не совсем ещё понимая, к чему тот клонит, ответил Уён. — Съёмка, статьи, пресс-релизы. — То есть вы знаете, как включается фотокамера? — И где крышечка объектива — тоже в курсе, — уже предчувствуя неладное, пролепетал Уён. — А что такое?.. Он видел, как крутятся шестерёнки в голове его босса, а беспокойство в глазах сменяется чем-то похожим на мальчишеский азарт. У Уёна от этого взгляда мурашки побежали по коже: последний раз что-то подобное он видел у своего младшего брата перед тем, как тот напихал мятные конфеты в бутылку кока-колы. — Вы поедете со мной. Сейчас — на примерку, а вечером — в Grand Palais. Показ начинается в восемь вечера, мы как раз всё успеем. — «Месьё Эдвард» оглядел Уёна с ног головы и поморщился. — Эмили придётся сотворить чудо, чтобы превратить вас в человека. Он снова куда-то побежал, на ходу отдавая распоряжения всем, кому не посчастливилось попасться ему под горячую руку, а Уён будто прирос к полу. В его планах на сегодняшний вечер были кино с Ёсаном и может быть бутылка пива, но никак не сопровождение своего повёрнутого на шмотках начальства на мероприятие. В его жизненном Бинго вообще никогда не было клетки с Неделей Моды в Париже — с боссом или без него, — и сердце Уёна почти вырывалось из груди от волнения. — Но месьё Эдвард!.. — просипел он и, опомнившись, бросился вдогонку. — Месьё Эдвард! Мне нельзя туда! — Конечно, нельзя, — согласился тот с ним моментально, продолжая нестись по коридору, — вас нет в списках. Но по счастливой случайности Оливье приедет ко мне на примерку, и он организует вам проход на шоу. — Да нет же! Мне нельзя туда, потому что я не знаю, как там себя вести! «Месьё Эдвард» наконец остановился и взглянул на Уёна. — В вашем случае достаточно не открывать лишний раз рот и не забывать нажимать на кнопку камеры. — Он помолчал, пожевал нижнюю губу точно в нерешительности. — И, ради всего святого, прекратите звать меня «месьё Эдвард», вы всё равно произносите неправильно. Слышать это невыносимо. Щёки Уёна заалели. (Он убьёт Ёсана сразу же, как окажется дома). — И как мне вас звать? — В качестве исключения можете пользоваться моим родным именем: Ким Хонджун. — Господин Ким? — протянул Уён, а «господин Ким» вздрогнул. И он сразу попробовал иначе: мягче и не так официально. — Хонджун-сси? — Грубовато, я всё же ваш начальник. Но пусть. — Хонджун кивнул (уважительный суффикс как-то сам собой потерялся в чертогах разума Уёна) и толкнул дверь, за которой находились лабиринты отдела моды. — А теперь скажите мне: вы сможете продержаться на ногах весь вечер, если туфли будут вам немного малы? *** Уён очень хорошо запомнил тот вечер (ему запретили пить щедро предлагаемое официантами шампанское, и у него не было шанса забыться). Среди всех удивительных вещей, которые ему довелось там увидеть, больше всего его всё равно поразило то, что его босс — Хонджун — вовсе не недоступен. Он просто не открывается всем. Уён уже был в курсе, что на большинстве показов каждый вел себя так, будто происходящее возбуждало его не больше, чем уборка крошек с дивана. Но постные рожи Очень Важных Персон в первом ряду всё же немного его взволновали: он глядел на них издалека через видоискатель тяжёлой камеры и очень хотел, чтобы они проявили чуть больше интереса к представленной модным домом Balmain коллекции, потому что Оливье Рустен — креативный директор Balmain и модельер — показался ему исключительно приятным малым (он был едва ли выше Уёна, темнокожим и с длинными волосами, заплетёнными в миллион косичек), не давшим Хонджуну запихнуть его в сапоги на высоком каблуке и, как минимум поэтому, заслуживающим всего самого лучшего. Сидевший там же, в первом ряду, Хонджун тоже был предельно сдержан в своих эмоциях и крайне сосредоточен. Его аккуратные небольшие ладони крепко держали лаковую сумочку на коленях, а подведенные тёмными тенями глаза словно рентгеном просвечивали каждую выходящую на подиум модель — женщин и мужчин, и Уён боролся с желанием крикнуть ему через весь зал, что он мог бы и улыбнуться на мероприятии того, кто дал ему возможность надеть вещи, стоящие больше, чем некоторые ипотечные кредиты. Лишь дважды за весь показ маска вежливого безразличия Хонджуна упала: при появлении на подиуме одного из манекенщиков (молодой мужчина с хищными чертами лица и медового оттенка кожей) и в конце, когда Оливье Рустен на минутку выбежал из-за кулис, чтобы поприветствовать своих дорогих во всех отношениях гостей. Тогда Хонджун был первым, кто поднялся со своего неудобного стула и разразился аплодисментами. Страстно и воодушевлённо. А после, уже на афтепати, даже набросился на Оливье с объятиями: немного неловкими, но всё же искренними. И тогда Уён уверовал, что у его босса в груди тоже бьётся живое сердце. — Ну как вы? Устали? Удерживающий себя в вертикальном положении исключительно силой воли Уён вздрогнул и в недоумении обернулся на голос. Рядом стоял только Хонджун, по-прежнему одетый в кричаще-красный пиджак и расклешенные брюки, но успевший потерять где-то свой берет, и его специально к показу перекрашенные в чёрный и строго подстриженные волосы теперь небрежно топорщились во все стороны. — Это вы мне? Тот театрально заозирался вокруг, точно ища кого-то, а потом, взмахнув полупустым бокалом шампанского, сказал: — В этом углу больше нет никого, к кому бы я мог обратиться. Разве что к этой декоративной пальме. — Хонджун острым носом сапога ткнул кашпо. — Но вряд ли она поняла корейский. Её, вероятно, растили здесь, в Париже. Уён прыснул. Кажется, его всегда (почти) идеальный босс просто-напросто выпил лишнего. — Бывало и хуже, — ответил он. — Я отвык уже от настолько громоздкого фотоаппарата. Руки отваливаются. — Он повернул камеру к Хонджуну и включил дисплей. — Хотите посмотреть? — Я уже видел, у меня есть доступ к хранилищу. Сделав вид, что совсем не удивился, Уён бережно сложил камеру в сумку и перекинул широкую лямку через плечо. Он передал фотографии в офис каких-то полчаса назад, чтобы к утру их уже опубликовали на сайте с комментариями экспертов, и не думал, что занятый отвешиванием комплиментов всем присутствующим Хонджун успел их посмотреть. — У вас хорошее чувство композиции для того, кто занимался преимущественно репортажами. Если позволите, я опубликую несколько своих портретов в личных соцсетях. За вашим авторством, естественно. — Не стоит, — выпалил Уён и, заметив недоумение на лице Хонджуна, поспешил дополнить свой ответ. — То есть — публикуйте, конечно, они же ваши. Но не подписывайте моим именем. И те снимки, которые вы будете использовать в журнале, — тоже. Оставьте анонимными. Пожалуйста. — Вы от кого-то скрываетесь? — Хонджун изогнул брови (теперь тёмные, как и его волосы). — Мне стоит начинать волноваться? — Ничего криминального, — Уён нервно хихикнул и перекатился с пятки на носок. Подобранные для него Оливье Рустеном ботинки не были ему малы, но всё равно ощущались на ногах тяжеленными колодками. — Просто не хочу, чтобы кто-то узнал, что я снова снимаю. Я вообще-то бросил это дело. Он боялся, что раззадоренный алкоголем Хонджун продолжит допрос, но тот уже отвлёкся. Его поблёскивающие в свете приглушенных ламп глаза нашли в заполненном селебрити и моделями зале другой объект для изучения, и мысли его унеслись куда-то очень далеко. Уён быстро узнал человека, на которого он пялился. — Вы знакомы? — Нет. — Застигнутый врасплох Хонджун поспешил отвернуться. — То есть — да. — Он допил одним глотком шампанское и выдохнул. — Не совсем. Это Пак Сонхва. Мы учились в одном университете, и у нас были совместные занятия французского пару раз в неделю. Не думаю, что он меня помнит: я уехал в Париж сразу после второго курса и больше не возвращался. — Он еще раз взглянул на стоящего в стороне ото всех Сонхва украдкой, и голос его потеплел. — Это просто потрясающе, что Оливье прислушался и позволил выйти ему на подиум в Париже. Для него сегодняшний проход — дебют в Европе. Большой день для таких, как он. Уён посмотрел на Сонхва: довольно-таки высокий и в меру мускулистый, перехваченная кожаным поясом талия тонкая как у девушки, а плечи — мужественные, широкие. Кажущееся хищным в свете софитов лицо на самом деле выглядело гораздо мягче и невиннее и совсем не имело изъянов. Уён искренне не мог понять, что с Сонхва и ему подобными было не так, раз Хонджун выделил их в отдельную группу — «таких». — Что вы имеете в виду? — не сдержал он своего любопытства. — Каких «таких»? — Как много азиатских моделей вы сегодня видели на подиуме, Уён-сси? — ответил вопросом на вопрос Хонджун. — А как часто такие как Сонхва появляются на страницах европейских и американских журналов? Если бы вы хоть немного интересовались историей, то знали, что азиатская модель получила сольную обложку американского Vogue лишь в феврале 2022 года. Напомню, журнал издаётся более ста лет. — Он пристально посмотрел на Уёна и, чуть помедлив, всё-таки поправил ему замявшийся ворот рубашки. — Нам понадобилось много времени, чтобы стать чуточку заметнее, вы так не думаете? Уён впервые в жизни не нашёл, что сказать.

***

Он вернулся домой далеко заполночь. Ёсан уже спал, разлегшись на кровати по-диагонали, и если и слышал, как Уён зашёл в квартиру, то не подал виду. Его приоткрытый ноутбук стоял прямо на полу рядом с остатками пиццы из их любимого итальянского кафе на углу дю Женераль Каму и проспекта Бурдоне. Не раздеваясь, Уён влез на свободное место и свернулся где-то в районе Ёсановой подмышки. Ноги гудели как после долгой езды на велосипеде, а спина отваливалась, перед закрытыми глазами яркими вспышками мелькали кадры из слишком насыщенного дня и мешали заснуть, хотя всю дорогу в такси он клевал носом. — Почему ты лежишь в кровати одетым? — пробунил проснувшийся из-за его ворочаний Ёсан. — Слишком много выпил? Тебе помочь? Уён замычал и потянулся его обнять, хоть и знал, что тот не очень любит все эти нежности. — Просто устал. Ни за что не угадаешь, где я сегодня был. Даже через несколько слоёв ткани чувствовались недовольство и беспокойство Ёсана. Он всегда был брезгливым до ужаса и немного тревожным. — Надеюсь, не ползал по парижской канализации в поисках кольца от Cartier, которое твой босс опять уронил в унитаз, — сказал он и включил вычурную лампу на тумбочке, — я перед сном сменил постельное… — он запнулся. — Ого. Это что, подводка на глазах? Уён угукнул и надул губы (со стёршимся уже блеском). — А ещё у меня волосы уложены и чёрный лак на ногтях. — В доказательство он протянул Ёсану руку. — Вот. Я очень страдаю. — Твой босс тебе за это хотя бы доплатит? — Вряд ли. Но он сказал, что у меня хорошее чувство композиции. И опубликовал мои фотографии в своём Instagram. — Уён помолчал. — А Оливье Рустен подарил мне ботинки. Они, наверное, дорогие. Ёсан сел в кровати. Вид у него был взъерошенный со сна и оттого ещё больше удивленный. — Ты что, ходил на Неделю Моды? К Balmain? — Я там работал. Как фотограф. — Уён тоже сел и даже смог расстегнуть пару слишком тугих пуговиц на вороте рубашки (вроде бы от Prada). — Долгая история. Он ещё повозился с пуговицами, но снова сдался, опрокинулся на бок и так замер, умоляюще глядя на Ёсана одним открытым глазом. — Ты же говорил, что больше никогда не будешь заниматься репортажами, — протянул Ёсан и дёрнул Уёна к себе ближе, расстегнул на нём и ремень (натуральная кожа, золотистые детали, массивная пряжка в виде логотипа бренда), и пояс чёрных плотных брюк, а потом буквально вытряхнул его из одежды. — Твой босс тебе угрожал? — Пока я искал нужные слова для отказа, он уже успел раздеть меня до трусов прямо в своём кабинете. — Уён хихикнул из-за состроенной Ёсаном гримасы. — Шучу, это был отдел моды, а не кабинет. У нас там всякие спонсорские тряпки с прошедших фотосессий хранятся. — Он перевернулся на спину и раскинул свободные от рубашки руки в стороны. — Ёсан, кажется, мы были не правы: Хонджун одержим не только своей работой, но и мыслью, что он в состоянии в одиночку изменить целую индустрию. *** — Уён-сси? — прозвучало из глубины кабинета нервным тоном. — Уён-сси? Вы нужны мне. Только что вернувшийся из офиса Balmain с тонной каких-то шарфов и юбок Уён хлебал воду из кулера стакан за стаканом и не то чтобы не слышал Хонджуна — не хотел. Зимний Jalouse всегда публиковался сдвоенным номером — за январь и февраль, — и из-за этого казалось, что склонный к перфекционизму Хонджун вносит правки бесконечно, тасуя фотосессии и возвращая статьи на доработку. Уён, заслуживший какое-никакое доверие, из-за этого мотался по всему Парижу, привозя срочно переделывающим всё стилистам то шейные платки от Hermès, то подвески и серьги от какого-то молодого начинающего ювелира, живущего на самой окраине города на мансарде здания под снос, и был обычно сыт по горло его просьбами уже к среде, а то и ко вторнику. — Уён-сси, вы оглохли? — Хонджун не поленился выйти в коридор, к кулеру, к которому никогда в жизни не притрагивался, потому что пил только особенную минеральную воду (Уён наливал её каждое утро в бокал из бутылки и обновлял потом по необходимости). — Вы помните, что после обеда мы едем в Высшую школу Моды? Уён закатил глаза и смял картонный стаканчик в кулаке. — Я ваш ассистент, а не наоборот. У меня есть расписание. — Тогда почему вы всё ещё выглядите как загнанная лошадь? Приведите себя в порядок. И я всё ещё жду от вас файл с подборкой фотографий, которую просил вас сделать для раздела зарубежных мероприятий. После Недели Моды Уён стал с завидной регулярностью получать на почту письма с просьбами (требованиями) разобрать неподъёмные архивы фотографий со съёмок. Чаще это были не самые лучшие репортажи с модных тусовок, проходящих где-то за пределами Франции, но иногда попадались и местные уличные фэшн-съёмки, фотографии с которых обычно заполняли целые развороты в журнале. Возможно, Хонджун считал, что этими задачами поможет Уёну как-то проявиться и объявить всем о своей ценности, но на деле лишь заставлял его засиживаться допоздна: всё чаще они оба уезжали из офиса ближе к полуночи. (Ёсан считал, что ему обязаны доплачивать за эти переработки). Время «после обеда» считалось временем тишины, потому что Хонджун укатывал на встречи или запирался в кабинете с макетом номера журнала. В такие моменты его не было ни видно, ни слышно, и всё в редакции тоже успокаивалось: казалось, даже принтеры печатали не так шумно. Уён в эти пару-тройку часов успевал немного перевести дух, сделать заказы всякой офисной ерунды или отвезти одежду Хонджуна в химчистку, и теперь, вынужденный вместо всего этого прихорашиваться и ехать на малопонятное (и наверняка малоприятное) мероприятие в стенах старой школы, он пытался решить все вопросы прямо в застрявшей в пробке машине. И был этим страшно раздосадован. — Вы можете перестать так агрессивно сопеть? От того, что вы сопите, машина быстрее ехать не будет, — не выдержал Хонджун, отвлекшись от презентации для своей лекции. — И кто вам это подобрал? — он брезгливо оглядел Уёнову обувь. — Как вы вообще умудрились найти в нашем отделе моды это уродство? «Это уродство» — кроксы от Balenciaga — Уён получил в подарок от Ёсана на день рождения и искренне считал их очень крутыми и вполне подходящими для нового места работы (потому что они были дорогими и известного бренда). — Они мои. Мне их друг подарил. — Уён насупился, готовый биться за кроксы на смерть. — И мне нравятся. — Я запрещаю вам переступать порог моей Альма-матер в этой безвкусице. — Хонджун закрыл ноутбук и убрал его с колен. — Возьмёте мои запасные ботинки. Это не обсуждается. Как бы ни хотел Уён с ним спорить, он заранее знал, что проиграет, поэтому спустя час его ступни горели и одновременно леденели из-за плохого кровообращения. Хонджун оказался чёртовой Золушкой, и его лаковые ботинки были меньше необходимого на размер или полтора. Уён радовался, что всю лекцию сидел на мягком стуле и просто переключал по команде слайды презентации один за другим, а не ходил по залу туда и обратно, как делал это Хонджун — постоянно забывающий или путающий английские слова (не то чтобы английский Уёна был безупречен, но он ожидал от главреда филиала международного журнала гораздо более лучших навыков). К удивлению Уёна студенты слушали лекцию с искренним вниманием, особенно тот сегмент, где Хонджун рассказывал про оплачиваемые стажировки в Jalouse. Сам же Уён, уже испытавший на себе все прелести работы под руководством тирана, больше заинтересовался частью, в которой Хонджун беззастенчиво занимался самопрезентацией. Приехавший на полугодовую практику студент факультета дизайна одежды остался в Париже на долгие восемь лет и смог докарабкаться по карьерной лестнице до места редактора уважаемого во всём мире журнала. Это по-настоящему впечатлило Уёна (особенно тот факт, что Хонджун оказался всего лишь на год старше его самого). Мало верящий в себя и свои силы, он не мог представить, что у него получилось бы выстроить свои жизнь и карьеру так же: для подобных достижений требовался не столько талант, сколько дерзость и непоколебимая уверенность в себе, которых при всех своих ершистости и внешней заносчивости Уён был напрочь лишён. — Уён-сси, не спите, — окликнул его стерильным тоном Хонджун, и несколько студенток рассмеялись. — Следующий слайд, s'il te plaît. Между лекцией и просмотром достижений выпускников этого года проходил кофе-брейк, на который подтянулись журналисты, коллеги Хонджуна из других изданий и кто-то ещё, кто после был представлен как выпускники школы, преуспевшие на модном поприще. Уён изнемогал из-за неподходящей обуви, но хотя бы смог закинуться парочкой бутербродов и крепким кофе, что значительно облегчило его мучения. А вот Хонджун необъяснимо страдал: после успешно проведённой презентации он будто перегорел, и, когда обменивался с бывшими сокурсниками принятыми здесь поцелуйчиками «щёчка к щёчке» и принимал комплименты и поздравления, улыбка его была натянутой и вымученной. Его хотелось спасти и немедленно увезти домой. Или хотя бы обратно в офис. Финальный аккорд — просмотр — представлял собою модный показ, чем-то напоминающий тот, что Уён видел на Неделе Моды, но всё-таки разительно от него отличающийся (и не только меньшими масштабами): каждая выходящая на подиум модель встречалась рукоплесканиями и иногда даже подбадривающими свистами откуда-то с галёрки. Хонджун тоже аплодировал и, как и остальные приглашенные эксперты, помечал что-то по ходу показа в специальных бланках. На обсуждение показа Уёна не пустили (он и не рвался), а награждение он пропустил по чистой случайности: задремал в одном из кресел зоны отдыха преподавателей. — Вы не разбудили меня! — возмутился Уён, когда всё уже закончилось, и Хонджун сидел с ним рядом в едущей машине. — И я пропустил самое интересное! — Вы очень сладко спали, Уён-сси, моё сердце при виде вас дрогнуло. — Не думал, что оно у вас есть, — буркнул Уён, смутившись. Он надеялся, что формулировка «очень сладко спал» не означает, что он храпел как трактор на всё здание. — Особенно после того, как вы принудили надеть меня ботинки, которые мне малы. Хонджун фыркнул, и, Уён готов был поклясться, уголки его губ растянулись в мимолётной улыбке. — Первое место заняла Сесиль. У неё в коллекции было несколько костюмов из «варёного» денима. Помните длинный плащ с ручной вышивкой на лацканах? Он всех покорил. На взгляд Уёна те комплекты одежды выглядели скучными и обыденными. Одним словом — нормальными, а не от кутюр, к которому в стенах школы (как он думал) все должны были стремиться. — Теперь она сможет запустить эту линейку в сотрудничестве с брендом Naf Naf? — Ей придётся многое адаптировать для массового потребителя, но — да. По договорённости, Naf Naf возьмут на себя расходы по производству, а наш журнал предоставит место для рекламы. Если Сесиль ещё раз улыбнётся фортуна, её звезда зажжётся на модном небосводе на долгие годы. — Ого, да вы же сами себе противоречите! — не удержался Уён. — В своей напутственной речи вы советовали им трудиться и двигаться навстречу вызовам, а не уповать на удачу. — Никакого противоречия, — Хонджун усмехнулся. — Чтобы удача улыбнулась, нужно не лениться и не пасовать перед трудностями. Не бояться начинать что-то новое. — Он отвернулся к окну, за которым медленно проплывали освещённые оранжевыми огнями величественные особняки Парижа. — Вам я бы советовал то же самое: не жалеть себя и не трусить. Его слова ранили. Наверное, потому, что он сказал по сути то же, что говорил ему временами Ёсан (потративший много сил и времени на то, чтобы его можно было теперь называть удачливым засранцем). Пусть Уён и часто спорил, в глубине души он знал, что они оба правы: он трус, всё время отступающий назад. Даже его импульсивный переезд в Париж был побегом, а не попыткой покорить новые горизонты. Он устал пытаться стать лучше и сдался, малодушно решил отдаться течению жизни и просто ждать, к какому берегу его прибьёт. Для него это было вполне приемлемой стратегией, но не для кого-то вроде Хонджуна. Амбициозного и несгибаемого. — Всем не может повезти, — сказал Уён из чистого упрямства. — Кто-то обязательно останется в аутсайдерах. Как насчёт студентов, не получивших сегодня грант? — Вся идея, Уён-сси, в том, чтобы после каждого поражения не признавать себя побеждённым. *** К весне Уён уже был уверен, что знает Хонджуна вдоль и поперёк. Он просыпался в шесть сорок пять утра и пробегал 6 километров по улицам ещё дремлющего города, его любимым брендом одежды был Balmain, он недолюбливал запах белых лилий и страдал от аллергии на кошек (пару раз Уён покупал для него лекарства в аптеке), молниеносно привязывался к вещам, но тяжело сходился с людьми. Хонджун не был дружелюбным и милым, он просто работал и любое новое знакомство рассматривал как очередную рабочую задачу, которую следует выполнить хорошо. Он всех держал на расстоянии и называл это почтительным уважением, а не считал, что у него есть проблемы с доверием. Единственным его другом в Париже был Оливье Рустен; лишь с ним он позволял себе тёплые объятия при встрече и поздние ужины в дорогих ресторанах пару раз в месяц. Подспудно Уён решил, что их отношения выходят далеко за рамки нежной дружбы, но Оливье оказался несвободен и очень этим счастлив, а Уён — смущён (потому что снова сунул свой выдающийся нос куда не следовало). Хонджун производил впечатление человека, не интересующегося ни женщинами, ни мужчинами: с каждым он был предельно вежлив и учтив, по-французски игрив, но не касался и пальцем (в Англии его бы называли джентльменом), и Уён пришёл к выводу, что секс, в отличие от успеха, не был у него в приоритете. Всего себя он посвящал великому делу, а не чему-то мимолётному и быстротечному. Он был одинок, но не чувствовал себя из-за этого неполноценным, наоборот, казалось, Хонджун считал это своим преимуществом. Он был независим, а его возможности — безграничны. И это было счастьем его и вызывало зависть у любого прикованного к модным галерам. Как настоящий капитан, Хонджун никогда не сходил с мостика: он не брал выходных и больничных. Даже свой день рождения он провёл в офисе, с вежливой улыбкой получая поздравления и рыжие букеты бархатцев. Букеты, которые ещё долго стояли во всех углах, пока их не сменили украшения к Рождеству. Поэтому, когда в один из мартовских понедельников, незадолго до Пасхи, Хонджун вдруг отменил все свои встречи на неделю вперёд и не явился утром в Jalouse, Уён не просто удивился, а неожиданно для самого себя распереживался. Звонить на личный телефонный номер Хонджуна никому не позволялось, номер же рабочий выдавал автоответ на трёх языках (корейская версия извинений шла в самом конце, и Уён сомневался, что кто-то кроме него до неё дослушал хоть раз). На все его вопросы по поводу отсутствия босса на месте сотрудники Jalouse немногословно отвечали ему «Soyez patient» и, не выражая никакого беспокойства, продолжали делать то, что должны: привозили заказы, готовились к еженедельной примерке в четверг, писали статьи. Но Уён, зависящий от Хонджуна, как младенец от матери, слонялся по светлым коридорам почти без дела. Никто не ворчал на него, не язвил и не посылал его сто раз в день за кофе или чем-то особенным на другой конец Парижа. И Уён понял, что скучает. Не столько по работе, сколько по присутствию Хонджуна в зоне его видимости. Он оказался источником не только беспокойств и нескончаемых срочных задач, но и того умиротворения, которое бывает в пору стабильности и изобилия. Как и Ёсан однажды, Хонджун стал константой в жизни Уёна, той частью, которая не могла (не должна!) просто так исчезнуть навсегда в один день. И получив от него в пятницу после обеда имейл, Уён покинул офис едва ли не бегом, что породило множество слухов и далёких от правды предположений. Он добрался до нужного дома на метро минут за десять, в его рюкзаке лежал пухлый макет журнала, готовый к печати ровно на 80%. В Jalouse его трепетно называли «книгой» и передавали Хонджуну лично в конце каждого дня на редактуру; иногда он увозил «книгу» с собой и привозил с утра обратно — всю исчерканную и переклеенную, с нарисованными вручную разворотами. Это было обычаем, заложенным ещё предыдущим редактором и ни разу до этой недели не нарушенным при новой власти. Следуя подробной инструкции, Уён проник внутрь двора за высокими воротами и дальше — в двустворчатые двери, мимо консьержа через светлый холл, на четвёртый этаж по старой винтовой лестнице с коваными перилами, а потом замер в нерешительности напротив высокой деревянной двери с яркой восьмёркой по центру. Он должен был оставить «книгу» в почтовом ящике на стене и уйти, а в понедельник, если Хонджун снова предпочёл бы уединение и тишину своей квартиры суете офиса, забрать обратно. Но раздувшаяся от свежих фото с примерки «книга» не влезла в ящик, а входная дверь после быстрой проверки оказалась беспечно незапертой, и Уён вломился туда, куда вряд ли смог бы однажды получить приглашение. Он прошёл по длинному коридору, не замечая ничего, кроме квадратов оранжевого света на полу в самом конце. Звучала музыка (что-то старое и не очень Уёну знакомое) и тянуло запахом сигарет, которых Хонджун ни разу прилюдно не курил. Из-за напряжения сердце вырывалось из груди, и ладони вспотели; Уён полностью осознавал, что делает что-то кошмарно неприличное, и его могут за это не просто отчитать, а бесповоротно уволить, но не знал, как заставить себя развернуться и уйти, когда любопытство кололо ему пальцы и щекотало где-то в затылке. Хонджун прятался от всего мира в своей гостиной; он сидел на старом паркете в окружении разложенной аккуратно одежды и что-то подшивал прямо на руках, без швейной машинки. Его голые коленки торчали из широких штанин коротких шорт, а свободные от тонны лака волосы были убраны от лица детскими заколками в виде цветочков. Он увлеченно подпевал играющей песне, прерываясь на дымящуюся сигарету, и не видел притаившегося за стёклами распашных дверей Уёна, пока тот, пятясь назад, не наступил на скрипнувшую в воцарившейся на мгновение тишине паркетную доску. — Какого чёрта вы здесь делаете?! Не будь ситуация настолько страшной, Уён рассмеялся бы, потому что в тот момент Хонджун походил на подростка, застигнутого родителем за чем-то запретным: позабыв о шитье, он вскочил с пола и спрятал дымящуюся сигарету за спиной, а почти полную пепельницу задвинул ступнёй куда-то под диван. — Входная дверь нараспашку! Я думал, вас ограбили, и вы лежите без сознания или мёртвым! — Со всей серьёзностью воскликнул Уён, защищаясь. — А вы тут… — он указал пальцем на брошенные Хонджуном, как оказалось, брюки, — шьёте. И курите какую-то дрянь. — В отличие от вас я у себя дома и могу делать всё, что мне заблагорассудится. — Оправившись от первого шока, Хонджун вытащил пепельницу обратно и растер в ней сигарету. — Мне кажется, я велел вам оставить «книгу» в почтовом ящике и проваливать. — Она туда не влезла, — сказал Уён без обиняков. — Вам опять отдали слишком много фото на отбор. Хонджун поморщился и растёр лицо — чистое и нежное — ладонями. Вне кабинета он выглядел крошечным и очень уставшим, а не большим боссом, готовым работать без обеда и выходных. О нём, как о младшем брате или близком друге, вдруг захотелось позаботиться, предложить посильную помощь. Хотя бы собрать все грязные кофейные чашки в гостиной и отнести их в посудомойку. Но вместо этого Уён сцепил руки за спиной и буркнул: — Не ожидал увидеть вас… — он хотел сказать «курящим», но в последний момент передумал, — шьющим, Хонджун-сси. — Я выпускник факультета дизайна одежды, естественно, я умею шить. Казалось, Хонджун испытывает ту же неловкость, что и Уён, и не знает, как себя вести себя с ним не в стенах офиса. Он плюхнулся на диван и машинально поджал под себя ноги, а потом, будто опомнившись, спустил их вниз. Мелькнула мысль, что Хонджун стесняется (или может быть даже боится) показаться самым обычным человеком — со своими слабостями и давнишними привычками. Не идеальным. — Я имел в виду, что думал, вы предпочитаете отдавать одежду в ателье, а не подгонять её самостоятельно. — Мне нравится делать это самому, — он жестом показал Уёну, чтобы тот подал ему «книгу». — Приятно знать, что всё сделано должным образом. Уён старался выхватить взглядом как можно больше деталей (он обладал любопытством кошки, и не мог упустить такой шанс). Хонджун жил в старом квартале Парижа в хорошо отремонтированной квартире — с камином, высокими окнами и отреставрированной лепниной по периметру потолка. Белая гостиная с бежевой мебелью выглядела как картинка из Pinterest, но не производила впечатление уютного и обжитого места, в котором проводят много времени и которое называют домом. Даже раскиданная (разложенная) на полу одежда не делала её менее музейной. — Перестаньте глазеть, — без особой угрозы в голосе сказал Хонджун. — Идите уже домой. — Он поднялся с дивана, намереваясь проводить Уёна к выходу. — И, Уён-сси, не приезжайте утром в понедельник за «книгой», я сам её привезу. Уён кивнул и послушно вышел обратно в неосвещенный коридор, пропустил бухающего голыми пятками по паркету Хонджуна вперёд. Свет из гостиной лизнул его спину, и в глаза бросились трогательные позвонки над растянутым воротом тонкой белой футболки. — Вы ели? — спросил Уён быстрее, чем успел подумать, и сразу же дал задний ход. — Извините. Пожалуй, это не моё дело. Хонджун только фыркнул и включил наконец верхний свет. — Я в состоянии добыть себе еду без вашей помощи, если вас это беспокоит. — Он помолчал, точно размышляя, достоин ли Уён продолжения разговора. — Вы ведь недавно в Париже, да? Хотел вас предупредить: не заказывайте здесь корейскую кухню. Есть её… — Невозможно, — закончил за него Уён. — Ёсан говорит, местные даже рамён заварить нормально не могут. — Ёсан? — Мой друг. Мы живём вместе. Он переехал в Париж три года назад из-за работы. — Ваш бойфренд? Уён рассмеялся из-за нелепости предположения, а Хонджун заметно смутился: кончики его ушей и щёки покраснели. — Просто друг, мы больше десяти лет знакомы. Он пригласил меня погостить в Париж, потому что соскучился. Ну и наверняка для того, чтобы я ему хоть иногда готовил правильный рамён. — Уён поправил лямки полупустого теперь рюкзака. — Я, знаете, очень хорош в этом. — Не знаю, — сказал Хонджун и засмущался ещё больше, но всё равно продолжил. — Ведь мне вы не готовили. Они стояли уже перед входной дверью — так и не запертой. Уёну потел в куртке и ботинках, а стоящий босиком на холодном кафеле прихожей Хонджун явно мёрз. В ярком свете люстры синева под его глазами и заострившиеся черты лица стали заметнее, и всё это делало его по-особенному несчастным и печальным. Страдающим от чего-то, что откусывает от него кусок за куском изнутри и не являет себя миру. — Хотите, я вам приготовлю что-нибудь на ужин? Что-нибудь домашнее — типа рагу или супа. — Вы мой ассистент, а не повар, Уён-сси, — отказался Хонджун после паузы, из-за которой его отказ прозвучал не совсем убедительно. — Если честно, я даже не уверен, что на моей кухне есть посуда, подходящая для приготовления чего-то подобного. — Я могу привезти всё необходимое из дома, тут недалеко. — Уён видел, что Хонджун колеблется (это было удивительное зрелище!), и поднажал. — Покажите вашу кухню, уверен, там и так всё есть. Как и гостиная, кухня выглядела очень новой и редко используемой: лишь дорогая кофемашина мигала дисплеем, требуя опустошить контейнер, и гудел пустым нутром холодильник. В нижних шкафчиках нашлись приличный набор кастрюль с магазинными этикетками на крышках, одинокая бутылка прогорклого кунжутного масла и распакованный блок сигарет. А вот столовой посуды было много и разной, кто-то (вряд ли сам Хонджун) основательно закупился в Ikea, но только зря потратился: все тарелки стояли пыльными и забытыми. — На вашей кухне не готовить — грех, — завистливо протянул Уён и щёлкнул пальцами по зеркальной поверхности индукционной плиты. — Я вернусь через час, только продукты куплю — и сразу обратно. — Вам не обязательно это делать, — Хонджун предпринял ещё одну робкую попытку отказаться. — Сегодня пятница, наверняка вам есть чем заняться. — Хонджун-сси, не лишайте меня удовольствия разнести вам кухню. Как и обещал, Уён обернулся за час. Он не только успел закупиться в ближайшем продуктовом, но и заскочить домой — за банками Spam и упаковкой перцовой пасты, которые заказал не так давно через интернет. За это время Хонджун сменил шорты на мягкие спортивки и снял с волос заколки. Ещё на кухне откуда-то материализовались несколько бутылок пива, которые сам Уён купить не рискнул. — Подумал, что пиво хорошо дополнит ужин, — объяснил Хонджун, непослушными руками открывая одну из бутылок, — мне нечасто выдаётся случай с кем-то выпить. Но если не хотите… — Я выпью с вами. Обычно, когда Уён готовил дома вместе с Ёсаном, тот развлекал его рассказами о работе и дурных клиентах, тратящих уйму денег на громадные римские статуи или крошечные картины малых голландцев, и теперь, снимая кожуру с картофеля в полной тишине, он почувствовал, что ему катастрофически не хватает этой болтовни. Хонджун сидел по другую сторону кухонного островка и молча следил за тем, как Уён расправляется с картофелем, а потом и с щиплющим глаза луком. Время от времени он прихлёбывал пиво прямо из бутылки и проверял что-то в своём телефоне. — Ого, вы орудуете ножом как профессионал, — прервал наконец свой режим тишины Хонджун, когда Уён принялся нарезать луковицу. — Я такое только в кино видел и в кулинарных шоу. Уёл расплылся в улыбке. — А я почти профессионал: учился на кулинарных курсах несколько лет назад, хотел получить лицензию шефа корейской кухни. — Судя потому, что вы работаете у меня ассистентом, а не поваром, что-то пошло не так. Уён ссыпал луковые кольца в тарелку и отошёл к раковине: ополоснуть доску и руки. Хороший предлог, чтобы взять паузу перед тем, как признаться вслух о своём ещё одном неуспехе. — Перегорел, — сказал он, вернувшись к столу с полотенцем в руках. — Для получения диплома нужно было пройти полугодовую практику в каком-нибудь ресторане, а я смог продержаться всего пару месяцев. Общепит — это ад. — Не жалеете? — Иногда, — пожал Уён плечами и потянулся за бутылкой пива, — но зато я могу впечатлять кого-то вроде вас своими навыками нарезки овощей. Так что всё было не зря. Или зря. Чем старше Уён становился, тем чаще думал обо всём, что бросил на полпути: он не стал танцором, журналистом уважаемого издания и известным фотографом, не стал кулинаром, из него не получился блогер, и никогда уже он не будет профессиональным велосипедистом. Что бы Уён ни начинал, ему всегда чего-то не хватало: таланта или терпения. А может и правда — банальной смелости. Пока все с трудом двигались к цели и становились кем-то, Уён безустанно искал то, что станет для него просто посильным и приятным. (В особо плохие дни эти мысли разрушали его почти до основания). — А у вас, Хонджун-сси, есть какие-то скрытые таланты? — поспешил Уён сместить его (и свой) фокус внимания. — Кроме того, что вы, оказывается, в состоянии подшить себе брюки без швейной машинки. — Я недурно играю на губной гармошке, — признался Хонджун с улыбкой. Алкоголь сделал его чуть мягче: он больше улыбался и смешливо фыркал, а из его тела ушла напряжённая одеревенелость, которую многие принимали за собранность. — И, пожалуй, всё. У меня особо не было времени ни на что, кроме учёбы и работы. Да и сейчас нет. — Не жалеете? — вернул Уён ему его же вопрос. — Что не пробовали себя в чём-то ещё. — Есть много вещей, о которых мне приходится жалеть, но об этом — нет. Я рад делать то, что делаю: пусть даже это немного отличается от того, о чём я мечтал в самом начале. — Он чуть приподнялся на стуле, чтобы рассмотреть все заполненные чашечки и мисочки на столе. — Так вы собираетесь меня кормить или нет? Я сегодня не обедал. Уён сделал вид, что не заметил неуклюжей попытки сменить тему, и плеснул щедро масло на сковороду, включил плиту. Он готовил почти механически — смешивал, перекладывал, помешивал, досыпал и доливал сверху. Как обычно обжёгся раскалённым маслом, сквозь зубы ругнулся. Привычность действий расслабляла лучше выпивки, и Уён чувствовал себя почти как дома: напевал себе под нос и сидел прямо на столе около плиты (Ёсан за такое его бы уже четвертовал), следя за тем, чтобы рагу не убежало. Пересевший на кухонный диван Хонджун листал «книгу» и время от времени вздыхал, а потом что-то быстро-быстро печатал на клавиатуре ноутбука или вырывал листы, чтобы после вклеить их куда-то в другое место, которое считал более подходящим. Он был настоящим художником — увлечённым и одарённым если и не талантом, то безоговорочной верой в собственную правоту. И разглядывая его, погружённого в работу, Уён с завистью подумал, что Хонджун, в отличие от него самого, точно смог бы преуспеть в любом деле, за которое бы ни взялся. — Хонджун-сси, а кем вы хотели стать, когда вырастете? Ответ не заставил себя долго ждать. — Парижским кутюрье. — Ого, круто, — протянул Уён. Он приоткрыл крышку уютно булькающего рагу и выключил плиту. — А почему передумали? — Я не передумал. Просто не получилось. — Хонджун издал короткий смешок и отложил «книгу» на столик. — Но, говоря вашими словами: зато теперь я могу кого-нибудь впечатлить своими превосходными навыками шитья. Может он и смеялся над этим, но в его голосе всё равно слышалась горечь. «Просто не получилось» — как нож гильотины, отрезавший его от мечты. — Что у вас с лицом, Уён-сси? Разочарованы? Или расстроены? — Скорее удивлён. — Уён выдавил неуверенную улыбку. — Вы производите впечатление человека, всегда добивающегося своих целей. Не ожидал услышать, что у вас в жизни что-то могло не получиться. — Ну не ставьте на мне крест. Кристиану Диору было сорок два года, когда он открыл свой модный дом, а Карлу Лагерфельду — пятьдесят. Не думаете, что у меня всё ещё впереди? (Хонджун произнёс это так, будто на самом деле мало верил в подобный счастливый финал). — Да, конечно. — Уён спрыгнул со стола и передвинул кастрюлю на холодную конфорку плиты. — Вы больше любите рагу густое или с бульоном? Оказавшись с Хонджуном за одним обеденным столом, он снова почувствовал себя неловко (хотя бы потому, что ел всегда с большим удовольствием и шумно, а это не приветствовалось в Европе), и даже начатая вторая бутылка пива не помогла избавить его от опасений, что рагу получилось невкусным или просто каким-то не таким, потому что в каждой семье его всегда готовили по-своему. А ему хотелось, чтобы Хонджуну обязательно понравилось. С замиранием сердца Уён смотрел, как тот ковыряется ложкой в тарелке, перекладывая с одного края на другой кусочки картофеля и сохранившие упругость обжаренные кубики Spam. По его лицу ничего не было понятно (кроме того, что ему стоило бы пораньше ложиться спать и поменьше работать). — Не переживайте, не отравлю, — с напускной небрежностью сказал Уён и запихнул полную ложку в рот. Показал пример. — Попробуйте, это рецепт моей мамы. Она придумала добавлять в рагу не мясо, а Spam: так выходило… — … дешевле, — закончил за него фразу Хонджун. — Моя мама готовила так же. Я был незапланированным ребёнком — вторым. Родителям пришлось несладко, чтобы вырастить нас с братом. — Понимаю: у меня самого двое братьев. Было время, мне приходилось донашивать одежду за старшим. — Уён привстал и разлил пиво по бокалам. — Мелкому повезло больше: у него теперь и комната своя есть, и шмоток полный шкаф. — Он вдруг услышал, как у Хонджуна урчит в животе, и с возмущением замычал. — Ешьте уже! Это вкусно! — Я верю вам. — Тот снова взялся за ложку. — Пахнет очень хорошо. Уже смелее Хонджун зачерпнул рагу, отправил в рот и долго задумчиво жевал, прежде чем проглотить. После упоминания о самом обычном детстве, Уён чуть расслабился (вряд ли Хонджун мог быть настолько же придирчивым в еде, как избалованный Ёсан), но всё равно не мог перестать ждать оценки. Он вглядывался в его лицо, пока тот ел ложку за ложкой, и старался обнаружить признаки того, что его аппетит — не простая вежливость, а признание того, что Уён на славу постарался. — Очень вкусно, Уён-сси, — сказал наконец Хонджун, съев добрую половину. — Готовите вы гораздо лучше, чем подбираете обувь. Его голос дрогнул в конце и надломился; отвлёкшийся на еду Уён сперва решил, что Хонджун случайно поперхнулся или как-то неудачно отхлебнул пиво. Но стиснув в руке ложку, тот глядел куда-то в пустоту влажными глазами. Крупные слёзы скапливались у него за веками, готовые вот-вот выйти из берегов и затопить собою всё вокруг. Уён так растерялся, что забыл про формальности: — Ты чего? Слишком остро? — Нет, я… — Хонджун разжал пальцы, и ложка со звоном ударилась о край тарелки. Первая слеза прочертила его щёку до самого подбородка, упала на стол. — Простите, кажется, я не могу это остановить. — Его лицо скривилось от невысказанного, затаённого горя, и он спрятал его за дрожащими руками. Раздался душераздирающий всхлип. — Знаете, я не был дома восемь лет. Хонджун плакал над рагу как ребёнок — навзрыд, а у Уёна внутри всё скрутило от своей собственной тоски: он вспомнил вдруг, что не видел маму уже целый год. Целый год не сидел с нею на уютной кухне и не помнил вкус её еды — особенный, ни с чем несравнимый; не спорил в шутку из-за какой-нибудь ерунды и не целовал в тёплую щёку перед уходом. Уён не представлял, что так скучает по всему этому, и не мог представить, что чувствовал бы, будь он вдали от дома целых восемь лет. Он поднялся с места и, обойдя стол, встал со сгорбившимся Хонджуном рядом, погладил его по вздрагивающей от рыданий спине, а потом и обнял за плечи (не такие уж и широкие и крепкие, если подумать). Держа его в своих объятиях, Уён молчал. Не столько из-за желания проявить тактичность, сколько из-за того, что попросту не знал, что сказать. Да и вряд ли Хонджун хотел услышать от него слова утешения и сочувствия; даже истинно искренние, они не смогли бы унять его тоски и исцелить нанесённые разлукой с семьёй раны. Вечер вышел удивительным, наполненным ощущением неловкой близости, возникшей между ними случайно. Уён пробыл в гостях до полуночи, слушал сбивчивые рассказы Хонджуна, похожие больше на исповедь, и в кои-то веки не перебивал. Даже вопросов почти не задавал, потому что ответы на них и так сыпались непрерывным потоком. На прощание Хонджун неожиданно обнял его — крепко, будто старался восполнить этим объятием годы тактильного голода, — и Уён щедро подарил ему своё тепло, стараясь не думать о том, как всё теперь изменится. Не могло не измениться. Домой пришлось возвращаться пешком, и Уён боялся, что Ёсан не дождётся его и ляжет спать, и ему некому будет обо всём рассказать. Но тот всё ещё работал, когда Уён отпер дверь своими ключами. — Напоминаю: твой босс обязан оплачивать тебе сверхурочные, — проворчал Ёсан, не отрываясь от ноутбука. — Держать тебя так долго в офисе незаконно, даже если ты иммигрант. Уён стащил ботинки, не развязывая шнурки, бросил куртку прямо на пол и прошагал в спальню. Старое вычурное кресло, купленное Ёсаном на одном из аукционов за бесценок, торшер с оранжевой бахромой на абажуре, дубовый книжный шкаф, забитый книгами предыдущих хозяев квартиры, широкая кровать. Ещё в самом начале Ёсан предлагал купить для Уёна матрас, но он всё отказывался, потому что не был уверен, что задержится в Париже надолго, а спать вместе было не так уж и плохо: напоминало о временах, когда они стажировались в компании развлечений и жили в одном общежитии, в котором постоянно не хватало на всех места. В тесноте, да не в обиде. Памятуя о том, что Ёсан бесится, когда на постель влезаешь в уличном, Уён присел на пол и положил подбородок на мягкий край кровати, как делают обычно просящие ласки большие собаки. Всю дорогу он думал, что его разорвёт на части, если он с кем-нибудь не поделится произошедшим в мельчайших подробностях, но голова опустела: холодный мартовский ветер выдул из неё всё, кроме одной единственной мысли, крутящейся теперь по кругу. — Ёсан, — позвал его Уён, чувствуя, как в носу щекочет, а веки чешутся. — Я очень хочу домой.

***

Рейс Париж-Инчхон задержали на сорок минут, и Уён успел съесть кимпаб из местного 7 Eleven, потрепаться с бывшими коллегами-репортёрами в зоне прилёта и попасться под ноги ненормальной фанатке, несущейся за каким-то очередным звёздным мальчиком и смотрящей в основном на него, а не по сторонам (в такие минуты он радовался, что не стал одним из этих вечно преследуемых юношей). Автоматические двери зала прилёта в очередной раз распахнулись и исторгли новую партию возвращенцев и туристов, которых легко было опознать по растерянно-восторженным лицам и снимающим всё подряд телефонам в руках. Многочисленные встречающие оттеснили Уёна в самый конец зала, и он нелепо подпрыгивал, стараясь увидеть хоть что-то поверх стены из голов и вздёрнутых вверх табличек гидов, собирающих свои группы для трансфера. Толпа редела, а вопли утихали, Уён понемногу пробирался к ограждению. Он не боялся пропустить Хонджуна — в случае чего, они договорились встретититься у третьего выхода, — но ему ужасно хотелось забрать его прямо отсюда, от дверей. К тому же, тот наверняка привёз с собой сто чемоданов одежды, и ему понадобится помощь, чтобы довезти их до парковки. — Bonjour, Уён! — услышал он откуда-то уже из-за спины и закрутился на месте волчком. — Я здесь! Он попросту не узнал его, поэтому и пропустил в общей массе прилетевших. Одетый во что-то мешковатое и чёрное, Хонджун выглядел как кто-то самый обычный, усреднённый. Как кто-то, кто не хочет быть обнаруженным. Специально для Уёна он приспустил на подбородок чёрную маску, но сразу же натянул обратно. — Скрываешься от кого-то? — спросил Уён и хихикнул, вспомнив, что тот однажды задал такой же вопрос ему. — Мне стоит начинать волноваться? Хонджун закатил глаза. Тоже, видно, не забыл тот разговор. — Просто не хотел попасть в объектив репортёров после 14 часов перелёта. — Он смерил Уёна оценивающим взглядом (потрёпанные кроссовки в очередной раз нанесли ему травму). — Ты же теперь знаменитость. Уён закатил глаза. Ну какая он, в самом деле, знаменитость? Его и в лицо-то толком никто не знал. — Да ну брось. Я писатель, а не айдол, меня не преследуют папарацци. — Он широко улыбнулся. — Только вот всякие редакторы из модных журналов обрывают телефон. Всё хотят поговорить со мной о тебе. Даже обидно немного. — Ты «ославил» моё имя на весь мир, пожинай теперь плоды, — проворчал Хонджун и поправил висящий на плече рюкзак (логотип прятался за прикреплённой сверху дорожной подушкой, но Уён почти был уверен, что рюкзак из коллекции Balmain, иначе и быть не могло). — Говоришь так, будто не видел рукопись раньше издательства. Ты сам позволил мне её напечатать! Всё так и было. Вернувшись из Парижа, Уён понял, что хочет всем поведать о той стороне глянца, о которой если и говорят, то только шепотом где-нибудь в гримёрках модных показов. Сначала он просто перенёс на бумагу всё то, о чём обычно рассказывал Ёсану вечерами за бутылкой пива: все дурацкие истории, которые с ним приключились в стенах Jalouse и за ними — на модных тусовках и съёмочных площадках. Уён не планировал писать целый роман. Сперва текст напоминал больше огромную статью, приправленную его чувством юмора и особенным непрофессиональным (и колючим) взглядом на индустрию. Он даже попробовал пристроить эту «простыню» в несколько журналов, с которыми сотрудничал до своего отъезда в Париж, но почти все письма с предложением вернулись со стерильными отказами. Почти, но не все. (Редактору того журнала Уён потом написал персональное «Спасибо» на последней странице своего романа). Получив совет превратить статью в самую настоящую книгу, Уён, как обычно, испугался. Кропотливой работы, неизвестности, вероятного провала. Он снова жил с родителями, потому что промотал все деньги, и зарабатывал тем, что собирал на местном автомобильном заводе детали двигателей. Многие бы посчитали его неудачником, но простая и стабильная работа, за которую в конце дня он получал свою честно заработанную копейку, дала Уёну ясность сознания и спокойствие, которых ему не хватало в пору его бесконечных гонок за свежими новостями. И он боялся, что очередная новая страсть разрушит до основания его едва получившую несущие стены жизнь. Оставит его вновь на руинах ни с чем. Уён промаялся пару недель, прогнозируя все возможные результаты любого принятого решения, но всё равно в итоге позвонил Ёсану, чтобы тот дал свою оценку (и заодно снял с него часть ответственности). Идея оказалась отличной хотя бы потому, что Ёсан выслушал его. Спокойно и без эмоций (не считая парочки ругательств, которыми он его пожурил за звонок в четыре часа утра). Закончив тараторить в нагревшуюся телефонную трубку, Уён почувствовал себя опустошенным в хорошем смысле этого слова и, наверное, уже тогда понял, что сделает это. Напишет роман и попробует его продать. — Не забудь спросить разрешения у бывшего босса, — дал ему ещё один ценный совет Ёсан. — Вдруг он не захочет, чтобы ты упоминал его в своих мемуарах. Он не стал писать Хонджуну сразу. Решил, что сначала закончит хотя бы черновик, а потом уже подумает, достойна ли получившаяся вещь того, чтобы быть представленной кому бы то ни было. К тому же, Уён боялся, что бросит книгу на полпути, как раньше бросал всё, за что бы ни брался. Но роман, росший в основном по ночам на родительской кухне и в вагонах метро на маршруте «дом-работа-дом», всё-таки смог увидеть свет. — Как я мог запретить тебе печататься? — Хонджун улыбнулся под маской. — У тебя же талант. Перевод на французский, конечно, чуть хуже передаёт твои шарм и чувство юмора, но, клянусь, почти у каждого сотрудника Jalouse припрятан экземпляр в тумбочке. — Он рассмеялся — звонко, по-мальчишески, и ещё сильнее растрепал волосы. — Ты бы видел какой был переполох, когда книга поступила в продажу во Франции, и стали выходить первые рецензии! Все считали, я должен подать на тебя в суд за неправомерное использование образа. Он никогда бы не подал на Уёна в суд, потому что был не только его первым читателем (даже Ёсан впервые увидел роман, когда тот уже вышел из печати в Корее), но и кем-то вроде консультанта. К сырой рукописи Хонджун отнёсся так же серьёзно, как и к своему журналу: он распечатывал листы и вносил правки и добавлял комментарии на полях красной пастой, а потом посылал Уёну сканы. Сначала они ругались из-за каждой буквы по электронной почте, но ко второму месяцу такой коммуникации Хонджун осатанел настолько, что согласился на телефонный разговор среди ночи (во время которого они неожиданно перешли не только на личности, но и на «ты»). И название «Дьявол носит Balmain» Хонджун придумал сам. И сам же подыскал издательство в Париже, готовое взяться за перевод и публикацию книги никому неизвестного автора. Всю дорогу он верил в Уёна так, как тот сам никогда в себя не верил. — Чтобы уплатить судебные издержки, мне пришлось бы продать свой спортивный велосипед и те дорогущие ботинки от Оливье. Хоть я их так больше ни разу и не надел… — Уён умолк. Он только сейчас обратил внимание, что рядом с Хонджуном нет башни из чемоданов и сумок. У него вообще ничего кроме рюкзака с собой не было. — Ты решил сэкономить деньги на багаже и отправил вещи транспортной компанией? Или просто забыл забрать их с ленты? — Non et non. — Хонджун мотнул головой. — Перед нашим с тобой интервью я планирую грандиозный шопинг в магазинах местных брендов. Надеюсь, ты составишь мне компанию: нужно будет снять экспериментальный контент для следующего номера Jalouse. Хочу запустить новую рубрику, где «звёздные» друзья подбирают друг другу одежду по своему вкусу. Уён скорчил кислую мину и застонал. Он вынудил Хонджуна приехать к нему в Сеул на портретное интервью исключительно затем, чтобы у того появился наконец повод вернуться домой хотя бы на неделю (а у Уёна — материал, который можно задорого продать в один из местных модных журналов). Они договорились, что обязательно проведут вместе пару дней, но он не предвидел чего-то вроде «грандиозного шопинга» ради контента. Хонджун должен был отдыхать — увидеться с семьёй и поесть маминой еды, — а не работать в две смены. — Ты неисправим, — сказал Уён. Он схватил Хонджуна за край толстовки и потянул к выходу, пока в зал не набежала новая партия встречающих. — Я велю твоей матери посадить тебя на цепь и никуда не выпускать. И будь уверен: она сделает это с огромным удовольствием. В аэропорт Уён приехал на специально арендованном для этого BMW, потому что не был уверен, что Хонджун согласится сесть в его старый Hyundai без нормального кондиционера, но тому, казалось, было всё равно: он больше был увлечён тем, что происходит снаружи, за окнами машины. Он прилип носом к стеклу и жадно разглядывал обновлённые за почти десять лет его отсутствия улицы. Город, который он помнил, больше не существовал, и Уён переживал, что ему не удастся почувствовать себя здесь снова своим, а не просто гостем, приехавшим на выходные. Однажды Хонджун рассказал, когда родители продали дом, в котором он вырос, он ещё долго не мог отделаться от ощущения, что в один миг стал человеком без корней. Без своего места и прошлого. — Хонджун, — позвал он его, когда остановился на светофоре перекрёстка, — как ты? Как себя чувствуешь? Тот обернулся к нему и широко улыбнулся. Глаза его поблёскивали от собравшихся слёз, а щёки горели живым румянцем. — Как дома.

21.10.2025